Проект "Короли". Часть первая

— Я управляю западом. Ты должен управлять севером. Ты не справляешься.

Надзиратель открыл рот — и не нашёл слов.

— Значит, ты будешь казнён.

Он ударил быстро. Настолько быстро, что казалось: меч уже был в Надзирателе до удара.

Тот дёрнулся — и замер.

Полурослик посмотрел на меня, поднял меч… потом опустил.

— Пусть живёт, — сказал он сам себе. — Пусть думает, что победил. Так будет интереснее.

И ушёл, оставив мне чужую ложь вместо памяти.

Я очнулся спустя… не знаю сколько.

Надо мной было серое небо. Вокруг — тишина и развалины. Лагерь “Смерть” выглядел так, будто его разорвали изнутри: стены рухнули, вышки валялись, как сломанные кости.

Я сел и понял, что не помню половины того, что произошло.

Я помнил вход. Запах. Крики. Бой.

А дальше — пустота.

Я поднялся, шатаясь, и увидел рядом труп Надзирателя.

Он был разрезан на куски. Мой меч лежал рядом, весь в крови.

Меня трясло.

— Это… я?.. — прошептал я.

Ответа не было.

Но внутри меня поднялось странное чувство — почти облегчение: если Надзиратель мёртв, значит, Кутёж не сожгут.

Я заставил себя думать о деле. Среди обломков у края круга стоял железный подъёмный механизм — лагерный кран, которым поднимали клетки и таскали грузы. Я помнил, что искал его. Помнил цель, даже если не помнил путь.

Я отцепил тяжёлую рукоять, снял цепь, закрепил механизм на ремнях и потащил к выходу, как мог. Боль резала бок, но я шёл.

Когда я вышел из руин лагеря, ветер впервые за долгое время пах не гнилью, а просто сырой землёй.

Я повернул в сторону башни.

И пошёл домой.

Шестая глава

«Зов башни»

Я шёл к Кутежу не как герой и не как спаситель. Я шёл как человек, который выжил — и теперь тащит за собой железо, чужую кровь и собственную усталость.

Лагерь “Смерть” остался позади: развалины, вонючая пыль, горелые доски. Но запах не отпускал. Он въелся в доспехи, в ремни, в кожу. Казалось, даже дыхание стало пахнуть тем лагерем.

Рядом, на верёвках и цепях, волочился железный подъёмный механизм — лагерный кран. Я упрямо тянул его к деревне, потому что помнил цель. Помнил, что он нужен башне. Помнил это так ясно, будто кто-то вбил мысль в череп молотом.

А вот всё остальное… всё остальное вокруг этой мысли было туманом.

Иногда мне казалось, что я видел кого-то перед тем, как провалился в темноту. Чьё-то лицо. Повязку на глазу. Свет от меча — жаркий, как кузница. Я хватался за эти обрывки, как за нитки, но каждый раз они рвались.

Кутёж встретил меня так, как не должен встречать человек человека.

Ворота распахнулись, едва я показался на дороге. Крестьяне выбежали навстречу — кто босиком, кто в рваных лаптях, кто с детьми на руках. Они улыбались. Они плакали. Некоторые падали на колени, будто перед святыней.

— Вернулись!.. Живой!.. — кто-то кричал, не веря себе.

Я поднял ладонь, пытаясь остановить этот поток.

— Не сейчас. Потом… — выдохнул я. — Потом я зайду. Мне надо домой.

“Домой” прозвучало странно. У меня не было дома. Был только тронный зал и каменные стены, которые называли меня повелителем, хотя я всё ещё не привыкал к этому слову.

У ворот я задержался на секунду. Внутри зудела тревога — тёмная, неприятная.

— Скажите… — я заставил голос звучать ровно. — Никто не проходил здесь, пока меня не было? Никакой… странный человек? Воин?

Крестьяне переглянулись. Улыбки чуть погасли.

— Нет, господин… — ответил один, постарше других. — Но… был дым.

— Дым?

Меня кольнуло внутри.

Дым. Два часа. И пустота в голове.

— Понятно, — сказал я, хотя не понял ничего.

Я развернулся, потянул кран за собой и пошёл к телепортному узлу — к каменному кругу в стороне от дороги, где воздух всегда был холоднее, чем должен.

