Письма: 1888–1912

Дорогая Жаба, я не в силах изложить все те бесконечные вопросы, которые приходят на ум, когда я сажусь писать тебе, особенно учитывая, в какой ты сейчас компании. Остается лишь надеяться, что ты внимательнейшим образом фиксируешь и хранишь в памяти каждое слово, взгляд и жест. Сегодня ровно неделя, как ты уехала, но когда же ты вернешься? Возможно, прямо сейчас ты сидишь в доме моей старой доброй подруги – тетушки Хестер. Ах, Жаба, ты и впрямь привилегированное животное – иметь такую родню! Несса уже рассказала про Доротею? Как-то утром мы получили от нее две открытки. В одной она пишет: «Я намерена провести неделю в Лондоне, с 24 июня. Если мои кузины пожелают, я окажу им честь своим обществом»!!!!!!!! А в другой, помимо прочего, говорит: «Мы будем рады, если вы проведете лето рядом с нами в Уорбойс124 – вот только мы подумываем сменить название на Писгёрлс»!!!!! Она – это что-то с чем-то.

У самих нас новостей почти нет. Свадьба125 была довольно унылой: Эмми истерила, повсюду сновали Фрешфилды126, Ричи и прочие. Флоренс127 пришла с детьми. Тетя Мэри чуть с ума не сошла от радости. Наш нож для писем произвел успех, хотя им подарили еще четыре штуки! Сегодня днем у нас была латынь, а вчера – греческий. Передай Марни, что занятия восхитительны. Мы читали отрывок из «Апологии»128, а мисс Патер совершенно очаровательна, так что Марни просто обязана вернуться. Мы практически арендовали дом в Хантингдоне [Кембриджшир]. Пастор согласился на 9 гиней, осталось уладить детали.

Пусть так же и мысли мои

Найдут выраженье в словах.

(как гласит поэт129)

Мне надо как-то дождаться нашей встречи. Я постоянно думаю о тебе. Почему вы всегда едите в саду? Для нас это странно, и мы уже чуть ли не камин топим – настолько здесь холодно. Какие у Мадж порядки в доме? Она что-нибудь говорила о комнате на лестнице – той, что спальня кухарки? Боюсь, мой почерк становится неразборчивым: пальцы липнут друг к другу, я пользовалась клеем и теперь едва могу писать. Передай пламенный привет тетушке Хестер и дорогой Марни.

Всегда покорная, твоя Capra130

26: Эмме Воган

12 августа 1899 Приходской дом, Уорбойс, Хантингдоншир

(этого адреса достаточно)

Дорогая любимая Жаба,

сегодня утром мы получили письмо от Сьюзен Лашингтон. Она приедет в Хантингдон в понедельник около 12:30. Полагаю, кому-то из нас придется встретить ее на станции, а значит, мы вернемся домой к 13:30. Не знаю, когда приедешь ты (если вообще приедешь), но мы ждем тебя к обеду. Короче говоря, если нас вдруг не окажется дома, а вероятность этого особенно велика, если приедешь раньше 13:30, то не стесняйся и чувствуй себя как дома. Поплавай на плоскодонке, покорми морских чаек, загляни в конюшни, посмотри фотографии и займи любую из наших спален вместе со всем, что к ним прилагается. Боюсь, Сьюзен Лашингтон может немного нарушить наш распорядок, но, скорее всего, она будет распаковывать вещи, отдыхать и писать письма. К тому же она прелестное создание и мастерски играет на клавесине. Некоторые другие люди, то есть жабы, скользкие и противные ползучие существа, считают, что они тоже умеют играть – ну-ну!

