Космическая одиссея Эфира

— Делай, — тихо сказал он. — Мы слушаем.

Послышался глубокий, дрожащий вдох.

— Мой отец… он не был злым. Он был сломанным. Война, потом работа на вредном производстве… Он пил. И когда пил, становился жестоким. Не избивал, нет… Он унижал. Постоянно. Говорил, что из меня ничего не выйдет, что я криворукий, тупой. Что я никогда не сравняюсь с ним, настоящим мужчиной. — Голос Волкова срывался, но он продолжал. — Я его боялся. И ненавидел. И в то же время… хотел, чтобы он наконец сказал, что я чего-то стою. Он умер, когда я поступал в академию. Не сказал. И я… я всё время ношу это в себе. Этот страх, что я действительно никчёмный. Что мои двигатели развалятся, потому что я где-то ошибся, просмотрел. Что я подведу всех. Вот что туман показывал мне. Моего отца, который говорит мне всё это снова и снова.

На мостике было тихо. Чижова смотрела в пол, её глаза были полны слёз. Семёнов снял очки и закрыл лицо рукой.

— Спасибо, что поделился, Дмитрий, — тихо сказала Орлова на связи. Её голос тоже дрожал.

— И что? — спросил Горский, обращаясь больше к Семёнову. — Изменения?

Учёный посмотрел на показания.

— Энцефалограмма Дмитрия… пики страха и тревоги снизились. Остаётся грусть, но… это другое. А внешнее поле… в секторе лазарета активность действительно немного спала. Незначительно, но факт.

— Работает? — с надеждой спросила Чижова.

— Слишком рано говорить, — осторожно ответил Семёнов. — Но… направление мысли верное. Туман реагирует на актуальную, острую эмоцию. Принятие, проживание травмы — это процесс, который снимает остроту.

— Тогда я… — начала Чижова и замолчала, сжав губы.

— Не надо насильно, Марина, — сказал Горский. — Это должен быть твой выбор.

— Нет, надо, — она резко встряхнула головой. — Если это поможет кораблю. Я… на втором курсе академии была учебная авария. Старый челнок. Отказал двигатель. Мы падали. Пилот, мой наставник… он взял управление на себя, выровнял падение, но сам получил несовместимые травмы. Умер через час. А я… я была в шоке. И потом все говорили, что если бы я действовала быстрее, если бы не растерялась… может, он бы выжил. Я не знаю, правда это или нет. Но я всегда чувствовала вину. И страх — страх снова оказаться не на высоте, подвести. Туман показал мне тот самый челнок. И его… лицо.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Это не твоя вина, Марина, — твёрдо сказал Горский. — Ты была курсантом. Это был несчастный случай.

— Знаю. Головой знаю. А вот здесь… — она ткнула пальцем в грудь. — Здесь до сих пор ноюще болит. Может, теперь… полегчает.

Семёнов наблюдал за данными.

— Активность в её секторе… стабилизируется. Эмоциональный фон становится ровнее.

— Командир, — раздался голос Орловой. — Анна в сознании. Она слышала. Она… хочет попробовать.

Через несколько минут слабый, но чистый голос Зайцевой прозвучал в общем канале:

— Мой брат Сергей… он был старше. Мы вместе увлекались астрономией. Мечтали о звёздах. Он поступил в отряд космических монтажников. Это опасная работа. Однажды он позвонил мне, перед выходом в открытый космос на срочный ремонт. У него было плохое предчувствие. Я… я посмеялась над ним. Сказала, что он суеверный старик. Просто пошутила. А через три часа произошёл разрыв скафандра. Микрометеорит. Он погиб. И я… я всегда думала, что если бы я отнеслась серьёзно, если бы попросила его отменить выход… может, он бы остался жив. Это чувство вины… оно съедало меня изнутри. Поэтому я ушла в технику, в расчёты. Туда, где всё можно проверить, пересчитать, где нет места случайным словам. Туман показал мне его голос. Он звал… и я хотела пойти, чтобы наконец извиниться.

