Никогда не умрем. 1990-е – на заре

Я до сих пор чуть ли не в мельчайших подробностях помню всю историю ее появления. Как мы долго копили деньги, в какую шкатулку их складывали (эта шкатулка жива до сих пор – матушка держит в ней какие-то древние документы). В первый месяц накопления родители отложили десятку, но эта сумма для хлипкого инженерского бюджета оказалась слишком большой, поэтому уже недели через две она превратилась в пятерку. Следующие несколько месяцев в мою кубышечку попадали только рубль-два, причем дискуссия о том, что я должен сделать ради получения магнитофона, нагнеталась и затейливо раскручивалась в регулярном формате.

Предки не испытывали и минимального желания тратить полторы-две сотни рублей на игрушку, которая – и в этом они были совершенно справедливо уверены – потянет за собой дополнительные и еще бульшие расходы. Ведь кассеты были заметно дороже пластинок. Чистая «МК-60» стоила порядка четырех рублей. С записью у спекулянтов-перекупов на вокзале в Мытищах (это было единственное место в ненавистном мне городе, куда я отправлялся с радостью) – уже десять рублей. Но проблема была в том, что продолжительность диска, как правило, составляла около сорока минут, поэтому – та-дам… на шестидесятиминутной «МК-60» вы получали либо два неполных альбома, либо один целиком, но с кучей шлака на оставшейся пленке.

Альтернативный вариант – импортные девяностоминутные кассеты. Однако их цены я не помню, потому что, по моим детским представлениям, она улетала куда-то в недостижимые небеса, выше Ту-134, под двадцать пять рублей. Воспитанный в советском марксистско-ленинском ценопонимании, я никак не мог себе представить, что в стране равных возможностей могут даже гипотетически существовать люди, способные отдать четвертной за кассету. Как же они, несчастные, будут жить оставшийся месяц?

Не помогал даже пример реально богатой семьи, который всегда был у меня перед глазами: дед Коля и тетя Полина (сестра моей бабушки; их обеих осенью 1941 года «излечили» от эпилепсии немецкие бомбардировки Москвы). Они жили в центре города Калинина, в роскошном доме с четырехметровыми потолками и туалетом размером с комнату. Но деду было глубоко за шестьдесят, он был генерал-майором, и я ни разу не заставал его за прослушиванием рок-музыки, хотя навещал довольно часто.

В гараже (да-да, гараж – еще один непременный признак богатства советского гражданина; у тебя может не быть автомобиля, но, если у тебя есть гараж, автомобиль уже не имеет никакого значения – твой авторитет непоколебим), так вот, в гараже стоял новенький «Москвич-412», за городом по весне открывался дачный сезон (по нашим временам – ничего особенного: щитовой домик на 12 сотках, но тогда – вопиющая латифундия); деду Коле – Николаю Никитичу – не составляло никакого труда в любой момент, смахнув пылинку с золотой генеральской звезды, купить кассету за двадцать пять рублей. Всё равно что моей маме, инженеру «почтового ящика»[12] в Мытищах, батон «Докторской» по два-двадцать[13]. Но дед кассеты не покупал, хотя получал со всеми надбавками, содержанием, пайком и бог весть еще какими благами, положенными орденоносному генералу (я случайно услышал в разговоре бабушек и месяц потом не мог заснуть в темноте) около шестисот рублей. Я повторю по слогам, чтобы вы лучше понимали: шес-ти-сот советских рублей. Конечно же, послереформенных, с уже отрубленными Хрущевым нулями, – на дворе, напомню, 80-е впрыгивают в 90-е.

Одна из самых передовых моделей предразвального СССР – цветной телевизор «Темп Ц-280Д», который мой папа, искренне гордясь собой, неимоверно многоходовыми комбинациями «достал» в кредит на год или два, стоил тогда семьсот пятьдесят пять рублей, а тут в месяц – чуть меньше. Естественно, юное пионерское сердечко забилось машиной Ван де Граафа[14].

Человек с такой зарплатой (больше явно только у Горбачева), безусловно, мог отдать «фиолетовую»[15] за любую кассету и даже за пару-тройку кассет в месяц, но, не знаю уж почему, рок-музыка деда ни с какого ракурса не интересовала (удивительно?!). В доме, кажется, и магнитофона не было. Проигрыватель какой-то и пластинки – помню, а магнитофона – нет. Хотя, может быть, мне его просто не включали. Впрочем, важно не наличие, а логические цепочки, которые я в своем возрасте строил, основываясь на незамысловатой подростковой логике. И все они упирались в неразрешимый тупик цифры «двадцать пять»: кто вообще покупает эти, мать их, девяностоминутные кассеты, если единственный известный мне богатый человек не слушает рок? Ну, реально, как тут уснешь?..