Видишь, моя дорогая Жаба, этот ужасный климат еще не сломил мой дух. Подозреваю, что у вас с Марни есть свои тайные помыслы, раз вы так опорочили это место в наших глазах, или, быть может, вы просто слишком бездушны и лишены воображения, чтобы оценить его красоту. Поверь мне, Жабушка, я никогда не видела дома, сада или пейзажа, который нравился бы мне хоть вполовину так, как этот. Сент-Айвс не в счет. Вчера мы поехали на велосипедах в Хантингдон и навестили родственников [леди Стивен]. На обратном пути мы позабыли обо всех тяготах (а их было немало: мы с Нессой везли большие авоськи, доверху набитые дынями, и на каждом повороте они били нас по коленям), потому что любовались небом, окунаясь в него и впитывая. Настоящее небо видно только здесь. Мы больше не обитатели земли. Мы сотканы из облаков. Мы мечтатели и мистики, мы подобны фугам фисгармонии131. Ты читала «Ферму дожа»132 своей невестки? Она описывает очень похожие места и, как человек с подлинной художественной душой, восхищается ими. Теперь я буду судить о настоящей дружбе по тому, способен ли человек оценить Фенские болота133. Хочу читать о нем книги и писать сонеты весь день напролет. Это единственное место для покоя души и тела, для счастья, картофеля в сливках и прочих радостей жизни. Я превращаюсь в задумчивую олдернскую корову134. И ведь находятся же люди, которые считают это место скучным и неинтересным!!!!

Все это вырвалось из меня само собой. Я намеревалась писать коротко и по делу. Бедная Жаба, когда ты приедешь, я спрошу: «Ну что, ты прочла мое письмо?» – а ты признаешься, что начала в дороге и обязательно закончишь на обратном пути. Скажешь, что просто ждешь подходящего дождливого дня. Августа135 говорит, что это плохо сказывается на твоем зрении, а Марни телеграфировала: «Запрещаю тебе читать письма от Вирджинии». Сегодня я немного не в себе, ведь это самый жаркий день в моей жизни. Я прочла длинный роман: начала за завтраком, а закончила в четыре часа.

Пора пить чай (хвала небесам, как сказала бы Жабушка).

Мне очень жаль, что получилось такое длинное письмо, но я компенсирую это кратким содержанием и напишу его чернейшими чернилами.

Обнимаю дорогую Марни и всех своих племянниц и племянников.

Всегда твоя, Козлица

Ну расскажи же нам хоть что-то:

Мы жаждем новостей.

О, октябрь, октябрь,

Скорее бы ты прошел.

Цель этого письма – сказать, что в понедельник утром мы едем встречать Сьюзен Лашингтон и поэтому, возможно, опоздаем к твоему приезду, но в любом случае вернемся к обеду в 13:30. Не стесняйся и чувствуй себя как дома.

Все остальное – потом. Ждем новостей о некоем человеке и еще кое о ком.

Видишь, насколько эта бумага лучше твоей?

27: Эмме Воган

Понедельник, 11 сентября 1899 Приходской дом, Уорбойс [Хантингдоншир]

1 Вторник 12-е

2 Среда 13-е

3 Четверг 14-е

4 Пятница 15-е

5 Суббота 16-е

6 Воскресенье 17-е

7 Понедельник 18-е

8 Вторник 19-е

9 Среда 20-е

ЧЕТВЕРГ 21

Моя дорогая Жабушка,

видишь, насколько я преданное создание! Ценой многих часов и больших усилий я сдержала свое обещание. Я написала подробный рассказ о нашем великом происшествии136 и теперь жду от тебя очень милого письма с благодарностью. Понимаешь? Ты должна внимательно прочитать мой труд, не пропуская ни одного моего особенного словечка, а потом прислать свои замечания и смиренную благодарность. Я и впрямь ангел – никакое другое слово не описывает мой характер лучше. Возможно, почерк и покажется тебе корявым, но это от моего желания поделиться своей работой. Вчера было ужасно холодно, и я физически не могла писать аккуратно, но я сказала себе: «Нет, Жаба не должна больше ждать. Я закончу это к завтрашнему дню». Ну а ты, дорогая Жабушка, чем занималась? Были еще приступы, или ты уже здоровая жаба? Напиши мне письмо, полное мыслей: мне нравятся твои мысли, а не голые факты. Кстати, Несса рассказала тебе о длинном письме от Мадж? Она написала, что… – нет, я помню, что ты считаешь неправильным пересказывать чужие письма, поэтому не скажу больше ни слова, хотя, конечно, там были весьма интересные факты.