Сердце Башни отозвалось на шаг ещё до того, как я ступил в круг: где-то глубоко внутри меня дрогнул знакомый гул, и на мгновение мне показалось, что башня не ждёт — башня зовёт.

Я шагнул.

Мир сложился гармошкой, сжался в узкую точку — и развернулся обратно уже внутри камня.

Башня встретила меня пылью.

Пыль висела в воздухе светлыми полосами — как в старом доме, куда давно никто не заходил. Но под пылью чувствовалась жизнь: где-то скребли когти, где-то стучал металл, где-то далеко отдавалась тяжёлая работа.

Я вышел из телепорта — и увидел Гнарла.

Он стоял среди обвалившихся коридоров, окружённый слугами. Одни таскали камни, другие выносили мусор, третьи закрепляли подпорки. Башня, которую я оставил полуразрушенной, медленно собиралась обратно — как кость, которая срастается, если не мешать.

Гнарл заметил меня — и его единственный глаз сверкнул.

— Господин! — он подошёл ближе, и даже его хриплый голос звучал радостно. — Вы вернулись. Мы… мы успели открыть один из старых проходов.

Он указал жезлом на лестницу вниз. Из-под камней торчала арка, украшенная потемневшими знаками.

— Арена, — сказал он с такой гордостью, будто выкопал клад. — Прошу… как будет время… посетите её.

Я кивнул, но мысли уже цеплялись за другое.

— Гнарл. У ворот Кутежа был дым. Чёрный. Держался два часа. Ты знаешь, что это было?

Гнарл замер так резко, будто по нему ударили.

Его когти сжались на посохе.

— Простите, господин… — прошипел он. — Я знаю. Но… лучше вам не знать. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что имя иногда звучит громче меча, — глухо сказал он. — И потому что тот, кто ходит дымом… уничтожит вас в одно мгновение, если решит, что вы мешаете.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость — не на него, на себя. На эту пустоту в голове.

— Уже решил, — сказал я. — Он уже был рядом. Он уже сделал со мной что-то. И я даже не помню его лица.

Гнарл смотрел на меня долго. Потом выдохнул — тяжело, будто выпускал из груди яд.

— Хорошо. Слушайте внимательно.

Он подошёл ближе и заговорил тише — так, чтобы даже стены не подслушали.

— Это не человек, господин. И не демон. Это полурослик. И он… предатель. Вернее — часть одной старой предательской цепи.

Я наклонил голову.

— Говори.

*** История Гнарла о предателе ***

— Всё началось во время того проклятого похода, — сказал Гнарл. — Когда отряд “Молния” пришёл в башню и утопил её в крови.

Я помнил это. Я уже слышал о “Молнии”. О семи, которые ворвались и сломали прошлую власть.

Но теперь Гнарл говорил иначе — не как летописец, как свидетель, которому до сих пор больно.

— Вы спрашивали, как они вошли так быстро, — продолжил он. — Как открылись ворота, которые держались веками. Как они нашли слабое место.

Он ударил посохом по камню — и пыль сыпанула вниз.

— У прошлого повелителя был шут. Виктор. Он смешил зал даже тогда, когда зал хотел резни. Он… делал так, что страх казался меньше.

Я напрягся. Имя Виктор уже было знакомым — в старых историях он звучал как нож в спину.

— Виктор был не один, — Гнарл прищурился. — У него был брат. Старший. Сильнее. И куда более опасный.

— Одноглазый? — вырвалось у меня само.

Гнарл вздрогнул.

— Да, — прошептал он. — Одноглазый. Рыцарь с огненным мечом. Гордыня, которая ходит по земле.

Я почувствовал, как складываются куски: повязка на глазу, жар от меча, обрывок памяти…

— Он дружил с Мэлвином, — продолжил Гнарл. — Слишком тесно. Слишком давно. И когда “Молния” решила ударить по башне… именно он уговорил Виктора открыть ворота. Уговорил, продавив самым простым: “Если ты не поможешь — я погибну. И ты тоже”.

Гнарл скривился, будто проглотил металл.

— Виктор выбрал брата. И открыл.

— Значит… Виктор сейчас с Мэлвином?