В её голосе не было истерики. Была усталая, бесконечная грусть, но также и облегчение от того, что это наконец сказано.

— Спасибо, Анна, — сказал Горский. И почувствовал, что должен сделать следующий шаг. Он — командир. Его пример важен. — Мой случай… мой первый командир, капитан Леонид Соколов. Я был зелёным лейтенантом. На марсианской орбитальной станции произошла разгерметизация модуля. Он бросился туда, чтобы вытащить застрявшего техника. Приказал мне держать шлюз и никого не впускать, пока он не вернётся. Он вытащил техника, но когда возвращался… зацепился за торчащую арматуру. Разрыв скафандра. Я видел его лицо за стеклом. Он что-то кричал. Может, «открывай». А может, «не открывай». Я… я не открыл. Следовал приказу. Он погиб. И я до сих пор не знаю, правильное ли решение я принял. Может, если бы я нарушил приказ… Может… Но я не нарушил. И несу это с собой. Туман показал мне его. Плывущего в пустоте.

Наступила длинная пауза. Казалось, сам корабль затаил дыхание. Давно скрываемые боли, как гной из вскрытых нарывов, вышли наружу. Было больно, стыдно, горько. Но также стало… легче. Как если бы тяжёлый груз, который каждый нёс в одиночку, теперь распределился на всех. Он не исчез, но его стало возможно нести.

Семёнов, всё это время молчавший, наконец произнёс:

— Невероятно. Коллективная энцефалограмма… синхронизируется. Уровень стрессовых гормонов падает у всех. А поле… поле вокруг корабля реагирует. Оно не исчезает, но его активность меняется. От хаотических всплесков переходит к более плавным, волнообразным колебаниям. Как будто… успокаивается. Прислушивается.

— Это наш новый «язык»? — спросила Чижова. — Язык принятой боли?

— Возможно, язык искренности, — сказала Орлова. — Без масок. Без защиты. Туман реагировал на скрытое, на подавленное. Когда мы это обнародовали и приняли, ему стало нечего цеплять. Он видит нас… настоящих. Уязвимых, но цельных.

И тогда произошло нечто новое.

Туман за иллюминаторами, до этого бывший однородной, клубящейся массой, вдруг начал рассеиваться. Не исчезать, а как бы отступать от корпуса «Эфира», образуя вокруг корабля пузырь чистого, чёрного пространства диаметром метров в сто. В этом пузыре не было звёзд, но не было и серой мглы. Была просто пустота. А за пределами пузыря туман продолжал свой мерцающий танец.

— Он… отступил? — не поверила своим глазам Чижова.

— Он дал нам пространство, — прошептал Семёнов. — Буквально. В ответ на нашу… искренность.

Но облегчение было недолгим. Потому что в центре этого чистого пузыря, прямо перед носом звездолёта, пространство затрепетало. И из него, медленно, словно прорастая из самой пустоты, начала материализовываться новая структура.

Она не была чужеродным кристаллом. И не была призраком из прошлого. Это была… модель. Трёхмерная, светящаяся мягким голубоватым светом модель их собственного звездолёта «Эфира». Каждый модуль, каждый шлюз, каждый антенный комплекс был воспроизведён с абсолютной, пугающей точностью. Модель висела неподвижно, вращаясь медленно вокруг своей оси.

— Что это? — спросил Горский. — Новый образ?

— Нет, — Семёнов впился в показания. — Это… это не просто образ. Это карта. Карта энергетических потоков. Смотрите!

На модели «Эфира» зажглись точки. Красные, жёлтые, зелёные. Они пульсировали. И тут всем стало ясно: это отображение их собственных жизненных показателей, психоэмоционального состояния, активности систем корабля в реальном времени. Красные точки горели в местах, соответствующих каютам, где люди переживали сильный стресс (лазарет, пост Волкова). Зелёные — на мостике, где после исповеди напряжение спало. Жёлтые — в инженерных отсеках.

— Он показывает нам… нас самих, — ошеломлённо произнесла Орлова. — Со стороны. В виде данных.