Завтра приедет дорогая Марни. У нас была безумная идея поехать в Или [в Кембриджшир] и на обратном пути подобрать Марни в Уилбертоне, но это сложно, так что мы, наверное, останемся дома. Рассказывать особо нечего, а рука уже очень устала после бесчисленных страниц, переписанных для тебя, поэтому прощаюсь.

И будь благоразумна. Моя работа строго конфиденциальна.

Всю прошлую неделю лило как из ведра – плоскодонка наполнилась дождевой водой, Адриан отпихнул ее к центру пруда, и теперь она болтается там, едва выступая над поверхностью, а если снова пойдет дождь, она точно утонет. И всем нам слишком лень ее спасать. Четверг на следующей неделе, моя дорогая Жаба! Ах, как я буду счастлива снова вернуться в Лондон. Хотя, признаться, время здесь пролетело удивительно быстро, и было не так плохо, как обычно. Честно говоря, я думаю, что это место невероятно очаровательно. Сегодня днем Несса и я отправились на долгую прогулку вдвоем по той самой дороге, где мы ехали в тот вечер, когда ты испугалась телеги с сеном. Мы шли и шли много миль, но не встретили ни единой живой души. Потом сели у обочины и болтали, это было просто божественно. Здесь уже осень, все листья пожелтели и т.д. Вот фотография, которую ты еще не видела. По-моему, изображение на ней напоминает одного древнего зверя [Джорджа?], которого я знаю.

Да, почерк ужасный, но я спешу, вот-вот придется зажигать свечу, а руки просто отваливаются; я вся закуталась и сижу в кресле, а вместо доски для письма использую старый кусок картона. Однако это великое произведение написано с такой образной утонченностью, какой могут похвастаться лишь очень немногие авторы. Ну ладно, не стану окончательно портить твое зрение. В нашу следующую встречу я в сопровождении собаки-поводыря и с зеленой повязкой на глазах буду стучать тростью по Глостер-роуд. А ты дашь мне пенни и скажешь: «Бедная старушка. Марни, посмотри, она ведь и правда похожа на ту старую Козу, которую мы знали». Передавай привет Вирджинии, Джону и Миллисент137, Мэриан [неизвестная] и всем моим дорогим друзьям. Пришли мне хоть немного сплетен. Они как вода для рыбы.

Твоя любящая Коза

Только ты, крошка – только ты, крошка (именно так сейчас во всех углах воркуют вечерние голубки)138.

28: Эмме Воган

19 апреля [1900] (День Примул139) Сент-Обин, 9, Хоув, Брайтон

Любимая Жабушка,

я была ужасно благодарна за твое письмо, но, ради всего святого, расскажи наконец историю о Мадж и телеграмме – мне не терпится ее услышать, а мое уныние необходимо развеять. Вчера утром в 8:15 древний зверь [Джордж Дакворт] уехал в Париж и, насколько я понимаю, пробудет там целую неделю. Я все глубже втягиваюсь в панцирь, как старая, почтенная, почти нелюдимая черепаха. Тоби сегодня здесь, но завтра утром уедет, и тогда я останусь наедине со своим Родителем [отцом]. Впрочем, у меня бесконечно много книг и еще греческий (передай Марни, что это мое великое утешение) – в общем, время летит, хотя мне, клянусь, кажется, будто прошла всего неделя с тех пор, как я видела свою бедную старую добрую Овчарку [Ванессу]. Вчера от нее пришла телеграмма (она благополучно добралась), но письма пока нет. Ее радует лишь мысль о Лувре, а в остальном она подавлена. Ты ведь знаешь Париж, моя дорогая Жаба? Что думаешь о нем? Если вдруг захочешь написать ей, вот адрес: отель «Сен-Ромен», ул. де Рош, Париж. О, моя милая Жаба, как же здесь отвратительно! Жарища, ни ветерка и ни малейшего признака весны – впрочем, это, наверное, лучше урагана. Вся округа кишит актрисами и другими женщинами всех мастей и сортов; мы гуляем по набережной, философствуем и глазеем на негров. Развлечения все те же, какие я помню с младенчества; ужасно хочется прокатиться на осле.