— Да, — кивнул Гнарл. — Виктор стал его правой рукой. Предатель живёт среди людей, носит улыбки и шутки, а пальцы у него всё равно в крови.

Я сжал кулаки.

— Но дым у ворот… это был не Виктор.

— Нет, — прошептал Гнарл. — Это был Одноглазый.

Меня пробрало холодом.

— Тогда скажи мне: как он… как он отключил меня? Я ведь видел его. Я уверен.

Гнарл отвёл взгляд.

— Камень Забвения, — сказал он. — Одноразовый. Редкий. Он разрушился при применении. Но память вырвал — как зуб.

Я вдохнул — и воздух в башне показался слишком сухим.

— И он мог убить меня, — тихо сказал я. — Но не убил.

Гнарл медленно кивнул.

— Именно это меня пугает.

Мы молчали. Башня шумела вокруг — скрипела, копала, жила.

А потом я сказал:

— Хорошо. В следующий раз я не позволю ему исчезнуть дымом. Я догоню. И узнаю, зачем он оставил меня живым.

Гнарл кивнул, но в его глазу было не согласие — тревога.

— Тогда вам нужна сила. И… память мышц.

Он взглянул на лестницу вниз.

— Арена.

Я спустился в катакомбы один.

С каждым шагом вниз воздух становился холоднее, как вода в колодце. Камень под ногами был гладкий — будто по нему ходили веками. И чем ниже я опускался, тем сильнее чувствовал: башня действительно зовёт.

Не словами.

Гулом.

Я вошёл в огромный зал — и остановился.

Арена была больше, чем я ожидал. По краям поднимались трибуны — каменные, тёмные, выеденные временем. На них были места… для моих слуг. Для тех, кого я ещё не видел. Для тех, кого башня помнит лучше меня.

В центре стоял камень. Тот самый таинственный камень, о котором говорил Гнарл: гладкий, чёрный, будто ночь в форме алтаря.

Я подошёл.

И камень заговорил.

Голос был грубый, металлический — словно говорила не сущность, а механизм.

— Приветствую на арене. Новая единица зафиксирована. Назовите имя для идентификации.

Я замер.

Имя.

Я мог сказать: “Николаус”. Я мог сказать: “повелитель”. Но в горле вдруг встал другой звук — старый, чужой, из другого мира.

— Двести шестьдесят первый, — сказал я. И тут же поправился: — Я… рыцарь.

Камень помолчал долю секунды.

— Идентификатор принят: 261. Добро пожаловать. Выберите противника. Победа фиксируется только после устранения цели.

По коже прошла дрожь. “Идентификатор”. Как в проекте. Как на табло. Как будто номер преследует меня не по миру — по судьбе.

Перед глазами вспыхнул список — будто высеченный светом на воздухе:

Надзиратель.

Отряд “Мародёра”.

Огненный отряд Александра.

Лотус-Фиготус.

Я усмехнулся — горько.

Башня предлагала мне не тренировку. Башня предлагала мне пережить всё заново. Переварить. Принять.

Я вдохнул.

— Мой первый противник… отряд “Мародёра”.

Камень ушёл вниз, как будто провалился в землю.

И тишина сменилась шагами.

Значок первый: “Мародёры”

Трое полуросликов возникли впереди — не вышли, не вошли. Просто появились, будто их выдернули из воспоминания.

Я узнал их сразу: короткие мечи, наглые лица, привычка стоять так, будто хозяева мира.

— О! Какие люди… рыцарь! — крикнул один, ухмыляясь.

Они говорили — и в словах было слишком много живого. Не куклы. Не тени. Почти настоящие.

— Вы же мёртвые, — сказал я глухо.

— А ты живой, — засмеялся главарь. — Исправим.

Они рванулись.

Я принял двух на меч — металл звякнул, искры брызнули. Но третий ушёл мне за спину и воткнул клинок между пластин. Острая боль прожгла поясницу. Я пошатнулся, опустился на колено.

И в этот миг мне стало ясно: арена не щадит. Это не сон. Это удар по телу, по рефлексам, по страху.

Полурослики подошли ближе — добивать.

Я собрал остатки сил и рванулся вперёд всем телом, как тараном. Сбил одного, ударил гардой второго, третьего ткнул клинком в горло.

Минуты потекли густо, как кровь.

