Космическая одиссея Эфира

В это время Зайцева, сидевшая рядом с ним, вдруг замерла. Она смотрела не на свою консоль, а в пустоту перед собой. Её лицо исказилось странной смесью тоски и страха.

— Анна? — окликнула её Орлова.

— Я слышу, — прошептала Зайцева.

— Что?

— Шёпот. В вентиляции. Знакомый голос…

Орлова обменялась встревоженным взглядом с Горским. Аудиальные галлюцинации. Туман проникал глубже.

— Это не реально, Анна, — твёрдо сказала врач. — Это туман. Он играет с твоей памятью.

— Нет… он зовёт меня, — Зайцева медленно поднялась с кресла. Её движения были заторможенными, как у лунатика. — Он говорит… что я могу всё исправить…

— Анна, стой! — крикнул Горский, но было поздно.

Зайцева повернулась и быстрыми, решительными шагами направилась к выходу с мостика.

— Блокировать двери! — скомандовал Горский Чижовой, но пилот, ошеломлённая, не успела среагировать. Зайцева, как опытный инженер, знала все коды. Дверь с шипением открылась перед ней, и она скрылась в коридоре.

— Чёрт! Виктория, Дмитрий — за ней! Немедленно! Остальные на местах!

Орлова и Волков бросились вслед. Горский, оставшись на мостике с Чижовой и Семёновым, чувствовал, как ситуация ускользает из-под контроля. Он видел на внутренних камерах, как Зайцева бежит по коридору, не оглядываясь, прямо к шлюзовому отсеку.

— Она хочет выйти, — с ужасом понял Семёнов. — В туман.

Волков и Орлова настигли её как раз у массивной двери шлюза. Анна уже вводила код разблокировки.

— Анна, остановись! — Волков попытался схватить её за руку, но она отшатнулась с неожиданной силой. В её глазах горела одержимость.

— Он там! Я должна к нему! Я должна всё исправить!

— Кто там? — крикнула Орлова, пытаясь заглянуть ей в лицо, установить контакт.

— Сергей… — выдохнула Зайцева, и в её голосе прозвучала бездонная боль. — Мой брат. Он погиб… из-за меня. А теперь он там. Он зовёт.

Орлова поняла. Глубокая, давняя травма, чувство вины, которое Анна всегда носила в себе, скрывая за маской холодной эффективности. Туман нашел её самое слабое место и сыграл на нём, материализовав голос погибшего брата.

— Это не Сергей, Анна! Это иллюзия! Туман показывает тебе то, что ты хочешь увидеть! Он хочет, чтобы ты вышла!

— Нет! — закричала Зайцева и рванулась к панели окончательного открытия внешнего шлюза.

Волков, не раздумывая, нанёс ей аккуратный, но сильный удар в челюсть. Она обмякла, и он подхватил её на руки. Орлова тут же впрыснула ей успокоительное из аварийного набора, всегда висящего у неё на поясе.

— Уносим её в лазарет, — скомандовала она Волкову. — Быстро.

На мостике Горский, наблюдавший за этой сценой по камерам, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Один человек уже выведен из строя. Психологически, а может, и физически. Туман атаковал точечно, по самому уязвимому. Кто следующий?

— Дмитрий, как там? — спросил он по связи.

— В порядке, командир. Унесём. Но, Алексей Игоревич… тут в коридоре… — голос Волкова прервался, в нём послышался страх. — Стены… они как будто дышат. И на них… лица.

— Не смотри! Закрой глаза и неси её! Концентрация на цели! На задаче!

— Пытаюсь…

Волков и Орлова, неся тело Зайцевой, скрылись из поля зрения камер. Горский перевёл дух, пытаясь совладать с собственной нарастающей тревогой. Он не мог позволить себе потерять контроль. Он — командир. Опора для остальных.

— Марина, Илья — отчёт. Что вокруг корабля?

Чижова, бледная, но собранная, бросила взгляд на экран.

— Спектр искажений нарастает. Туман стал гуще. И… кажется, он начал формировать какие-то структуры. Не случайные. Похоже на… архитектуру.

Семёнов, превозмогая себя, взглянул на данные.