Фишеры повсюду, но они постепенно разъезжаются: Аделина и Уилли уже уехали, а теперь вот и Леттис с Гербертом тоже. Большинство Фишеров теперь испытывает к Леттис неприязнь. Говорят, она слишком болтлива, навязчива и лишена чувства юмора. Зато все обожают Джини и Джо, а младенец и вовсе повод для восторга. Бедняжка тетя Мэри выглядит как привидение. Она все для всех делает, бегает по разным делам, но никто, кроме Аделины, и не думает ей помогать. Что ж, полагаю, вы с сестрой уже вакцинированы и скоро унесетесь в далекие края. По словам Джека, в Италии сейчас просто великолепно: жара, все цветет, а небо синее, как… у меня кончились эпитеты – пускай метафорой будут чернила, которые в данный момент чудесного синего цвета, но, боюсь, когда ты получишь письмо, они станут тускло-серыми.

По-моему, новостей больше нет. Надеюсь, ты будешь ангелом и вскоре снова напишешь. Я в тоске, словно Гамлет, и мне остается только сидеть в одиночестве, читать или писать своей рептилии. По-моему, сестры – чересчур дорогое удовольствие (я собираюсь сказать это своей), но хуже всего то, что избавиться от них невозможно.

Милая, ты хоть представляешь, сколько пройдет месяцев, прежде чем мы снова увидимся. Как думаешь, у тебя к тому времени отрастет борода, а у меня – рога? Передавай привет Марни, о которой я постоянно думаю – один раз даже всплакнула. Надеюсь, Вер [Ишем] читает Теккерея140. Нет в моей голове более приятного образа, чем он, читающий и перечитывающий Теккерея, а между делом играющий на виолончели. Это возвращает меня в детство. Ему бы следовало писать письма, как Эдвард Фицджеральд141, тот самый, который перевел Омара Хайяма. У него ведь были похожие вкусы и еще гениальность.

Тоби требует чаю, так что прощай, моя милая болотная рептилия.

Всегда твоя, АВС

29: Джорджу Дакворту

Воскресенье [22 апреля 1900] Сент-Обин, 9, [Хоув, Сассекс]

Мой дорогой старый Чурбан.

Пора отправлять почту, поэтому черкну лишь пару строк, чтобы поблагодарить тебя за длинное и очень интересное письмо, а заодно сказать: нет ни малейшей причины возвращаться [из Парижа] во вторник, если хочешь остаться. Я уверена, что Несса действительно получает огромное удовольствие, да и возможность эту упускать нельзя. Конечно, я по ней скучаю, но один день ничего не решает, в конце концов, мы видимся каждый божий день. Так что не переживай – у меня все просто прекрасно, и отец тоже в полном порядке. Мы отлично ладим. Тетя Мэри велела ему не таскать меня на долгие прогулки, и вообще у нас тут покой да благодать.

Письма Нессы полны иступленного восторга. Боюсь только, как бы она не увлеклась настолько, чтобы не захотеть возвращаться. Не дай ей обручиться с каким-нибудь очаровательным французским маркизом: уверена, из него не выйдет толкового мужа. И не пускай ее в чересчур фривольные студии: темперамент у тамошних художников будь здоров, а у внешне сдержанной Нессы внутри бурлят настоящие вулканы.