Когда последний упал, камень в центре снова поднялся.

— Победа зафиксирована. 261 получает первый значок “Зла”. Продолжить?

Передо мной вспыхнула эмблема — золотая рамка, внутри три маленькие фигуры, внизу надпись: Отряд “Мародёра”.

Я протянул руку — значок обжёг пальцы и растворился, уходя в систему. В списке напротив “Мародёра” остался слабый свет.

Сохраняется… значит, накапливается.

И башня, как будто читая мысль, дала мне обещание — без слов: дойди до конца, получишь оружие.

Я сглотнул.

— Лотус-Фиготус.

Значок второй: “Лотус-Фиготус”

Впереди появился горшок. В горшке — маленький цветок. Невинный на вид.

И он запел.

Сладко. Нежно. Так, что у человека должны были закрыться глаза. Но я уже слышал эту мелодию в мире людей. И знал, что за ней идёт.

Я сделал шаг — песня стелилась по камню, как туман. Ещё шаг — и ничего.

На меня она не действовала.

Я наклонился, взял горшок двумя руками и раздавил его о землю. Цветок хрустнул — как кость.

Голос арены прозвучал ровно:

— Победа зафиксирована. 261 получает второй значок “Зла”. Продолжить?

Значок вспыхнул — рамка, цветок, надпись: Лотус-Фиготус.

Он исчез так же, как первый.

Я поднял взгляд на список.

Оставалось два имени.

И одно из них пахло огнём.

— Огненный отряд Александра.

Значок третий: “Огненный отряд Александра”

Камень снова ушёл вниз.

И воздух впереди дрогнул — как над костром.

Появились они: несколько фигур, а среди них — Александр. Даже в тени арены от него шёл жар, будто он носил внутри печь.

— Хм… и где это мы, Саша? — спросил один из его людей.

Александр смотрел на меня — долго, оценивающе.

— Пока не знаю, — ответил он. — Но вижу врага.

— Вы на моей арене, — сказал я. — И вы умрёте.

Александр усмехнулся.

— Жаль. Всё будет по-другому.

Они пошли в атаку.

Я держал удар за ударом, отсекал, бил, отходил, снова бил. Их было много — но они были хуже организованы, чем полурослики у ворот лагеря. Им мешала самоуверенность.

Я почти победил, когда понял, что Александр пропал из поля зрения.

И в спину ударило пламя.

Огненный шар разорвал воздух, швырнул меня в стену. Я ударился о камень и сплюнул кровью.

Но когда я поднялся — его отряд уже лежал.

Остался только он.

Я бросился и вцепился в шанс — выбил баланс, сбил его на колено, прижал мечом к горлу.

— Скажи мне про полурослика… брата Виктора, — процедил я.

Александр замер. Затем его глаза расширились.

— Что? Ты знаешь Одноглазого?

Имя ударило по нервам.

— Нет… — сказал я. — Но теперь знаю.

Александр засмеялся — хрипло.

— Ты даже не понимаешь, кого злишь.

— Кто он?

— Тебе не жить, если перейдёшь ему дорогу, тварь, — прошипел Александр и плюнул мне в лицо.

Я вытер слюну рукавом.

— Посмотрим.

И добил его.

Камень поднялся.

— Победа зафиксирована. 261 получает третий значок “Зла”. Продолжить?

Значок вспыхнул: Огненный отряд Александра.

Три собраны.

Остался последний.

И самый личный.

— Надзиратель.

Значок четвёртый: “Надзиратель”

Он появился не как остальные.

Не сразу.

Сначала воздух потемнел, как будто кто-то накинул на арену грязный мешок.

Потом шаги — мягкие, тяжёлые.

И он вышел.

Надзиратель лагеря “Смерть” улыбался так широко, будто арена была праздником.

— Рад, что судьба дала мне шанс поквитаться с тобой, — сказал он. — Из-за тебя меня убил мой друг…

Меня передёрнуло.

— Постой, — сказал я быстро. — Я знаю про Одноглазого.

Надзиратель дёрнул бровью.

— Откуда?

— Александр сказал. Но я не понимаю… почему ты так его уважаешь? Он такой же полурослик, как ты.

Надзиратель усмехнулся — и пошёл на меня без оружия.