Хотя я отвлекся. Кассеты – это всё-таки потом, зло неминуемое, но воспоследствовавшее. Первый и куда более радикальный рубеж, который мне предстояло взять, – сам магнитофон. И просто так родители сдавать его не хотели, намереваясь «продать», как можно дороже. Само собой, началось всё традиционно строго (как и с ГДРовской железной дорогой, которую я так и не получил): с дневника лишь с двумя (щедрое милосердие, скорее напоминающее милое семейное издевательство) итоговыми «четверками» – по труду и физкультуре.

Достичь такой эволюции общеобразовательной мысли мне и тогда (и тем более сейчас) было абсолютно нереально. Да что там нереально: окончить четверть на «пятерки» – это как те самые шестьсот рублей деда Коли, – ну, разве что дети Горбачева смогут. Поэтому торг с родителями был, сами понимаете, сложный. Но я бился стойко, и, в конце концов, уж не помню как, условия заметно упростились. Однако процесс накопления стал чудовищно буксовать – хиленький ручеек трешек и пятерок никак не хотел превращаться в бурный «голубой поток» на тот момент пущенного в строй газопровода Уренгой – Помары – Ужгород, и на пороге сотни мы застряли окончательно.

Я уже начал терять веру в «разумное, доброе, вечное»[16], постепенно прощаясь с роком, как вдруг бабушка со своей скромной пенсии выдала какую-то совершенно фантастическую сумму – рублей двадцать или даже тридцать. Тут, на мое счастье, отец изобразил очередной этюд в алкогольно-развратных тонах, не вмещающийся в рамки лаконичного женского сознания. Поэтому назло ему матушка, получив то ли аванс, то ли зарплату, решительно взяла меня за руку, и мы отправились в ЦУМ.

Нам повезло. Мы попали на продажу свежедоставленных магнитофонов «Электроника-302-1» по сто сорок четыре рубчика. Обиженная неугомонным мужем женщина сразу повеселела – она явно думала, что оставит в Центральном универсальном магазине Советского Союза куда больше. Ее даже не расстроила очередь от прилавка до самого сердца нашей Родины – мы смиренно стояли почти до закрытия магазина, прежде чем кассовый аппарат протрещал нам свой противный, но в эти секунды как никогда мелодичный хрустящий напев.

Слизав эмоциональным взмахом выданный чек, я не мог поверить, что это, наконец, свершилось. «Электроника-302-1» (хотя, по большому счету, мне было всё равно, какой конкретно магнитофон мне купят, – я в них вообще не разбирался) отправилась в Перловку.

Разве такое можно забыть? Я помню, как будто это было вчера, запах холодного пластика корпуса (покупали точно зимой). Помню кассету Jethro Tull, выданную по классической советской привычке «в довесок»[17]. Тогда я еще не был знаком с творчеством этой группы, но, послушав, сразу понял, что мое; знали бы в Мосторге, какой бриллиант отдавали просто так, – по тем временам за эту кассету можно было выручить очень неплохие деньги. Помню усилие, с которым нажимались кнопки, помню регулятор громкости и записи, помню цвет – странный бордово-коричневый корпус (таким он мне казался, но я ж дальтоник) и серебристый динамик. Помню, как включал, как прикасался; как разглядывал магнитную головку, прежде никогда не виденную, и прокручивал пальцем резиновый приводной ролик. Резкий звук выстреливающей крышки, шум механизма привода, перематывающего кассеты… Красненький маячок включения в сеть, четкий рельеф трех декоративных полосок над надписью «Электроника-302-1», колкие направляющие штырьки в кассетном отсеке, тщетно болтающийся индикатор под прозрачным колпаком, гладкий пенал для батареек и подключающийся к нему контактный «хвост», боковую панельку для четырех выводов пятиштырьковых аудиоразъемов – это всё я тоже помню.