Отец растянулся на диване и храпит, и это так раздражает, что я не могу связно писать. Слава богу, очухался (это вообще грамотно?) и собирается раскладывать пасьянс. Отцу явно нужно к дантисту. Может, напишешь ему и уговоришь?

По словам Джеральда, багаж Тоби так и не нашли. Джеральд и Джек провели здесь целый день. Джеральд все еще мучается с печенью – ему бы надо отдохнуть.

Дай знать, когда вы вернетесь. Вы сразу сюда поедете из Дувра или как? Здесь страшная жара и ни одного ветерка – совсем не похоже на Брайтон.

С любовью, Коза

30: Джорджу Дакворту

Четверг [26 апреля 1900] Сент-Обин, 9, Хоув [Сассекс]

Мой дорогой старый Чурбан,

я была очень удивлена, когда во вторник утром узнала, что уже вечером приедет Несса. Я-то была уверена, что увижу ее не раньше среды или четверга. Как ты можешь догадаться, я ужасно обрадовалась. Она, наверное, уже рассказала тебе обо всех своих приключениях. Какая же это удача – повстречать Гиббсов! Но отец пришел в ужас от того, что ты проводил ее аж до Кале. Сказал: «Да что же за безумства он вечно вытворяет!»

В общем, поездка выдалась чрезвычайно удачной. Выглядит Несса просто прекрасно; она до сих пор опьянена всем тем, что повидала и пережила. С самого ее приезда мы болтаем без умолку и все еще не наговорились. По ее словам, она чувствовала себя ребенком и на все смотрела по-детски. Похоже, картины засели у нее в голове – сплошь восторженные речи то о картинах, то о [неразборчиво], то о каком-то художнике, который ее невероятно заинтересовал. Все было очень интересно, особенно рассказы о еде! Попытки описать, на что это похоже, упираются в нехватку слов. Говорит, она больше никогда не сможет есть в обычном лондонском заведении. И я теперь только рада, что она поехала. Похоже, все было просто идеально, даже погода.

Твои зонтики от солнца произвели фурор. Тетя Мэри была искренне довольна, а для Бу твой подарок пришелся как нельзя кстати. Тетя Мэри уже пыталась заставить ее воспользоваться старым черным зонтом, но Бу назвала его безобразным и наотрез отказалась. Она в восторге от мысли, что у нее теперь настоящий парижский зонт, не такой, как у всех. Мой зелено-белый просто прелесть, обожаю его. Я тут встретила на набережной старичка с точно таким же – чувствую, этот зонт как раз под стать моему характеру. Второй тоже очень элегантный, даже слишком.

Уверена, мы еще долго будем вспоминать и обсуждать Париж. Я и представить себе не могла, что ей так понравится. Видимо, ты все организовал с величайшей тщательностью, как умеешь, и я тебе невероятно благодарна.

Интересно, успеет ли это письмо дойти до тебя вовремя. Со вчерашнего дня у нас холодно, ветрено и мерзко.