— Он не простой, — сказал он. — У него козыри в рукавах. Он может в одиночку уничтожить весь мир.

Я сделал выпад — и понял, что медленнее.

Слишком медленнее.

Надзиратель ослепительно быстро бросил мне в лицо пыль — и выбил меч из рук. Я отлетел в сторону, ударился плечом о камень.

Он поднял мой меч.

— Наконец-то с оружием. Я верну тебе должок.

Я попытался подняться, но он уже бил — кулаком, ногой, по рёбрам, по животу. Мой мир сузился до боли и звона.

Когда он устал, я рванулся к мечу, схватил — и кинул, как копьё.

Промах.

Он поймал меч в воздухе.

— Старайся лучше… — сказал он.

И в этот миг я прыгнул.

Не красиво. Не героически. Как зверь.

Лезвие вошло ему в грудь.

Надзиратель вскрикнул и рухнул.

Камень поднялся в последний раз.

— Победа зафиксирована. 261 получает четвёртый значок “Зла”. Противники исчерпаны. Вы можете покинуть арену.

Значок вспыхнул — и исчез в списке, как остальные.

Я сел на камень арены и долго дышал, глядя в пустоту.

Четыре победы.

Четыре печати.

И ни одной настоящей памяти о том, что произошло тогда — у лагеря, в дыму.

Я поднялся и пошёл обратно наверх.

Потому что башня звала дальше.

И потому что где-то там, за её стенами, Одноглазый уже мог знать: я произнёс его имя — и не умер.

Пока.

Седьмая глава

«Деревня Кутеж и восток»

Я вышел из тронного зала и на секунду задержался у каменного проёма телепорта. Башня ещё дышала пылью и свежей работой: где-то скребли когти слуг, где-то глухо падал камень, где-то стонала балка, вставая на место. Сердце Башни — то живое чёрное ядро — било ровно, как будто отсчитывало мне время.

Но меня тянуло наружу.

Я слишком многое не знал. Слишком многое не помнил. И один вопрос жёг сильнее остальных: кто был тот “дым” у ворот Кутежа и почему от него в моей голове осталось только пустое место.

Я шагнул в круг — и мир моргнул.

Через час дороги я снова увидел деревню: знакомые деревянные стены, ров с мутной водой и ворота, у которых всегда пахло сыростью и страхом. Только теперь у ворот стояла толпа — не с луками, как в первый раз, а с руками, поднятыми вверх.

— Он пришёл! Он вернулся! — кричали люди так, будто кричать — единственный способ убедить себя, что это правда.

Я остановился в десяти шагах. Не потому что испугался. Потому что… не знал, как принимать чужую радость, если внутри всё ещё пахнет лагерем “Смерть”.

— Спасибо вам! — вопили крестьяне. — Спасибо, что вернули наших домой! Вы наш герой!

Слово герой ударило в уши неприятным звоном.

— Я благодарен за ваши слова, — сказал я громче, чтобы перекрыть шум. — Но вы обещали мне не благодарности. Вы обещали информацию.

Толпа чуть стихла. Один мужчина, тот самый, что когда-то открывал мне ворота и дрожал так, будто держал не лук, а приговор, торопливо кивнул:

— Конечно, конечно! Открывайте ворота! Север безопасен. Пусть рыцарь поговорит с нашим главой — с Кириллом!

Ворота распахнулись, и я впервые увидел Кутёж не как крепость, а как дом: люди ходили с вёдрами, чинили крыши, ругались у колодца, дети носились между сараями. Всё было “нормально”… если не считать одной детали — едой здесь не пахло. Пахло перегоревшим маслом, кислой брагой и пустыми котлами.

Справа от меня, у забора, собралась группа мужчин. Они яростно спорили с пожилым стариком — седым, сухим, с лицом, которое словно привыкло принимать удары. Старик держался ровно, но его пальцы дрожали, когда он опирался на палку.

— Хватит кормить нас обещаниями! — рычал один из крестьян. — В этом месяце еды снова не будет! Сколько нам терпеть это безумие?!

Старик прищурился:

— Может, ты хочешь выйти против Мэлвина Толстопуза?

— Ты наш глава, Кирилл! — выкрикнул тот же мужчина, и толпа загудела. — В деревне нет еды! Мы не можем жить одной выпивкой! Реши проблему — или мы скинем тебя и выберем нового!