Зачем память сохранила эту, теперь абсолютно бессмысленную, информацию? Зачем она мне сейчас нужна? Чтобы лишний раз погоревать о безвозвратно отыгранном отрочестве? (Довольно неплохом отрочестве, надо сказать.) Об уже ушедших отце и бабушке, которая буквально через месяц – или даже раньше – купила мне шестидесятиминутную кассету с получасовыми огрызками альбомов Bad Майкла Джексона и True Blue Мадонны? При ее семидесятирублевой пенсии, после инвестиции в мой магнитофон, это было весьма опрометчиво, и я бесконечно благодарен ей за такой безрассудный поступок. Она так и умрет бессребреницей, ничего не накопив. А ее дочери будут годами спорить между собой, за чей счет поставить памятник, и в итоге сойдутся на том, что это должны сделать внуки.

Видите, тут за каждым поворотом открывается новый вираж, всё глубже погружая тебя в грусть о том, что когда-то было дорого и чего теперь уже нет. Отправляться в путешествие по этим печальным тропкам крайне опасно – запросто можно напиться, не дойдя до финиша, потерять разум в извечной русской хандре, усиливающейся прогрессирующей рефлексией. Но мы, Сереж, должны дойти, обязательно должны, чтобы окончательно разобраться с этими неотвратимыми 90-ми!

Сергей Косецкий (Kosyak)

Эка тебя пробрало. Но мы ведь и, правда, собрались тут не для грусти. Нам надо вспомнить всё максимально подробно, чтобы потом уже никто не смог это забыть или перекрасить в другие цвета. Как, помнишь, у Rolling Stones в Paint It Black: «No colors anymore I want them to turn black»[18].

Кстати, в Союзе эту песню впервые опубликовали, как мне кажется, в конце 80-х, когда у «Мелодии» стали появляться классные пластинки в серии «Архив популярной музыки». Первая ко мне попала с группой The Doors, называлась она «Зажги во мне огонь» (Light My Fire). На оборотной стороне конверта была интересная аннотация – сразу захотелось купить остальные издания! Я тусовался в магазине «Мелодия» на Маяковской и в итоге приобрел Creedence Clearwater Revival – название никак не мог перевести на русский, Led Zeppelin – Stairway to Heaven, несколько пластинок Rolling Stones. Среди них – Lady Jane, куда как раз и включили Paint it Black. Это было мощное проникновение в мир западной музыки!

По-моему, эти пластинки стоили тогда три рубля.

Михаил Калинин (Поэт)

Если быть точным, серия «Архив популярной музыки» (АПМ) появилась в 1988 году. Это не я такой умный (ну, или старый) – это «Википедия» подсказывает. С точки зрения сегодняшнего дня – совершенно беспардонное «пиратство». Причем ребята умудрились нагреть практически всех: само собой, исполнителей (они капиталисты, их не жалко), которые не получили ни копейки лицензионных отчислений, так еще и покупателей, поскольку им – а это сплошь классово близкие совграждане – пластинки продавались по три с половиной рубля как лицензионные. У «Мелодии» было четко: по два с половиной рубля шли диски отечественных исполнителей, а по три с половиной – зарубежных, поскольку один рубль из этой суммы как бы уходил «за бугор» на роялти. Но куда реально отправлялись деньги – мы не знаем. В лучшем случае – наверное, братской компартии, в худшем… Хотя что тут лучше, а что хуже – совсем неочевидно.

При этом ссылки на правообладателей и партнеров были далеко не на всех иностранных релизах «Мелодии». В АПМ их, кажется, вообще не было. Например, на конверте «Дорз» – да, вот так группу The Doors именовала «Мелодия» – проставлена весьма обтекаемая и довольно сомнительная благодарность некоему А. Шалобасову из Москвы, которому студия бьет нижайшие поклоны за предоставление записей из коллекции для «составления программы». Хм… Программы? Что они имели в виду?

Существовал ли в реальности товарищ Шалобасов – околомузыкальные хроники умалчивают. Так же как А. Белявцев и М. Гулин, тоже из Первопрестольной, которым меломаны СССР обязаны появлению на свет в этой же серии, например, диска Rolling Stones – «Игра с огнем» (Play with Fire). А Creedence Clearwater Revival вообще просто так издали и никого не поблагодарили: музыка – это, похоже, реально всенародное достояние, которым «Мелодия» без стеснения и зазрения совести делилась с населением одной шестой части суши абсолютно открыто. Однако в альтруизме фирму грамзаписи уличить не получится: апрелевские[19] дельцы не только брали деньги за свою продукцию, но и аккуратно ставили значок копирайта на каждое свое творение. Даже если оно было состряпано по мотивам «мелодий и ритмов зарубежной эстрады» без информирования авторов.