С любовью, Коза

31: Эмме Воган

[17? июня 1900] Гайд-парк-гейт, 22

Моя любимая Жабища,

Марни намекает, будто я взрастила в твоей душе одержимость, что меня чрезвычайно радует. Хотелось бы, чтобы эта одержимость, или что бы там ни было, подтолкнула тебя наконец написать мне. В нашей дружбе все первые шаги делала я, а это отнюдь не в моих принципах. Марни питает туманные надежды на письмо, но почта «возвращается, все возвращается и падает»142, а мне ничего не приходит. Хм. Угадай, кого я видела на прошлой неделе! Саму Маргарет [Мадж] Воган и старушку Сайм143. Я как раз сидела после завтрака и ждала возвращения Нессы с верховой прогулки, когда к дому подъехал экипаж (самый что ни на есть!), из которого и вышли эти две поразительные особы. Мне пришлось развлекать их в одиночку целых десять минут, в горле стоял ком – уж лучше погибнуть в бою с лордом Метьюэном144, чем снова пережить это! У меня едва хватило духу посмотреть в глаза Архи-Воганше, хотя она казалась очень счастливой и щебетала как сойка. У меня к тебе огромная претензия. Первое, что спросила Мадж, – слышала ли я о Уилле и Седберге (как это вообще пишется?)145. Я ответила, что нет, и тогда она начала рассказывать о том, что ты и, видимо, твоя соучастница [Марни?] полгода скрывали эту тайну, как две наседки – кладку. Конечно, я тебя не виню – о нет, – но раз ты считаешь скрытность столь ценной добродетелью, попробую и я ее проявить. Так интересно, что… – тут я себя останавливаю.

Что ж, моя дорогая Жабушка, встречи с этим пресловутым семейством у меня участились. Вчера мы с Тоби и отцом (с субботы по понедельник Несса уехала к Норманам, которых вы с Марни знаете, по крайней мере ты видела младшего У. Нормана146) пошли на садовую вечеринку к Эмме Уинкворт147. Там мы встретили сестер Патер, очень странно одетых, прямо как ангелы Боттичелли148. Я разговаривала с Кларой, как вдруг ко мне направилась высокая дама средних лет, одетая в голубое, в компании какого-то мужчинки149, похожего на бакалейщика. «Господи, кто это?» – подумала я, ведь эта дама явно собиралась пожать мне руку. Ну правда, я не сразу узнала в ней твою обожаемую Лотту! Она стала просто огромной. Такое телосложение я видела только у тех, кто нянчит младенцев – неужели все зашло так далеко?! Талия у нее чуть ли не под мышками, а ниже – сплошная масса. Честное слово. И лицо тоже изменилось, стало очень полное, с багровым оттенком. Это явно не к лучшему, и я бросаю вам с Марни вызов, как прихожанкам англиканской церкви: продолжайте твердить, что она красива. Даже ее глаза, прежде такие большие, печальные, загадочные, стали обычными, и за щеками их просто не видно. Печальное зрелище. К тому же она была молчалива, неподвижна, степенна, как дама среднего возраста, а от ее родства с великой и славной Мадж остался лишь голос. Кстати, Мадж сказала, что недавно разбирала гардероб Лотты, и все наряды там скучные, слишком чинные, а Лотта нынче считает, что раз она уже в возрасте, то надо носить только черное. Большая ошибка – я ей так и сказала. Представляешь эту фразу, сказанную голосом Мадж? С тех пор как я писала Марни, мы съездили в Кембридж на майскую неделю, и я впервые в жизни побывала на балу. Бал в Тринити, самый крупный. Мы приехали поздно, и веселье было уже в разгаре, а Тоби почти никого не знал, так что мы мало танцевали150. Там были Флоренс и Бу, Алиса Поллок151, Хью Беллы152 (если знаешь их, которых в «M.A.P.»153 окрестили «самыми блестящими собеседницами Лондона»; Тоби они очень понравились, и он им тоже) и прочие миловидные юные особы такого же толка – никакой милой старомодной тихой чудесной Жабы, одни кокетки и шумные, как скворцы, болтушки. Внешне Бу меня слегка разочаровала. Флоренс сделала ей укладку якобы в римском стиле – гладко, низко на затылке и с толстой сеткой, натянутой спереди и сзади. Лицо у нее тусклое, а так быть не должно; к тому же она отказывалась танцевать с «ужасными студентами» в манере, напомнившей мне твою. В итоге мы с Флоренс и Бу почти все время сидели на трибуне, откуда было видно танцующих, и нас никто не беспокоил. Флоренс мне очень нравится. Она истинная наследница наших любимых французских бабушек и прабабушек154. Монахиня (мисс Стивен) сказала, что своей манерой говорить Флоренс всегда напоминала ей тетю Джулию155, а еще ее красота может вскружить голову.