Кто-то засмеялся — злым, усталым смехом. Кто-то плюнул в землю.

Кирилл выдохнул, будто ему пришлось проглотить чужую гордость.

— Я пытаюсь удержать нас живыми, — сказал он. — Если бы появился герой, который пойдёт против Мэлвина… тогда нам не пришлось бы пить, чтобы забывать, что мы голодны.

— Герой? — мужчина фыркнул. — Ты всё ещё веришь в сказки? Никто не придёт, старик!

Толпа уже начинала смеяться — и тут к Кириллу подбежал запыхавшийся парень.

— Кирилл! Там… рыцарь! Тот самый! Он освободил людей из лагеря “Смерть”. Он здесь!

Смех оборвался, как перерезанная нитка.

Кирилл медленно поднял голову и громко сказал:

— Зови его сюда. Пусть все увидят героя.

Я не стал ждать, пока меня “позовут”. Я просто вышел вперёд.

Сначала меня заметили двое. Потом — все.

Тишина прокатилась по двору, и в этой тишине я слышал, как скрипит кожа на моих ремнях.

Кирилл посмотрел на меня внимательно и представился:

— Я главный в деревне Кутёж. Меня зовут Кирилл.

Я сжал его ладонь.

— Зовите меня… 261.

— Ты кто ещё такой? — буркнул бунтарь из толпы, не желая отпускать злость.

— Тот, кто уничтожил лагерь “Смерть” и вывел ваших людей, — ответил я.

Мужчина замер, будто его ударили.

— Значит… это правда… — прошептал кто-то.

Кирилл улыбнулся и поднял руки:

— Вот кто вернёт нам еду! Наш великий герой!

Толпа взревела от счастья так быстро, будто минуту назад не собиралась свергать этого старика.

Я открыл рот, чтобы сказать: “Я не обещал”, — но закрыл.

Иногда людям нужна не правда. Иногда им нужна опора.

Кирилл наклонился ко мне и тихо предложил:

— Пойдём в бар. Там спокойнее. И если ты хочешь информацию — получишь её без крика.

Я согласился.

Бар был низкий, тёмный, пахнущий кислой выпивкой и копчёной пустотой. На стенах висели старые кружки, будто трофеи бедности. За стойкой стояла бочка — не для красоты, а потому что в бочке здесь больше смысла, чем в хлебнице.

Кирилл уселся напротив и посмотрел прямо.

— За спасение наших… какую информацию ты хотел?

— Мне нужно знать, что вокруг деревни, — сказал я. — Запад. Юг. Восток. И… да, нужна работа. Но не за деньги.

Кирилл хмыкнул.

— Ха. Ты мне нравишься. Хорошо. Коротко и по делу.

Он поднял палец.

— Север — это был лагерь “Смерть”. Ты его уничтожил, и север стал… хотя бы на время… свободным.

Второй палец.

— Запад. Там две беды. Первая — древний эльфийский лес. Когда-то он был живым. Потом кто-то вырезал эльфов — до последнего — и лес стал чужим. Там теперь чудовища. Я не хожу туда и другим не советую.

Третий палец.

— Вторая беда Запада — кузница на холме, примерно в километре отсюда. Там куют оружие полурослики. Их патруль ходит рядом, и каждый, кто приближался, либо исчезал, либо возвращался без языка. Говорят… — Кирилл понизил голос, — что рядом крутится Одноглазый. Не всегда. Но достаточно, чтобы это место стало проклятым.

Я напрягся.

— Одноглазый… живёт там?

— Я не знаю, “живёт” ли он, — Кирилл криво усмехнулся. — Такие не живут, они ходят. Но да, его видели возле кузницы.

Он выдохнул и поднял четвёртый палец.

— Юг. Там замок. Старый, средневековый, пустой… но не пустой. Ночью оттуда слышны крики. Иногда — смех. Иногда — шаги. Считай, что там живут привидения. Или что-то хуже.

Пятый палец.

— Восток. Восток я ненавижу больше всего. Потому что там, в холмах, в норе, сидит Мэлвин Толстопуз. Туда уходит наша еда. Всё зерно, всё мясо, всё… что остаётся.