Чтобы лучше понять финансовый размах этого «благородного пиратства» (оно, если не ошибаюсь, называется «каперство» или «флибустьерство»), напомню, что официальный курс доллара к рублю был тогда в районе шестидесяти копеек. Естественно, по такому курсу инвалюту ты нигде купить не мог, и даже тем, кто работал за рубежом, зарплату платили в чеках «Внешпосылторга» (весьма туманного Всесоюзного объединения), у которых тоже был свой курс. Расплатиться ими можно было только в магазинах «Березка», окруженных, что неудивительно, стадами спекулянтов. «Березки» были крупицами манны небесной на грешной советской земле – в них имелось всё. Ну, то есть, вообще всё. Даже то, о существовании чего жители СССР в принципе не имели никакого понятия.

Лично для меня еще одним таким островком изобилия был Кремлевский дворец съездов (теперь он, кажется, просто Кремлевский дворец[20] – «съезды» стыдливо заретушировали). Я очень любил туда ходить с родителями на различные постановки, потому что там, в антрактах, продавали сущую невидаль – сок манго в жестяных банках. По-моему, кубинский (а откуда же еще?). Это было фантастически вкусно! Пройдет еще много лет, прежде чем я впервые увижу заморский плод «живьем». А разделывать его научусь только в совсем зрелом возрасте – в XXI веке. Но я опять отвлекся. Как же много мыслей в голове, воспоминаний, событий, переживаний… получится ли их хоть как-то успокоить стройной систематизацией?

А что касается «Мелодии» на Маяковской, Сереж, не знаю, насколько сеть торговых точек «Всесоюзной фирмы грампластинок» была сетью в современном понимании, но ты, по всей видимости, имеешь в виду магазин «Советская музыка» – именно он находился в районе метро «Маяковская» на Садовом кольце. Магазины «Мелодия» были на Калининском и Ленинском проспектах. Последний – рядом с метро «Октябрьская». Я туда особо не ездил, проезжая дальше до «Академической», где тоже располагался магазин пластинок. Я не помню, как он назывался, но в нем, в отличие от центровых, – «Академическая» тогда в рамках столицы казалась чуть ли не провинцией – выбор всегда был лучше, и народу всегда было меньше.

Timoha

К нам домой часто приезжали гости – и сослуживцы отца, и коллеги мамы. Мы жили практически в центре города, поэтому встречаться именно у нас удобно было всем: во-первых, проще собраться, а потом разъехаться по разным концам Москвы. Во-вторых, рядом находился гастроном, который работал чуть ли не до 21:00 – удивительная редкость для СССР, а также ресторан гостиницы «Украина», где люди затоваривались и в более позднее время. Ну и обязательные таксисты возле гостиницы – еще один бонус: у них всегда можно было прикупить бутылочку горячительного напитка.

Иногда сослуживец мамы приносил гитару и пел. Но происходило это нечасто, ведь приезжали к нам обычно после работы. Хотя музыка в доме звучала постоянно: проигрыватель виниловых пластинок десятилетиями оставался незаменимым в любой советской семье (и наша тут не исключение). Из дисков – в основном советская эстрада. Модель нашей «вертушки» не помню. Вероятно, даже не знал никогда. Меня это не слишком интересовало. Но послушать пластинки любил.

Маме очень нравилось творчество Аллы Пугачевой. Мне запомнился диск Юрия Антонова. Еще было несколько альбомов Владимира Семеновича Высоцкого. Вот это меня реально зацепило. Чуть позже «Мелодия» выпустила большую коллекцию песен Высоцкого (более десяти дисков), отец ездил в фирменный магазин на Калининском проспекте (благо рядом с домом) и покупал эти диски. По-моему, смогли всю серию собрать.

Я заслушивался песнями этого легендарного актера и барда. Мне кажется, ребенку слушать Высоцкого было даже интереснее, чем сейчас – взрослому. В детстве какие-то ассоциации и образы появлялись в голове, особенно, когда в песнях встречались незнакомые слова и приходилось додумывать, о чем идет речь.