— Это коммуникация, — сказал Семёнов с растущим волнением. — Более сложная. Он перешёл от языка образов-эмоций к языку схем, карт. Это шаг вперёд! Он пытается найти общий знаменатель!

— А что это? — Чижова указала на то, как от модели «Эфира» в сторону границы пузыря потянулся тонкий, pulsating голубой луч. Он упирался в невидимую сферу, ограничивающую их безопасную зону, и в том месте туман реагировал, образуя сложные, быстро меняющиеся геометрические фигуры.

— Это… это предложение? — предположил Горский. — Он показывает нам путь? Или просит что-то?

— Вычислительный мост, — вдруг сказал Семёнов. — Он предлагает установить связь на другом уровне. Не эмоциональном, а… информационном. Модель корабля — это мы. Луч — это запрос на выход. А фигуры в тумане… возможно, варианты, условия, карта самой аномалии.

Риск был колоссальным. Подключиться к этой сущности? Доверить ей свои системы, свои мысли в ещё более прямой форме?

— Если это ловушка? — тихо спросила Чижова.

— А разве сейчас не ловушка? — парировал Волков, уже звучавший гораздо твёрже. — Мы стоим. Он нас не трогает, пока мы не паникуем. Но мы и не движемся. Рано или поздно ресурсы иссякнут. Или кто-то сорвётся. Нужно действовать.

— Илья, — обратился Горский к учёному. — Твоя оценка. Риски.

— Риск тотальный, командир. Мы можем потерять всё. Но и шанс есть. Если он действительно пытается общаться и предлагает «апгрейд» связи с образов на данные… мы можем получить информацию о структуре поля. Возможно, найти способ управлять им. Или хотя бы понять, как отсюда выбраться.

— Как технически это сделать?

— Нужно… настроить наш главный компьютер на ту же частоту, на которой работает эта модель. Послать ответный импульс по тому же каналу. Фактически, протянуть руку.

Горский молча смотрел на голубую модель своего корабля, висящую в пустоте. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Это был шанс. Возможно, единственный.

— Делаем, — решил он. — Илья, Марина — готовьте систему. Осторожно, малыми шагами. Виктория, Дмитрий, Анна — будьте наготове. Неизвестно, как это скажется на психологическом состоянии.

Подготовка заняла больше часа. Семёнов, с лихорадочной сосредоточенностью, перенастраивал коммуникационные матрицы, пытаясь подобрать «ключ» к тому паттерну, которым светилась модель. Чижова обеспечивала стабильность всех систем, готовясь в любой момент отключить всё, если пойдёт не так.

Наконец, Семёнов кивнул.

— Готово. Посылаю синхронизирующий импульс. Очень слабый.

Он нажал клавишу.

На модели «Эфира» в пустоте точка, соответствующая главному передатчику, вспыхнула ярче. Голубой луч от неё к границе пузыря тоже усилил свечение. И тогда туман по ту сторону сферы отозвался.

Не хаосом образов. А потоком.

Чистым, необработанным потоком данных. Он хлынул в компьютеры «Эфира», едва не перегрузив буферы. На экранах замелькали столбцы чисел, трёхмерные графики непонятных функций, диаграммы, напоминающие то строение ДНК, то схемы галактических скоплений. Это был не человеческий язык. Это был язык самой реальности, языка математики и физики, но в таком объёме и такой сложности, что даже Семёнов ахнул.

— Это… это карта пространственно-временных искажений! — крикнул он. — В реальном времени! Он показывает нам структуру тумана! Вот она — граница! И… и есть канал! Слабый, стабильный канал, ведущий наружу! Он не однороден! В нём есть… проходы!

На главный экран вывелась трёхмерная карта. В центре — маленькая точка «Эфира» внутри своего пузыря. Вокруг — бурлящее, сложно структурированное море аномалии, напоминающее мозговые извилины или лабиринт. И в этом лабиринте, как тонкая нить Ариадны, протягивался извилистый, но непрерывный туннель относительно стабильного пространства. Он вёл из глубины тумана куда-то наружу.