Боже, какое длинное письмо! Но сейчас утро воскресенья, я одна в комнате, рядом нет дорогой Овчарки [Ванессы], с которой можно поговорить, и я не могу удержаться, так что ты моя конфидентка. К слову об этом: как там твои швейцарские дела, приносят удовольствие? Почему, скажи на милость, вы оставили Италию (по словам Марни, навсегда) ради каких-то Альп? Ума не приложу. Подумать только, Жабушка, – оставить Италию! Тетя Мэри пишет, что после ссоры с Фанни Ноэль156 Эмми переболела во Флоренции дизентерией. «Моя дорогая Фанни, – как сказала тетя М., – отказалась ухаживать за Эммелин и вообще повела себя ужасно». Впрочем, Эмми уже идет на поправку и живет у тетушки под Флоренцией. По правде говоря, я сочувствую Фанни. Возиться с Эмми – еще то испытание. Я уже сто лет не видела Аделину, да и с практикой у меня застой. Зато латынь постепенно сдается, как будто я перехитрила эту грубую тварь, а вот греческий – мой хлеб и воздух, источник наслаждения. Ради всего святого, подстегни Марни – пусть снова берется за греческий. Как-то глупо получается – вскарабкаться на вершину и тут же скатиться вниз, словно глупый булыжник. Мои метафоры страдают из-за колоколов Сент-Мэри-Эбботс, все утро зазывающих прихожан.

Сейчас уже утро понедельника (я переняла у Марни привычку писать письма, когда находит вдохновение – правда, у меня нет ее божественного дара бросать одну мысль на полуслове и хвататься за совершенно другую – ее последнее письмо точно лоскутное одеяло). Вчера у нас ужинали Салли Нортон157 и профессор Нортон, ее отец. Мистер Нортон говорил со мной о греческом (по словам отца, он самый образованный и мудрый человек, а еще он приехал сюда как душеприказчик Рёскина158; настоятельно советовал мне читать переводы Софокла159 Эдварда Фицджеральда). Передай это Марни: по его словам, ничто так не передает дух Софокла, как эти переводы. Только что пришло письмо от Реции: она заглядывала к вам, но никого не застала. Тетя Мэри, кстати, пишет, что Эммелин и Реция подружились, и теперь надеется, что Реция приедет с Эмми в Англию и поживет [у Фишеров] на Второй авеню. Реция обещает приехать дней на десять.

Кошмарное письмо, но когда же ты, моя дорогая Жаба, вернешься и чем планируешь заниматься? Сент-Олбанс украшают, и теперь он весь в каких-то деревянных досках, взъерошенный.

Напиши мне и заставь Марни тоже написать. Передавай ей привет.

Твоя любящая Коза

Сегодня утром пришло письмо от Марни. Огромное ей спасибо. Среда.

32: Эмме и Маргарет Воган

Понедельник, 6 августа [1900] Фритэм-хаус, Линдхерст [Хэмпшир]

осталась всего неделя!!!!!!!!!!

Дорогие зверушки и кузины,

я просто обязана послать вам слова приветствия и добрых пожеланий, раз уж вы наконец-то вернулись домой, во всяком случае я надеюсь на это; полагаю, вы отплыли сегодня (в понедельник), но, боже мой, какой тяжелый путь вам предстоит проделать завтра, если, конечно, здешний ветер имеет отношение к тому, который в Ла-Манше! Я всей душой сочувствую вам. Впрочем, когда вы прочтете это письмо, все беды уже останутся позади, вы переоденетесь, распакуете чемоданы и утонете в креслах предков. Завидую вам, имеющим возможность вернуться в Англию, посмотреть на все свежим взглядом и впитать это с удвоенной силой. Я теперь просто обожаю деревню, по крайней мере эту, и вы тоже скоро полюбите ее, мои дорогие кузины.