Проигрыватель был и в школе. И на продленке нам часто включали музыку. Как раз там я познакомился с творчеством группы Herreys. Очень они мне понравились. Когда узнал, что в Москве пройдет их концерт, выпросил у мамы деньги на покупку билетов. Но случился конфуз. Из-за того что билетов в продаже оставалось совсем мало и выбор как таковой отсутствовал, я взял билеты на разные места, даже не рядом. Узнав об этом, мама сразу сдала их обратно в кассу (вот повезло кому-то!), и на концерт я не попал. Но привязанности к Herreys не потерял.

А потом у нас в семье появился кассетный магнитофон. Друг родителей работал в магазине «Березка». Иногда он, скажем так, «помогал» приобретать в этом магазине импортные товары за рубли, поскольку чеков «Внешпосылторга» у нас не было, и быть не могло (родители работали в «оборонке» и были «невыездными»[21]).

Так мы купили магнитофон Toshiba и несколько кассет (вроде бы Denon). Кто-то из знакомых записал на эти кассеты песни исполнителей, эмигрировавших в США, и у нас дома зазвучали Вилли Токарев, Михаил Шуфутинский, Любовь Успенская, Михаил Гулько и прочие.

У нас довольно быстро магнитофон стал полной заменой проигрывателю. Более того, гости гитару уже не приносили: слушали, как сейчас говорят, «русский шансон» и радовались жизни. Хотя я иногда всё-таки включал проигрыватель для себя, чтобы послушать Высоцкого.

Но вскоре дома стали появляться и кассеты с записями Владимира Семеновича, да еще и концертными, где он не только пел, но и общался с залом. Поэтому магнитофон было слушать и удобнее, и интереснее.

Чуть позже в той же «Березке» родители купили другой магнитофон – большущий двухкассетник Sharp. Он заметно подкорректировал семейный репертуар, привнеся записи Розенбаума и Modern Talking, Александра Малинина и Юрия Лозы, Майкла Джексона и «Машины времени» – друзья родителей записывали своих любимых артистов и делились с нами.

Потом уже мои друзья, прознав о двухкассетнике, стали обращаться с просьбой переписать им что-нибудь на кассету. Так я открыл для себя группы «Кино», «Наутилус Помпилиус» и «Любэ».

Про записи-перезаписи, кстати, есть интересная история. В 1990 году к моему крестному (пожилой театральный критик, жил в соседней квартире) пришли гости и попросили магнитофон. Мама была на работе, потому я позвонил ей, чтобы спросить разрешения. Она без проблем дала согласие, но, в свою очередь, попросила гостей записать нам то, что они будут слушать. Потому я отдал и магнитофон, и новенькую кассету Sony.

Вечером всё вернули в целости и сохранности. Но кассету обещали записать позже на качественной аппаратуре. И обещание свое выполнили. Да еще как! Друг моего крестного работал в Концертном зале гостиницы «Россия» и принес оттуда запись концерта Александра Градского, настоящего «живого» концерта, где звучали песни и диалог со зрителями. Как раз то, что я любил в записях Высоцкого.

Но это был не Высоцкий, а нечто иное. И это иное мне тоже очень понравилось. Хоть там и было много политизированных песен, которые я не особо понимал. Однако были они с юмором и вполне музыкальные. Я переслушивал этот концерт очень часто и с огромным удовольствием, пока не стер его с не менее огромным сожалением – в мою жизнь вошло новое музыкальное увлечение по имени Queen, и мне срочно понадобились кассеты, которые всё еще были в дефиците.

Произошло это в 1991 году, уже после смерти Фредди. Телеканал TV Chanel (или как-то так) в то время транслировал множество клипов, и как раз тогда видео Queen были особенно популярны, даже документалку про группу крутили. Мою башню сорвало. Я влюбился в Queen.

Мне достаточно быстро удалось записать все – или почти все – альбомы группы. Кассет катастрофически не хватало, поэтому ради Queen пришлось стереть «Кино» и «Наутилус» (помимо концерта Градского, о котором я до сих пор жалею). В итоге в моей музыкальной коллекции, которую я слушал почти круглосуточно, были только диски Queen – и больше ничего.

Сергей Косецкий (Kosyak)

У моего брата Шурика примерно в это же время появился крутой двухкассетник. Мы брали у друзей кассеты с иностранной музыкой и переписывали их себе, беспощадно стирая советскую эстраду, в которой не видели ни малейшей пользы.

Постепенно, заметно преуспев, стали заниматься склейкой и нарезками. Практически как у Уильяма Берроуза. И решили записать целый магнитоальбом психоделии. Играть ни на чем не умели, просто дергали струны гитары и вопили: «Это железо, это сталь!» В итоге вышло 90 минут шума и болтовни. Жалко, кассета не сохранилась до наших дней.

Продолжая тему музыки, – учился я тогда в английской спецшколе и пытался переводить как раз The Beatles. Песни у них достаточно простые, но текстов нигде не было, а на слух получалось всякое… У The Doors лирика оказалась еще сложнее. Правда, в конце 1990 года на «Горбушке» стали продаваться пластинки с текстами – вкладышами, напечатанными на матричном принтере. Я рассматривал их и пытался запомнить незнакомые слова. Тексты к рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда» я купил за десять рублей и долго учил их.

Мой разум чист сейчас, и видеть могу я, кудаТы людей приведешь.Миф с человека снять – узнать тебе пора,Чем обернется нам опасная игра.Ты начал верить в то, что слышишь о себе,Ты начал верить в то, что Бог сидит в тебе[22].

Много переводил. Запоем, с настоящим азартом! Но хотелось сочинять свое. В итоге с братом и сестрой приступили к детективу про сыщика. Стучали на печатной машинке всё лето. Назвали сей опус – «Изумрудный бриллиант».

«Ловкого следователя звали Зип Исидорович Омский. Он расследовал похищение Изумрудного бриллианта и отправился для этого в морской круиз. Вот немного его воспоминаний.

Зип Исидорович Омский:

“Пароход был длинным и казался коротким, как жизнь, полная непредвиденностей и сюрпризов. В нем было множество люков, отсеков и переходов – места для тех, кто оказался лишним на борту. Капитан Мордберг, мудрый и опытный моряк, сидел в винном погребе, где смешивались запахи старого вина и морской соли. Он рассеянно изучал список пассажиров, каждый из которых был как отдельная глава в истории этого необычного путешествия.

Пароход попытался причалить к берегу, его корпус тяжело скребеживал о каменные валы, и Зип, просочившись на берег, узнал о непонятном происшествии. Местный миллионер, известный в городе под псевдонимом Прошка Кузнец, нашел алмаз – камень необыкновенной красоты и чистоты, который мог принести ему несметные богатства.

Зип вошел в бар и остановился, увидев на стене пейзажную картину. Ее хитрость и неожиданность привлекли его внимание. Но в тот момент он был остановлен сценой хаоса: все стены казались перевернутыми, а официанты лежали на полу, удерживая светильники. Не зная, что делать, Зип решил сесть и попытаться восстановить спокойствие в своем сердце.

Вдруг в воздухе засверкал осколок сантехники – это был бриллиантовый изумруд, блестевший алмазным светом, который пронзительно сиял на фоне ямы. Это было нечто большее, чем просто странное совпадение, – это был поворотный момент, который изменил ход событий».

Antikot (Шурик)

Точно, точно! Прекрасно помню, как нас с тобой вштырило, и мы записали свой первый альбом This is Zhelezo. Делали из говна и палок, абсолютно не умея играть и петь. Какого компонента там было больше – неясно до сих пор. Впрочем, если сравнить с остальными деятелями той эпохи, – ничего удивительного. Все внезапно занялись тем, чего никогда не умели и о чем не имели ни малейшего представления. Родители ушли в торговлю; кто в лес, кто по грибы – кто во что горазд.

Саша (Староста)

Вот вы всё про музыку, а между прочим, 1990-й – четный и невисокосный. Значит, год чемпионата мира по футболу!

Очень его ждал. У меня первым был ЧМ-86, но мне было только девять лет, телика на даче не было, всего несколько матчей посмотрел у соседей поздними вечерами, с трудом разлепляя глаза. Остальное – слушая по «Маяку», и зачитывал «Советский спорт» и «Футбол-Хоккей», которые папа привозил в выходные.

А тут мы даже телевизор взяли напрокат – по-настоящему, в пункте проката. Я твердо был намерен посмотреть все пятьдесят два матча. Про наклейки «Панини» еще ничего не знал, а тетрадочку завел, все составы аккуратно переписал из «Футбола-Хоккея» и даже флажки нарисовал каждой из двадцати четырех стран (я уже лет пять плотно занимался футбольной статистикой).