— Она права. Флуктуации пространства упорядочиваются. Формируют сложные паттерны. Как будто… кто-то или что-то пытается с нами общаться. Или строить ловушку по нашим же лекалам.

Архитектура. Словно в подтверждение их слов, на главном экране, в серой пелене, начали проступать контуры. Сначала это были просто геометрические фигуры: арки, колонны, своды. Потом они стали сложнее, соединяясь в нечто, напоминающее то ли древний храм, затерянный в тумане, то ли фантастический город, парящий в пустоте. Здания были неземными, странных, порой ломаных пропорций, но в них угадывалась логика, пусть и чуждая человеческому разуму. И всё это светилось тем же внутренним, призрачным серым светом, колебалось, дрожало, как мираж.

— Это чьё-то представление? — спросила Чижова. — Твоё, Илья? Моё?

— Не моё, — отрезал учёный. — У меня в голове нет готических соборов из тумана. Это… коллективный образ? Или… самостоятельное творчество аномалии?

Внезапно корабль содрогнулся. Не от удара, а словно от мощного, низкочастотного звука, который не слышали уши, но чувствовало всё тело.

— Что это? — вскрикнула Чижова.

— Энергетический импульс из тумана! — доложил Семёнов. — Совершенно новый тип излучения! Он прошёл сквозь поля, как будто их нет!

Туман перед кораблём вдруг расступился. Не развеялся, а именно расступился, образовав туннель, уходящий в бесконечную серую даль. А в конце этого туннеля, на недостижимом, казалось, расстоянии, замерцал свет. Не серый, а золотистый, тёплый, похожий на свет далёкого, но такого желанного солнца.

И в этом свете возник силуэт.

Человеческий силуэт. Но не призрачный, не расплывчатый. Чёткий, ясный. Фигура в простой, свободной одежде, стоящая спиной к ним. Длинные волосы, спадающие на плечи. Ощущение невероятного покоя, безмятежности, исходящее от этого образа, било через экран, через туман, через обшивку корабля.

Все на мостике замерли, заворожённые. Это был не образ страха. Не образ вины. Это было… желание. Глубинное, затаённое в каждом из них желание покоя, дома, безопасности. Того самого «солнечного света» в конце пути.

Силуэт медленно начал поворачиваться.

И в этот момент раздался оглушительный, раздирающий металл скрежет, и весь корабль накренился, будто его ударили гигантским молотом. Золотистый свет погас, силуэт исчез, а туннель в тумане захлопнулся. На смену ему пришла хаотичная, бурлящая каша из серых образов, вспышек и теней.

— Удар по корпусу! Сектор пять! — закричала Чижова, её руки уже летали по аварийным консолям. — Разгерметизации нет, но деформация обшивки! Что это было?!

— Не знаю! — Семёнов в ужасе смотрел на показания. — Никакого физического объекта датчики не зафиксировали! Это… это было как материализация удара! Чья-то мысль? Чья-то ярость?

Горский, пристёгнутый ремнями, которые он автоматически застегнул при первом толчке, почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Силуэт в золотом свете… он тоже его увидел. И на миг ему показалось, что это… его отец, давно умерший, но всегда бывший для него образцом спокойствия и мудрости. Туман играл не только на страхах. Он играл на самых сокровенных желаниях, заманивая, обещая. А потом, когда надежда уже загоралась, выбивал почву из-под ног, обрушивая кошмар.

Это была пытка. Изощрённая, бесконечно жестокая пытка разумом.

— Командир! — в связь ворвался голос Волкова, тяжело дышащего. — Мы в лазарете. Анна без сознания, но стабильна. Но тут… тут стены… они показывают сцены. Из моего детства. Плохие сцены. Я… я не могу…

— Держись, Дмитрий! — крикнул Горский. — Не взаимодействуй! Это не реально!

— Легко сказать! — в голосе инженера послышались слёзы. — Оно здесь! Оно смотрит на меня!

Связь оборвалась.

«Эфир» был в ловушке. Не просто в аномалии пространства. В ловушке собственного коллективного бессознательного, которое стало материальной силой. И с каждым мгновением эта сила росла, питаясь их эмоциями, их воспоминаниями, их болью и их надеждами.

Горский откинулся в кресле, глядя на бушующий за иллюминаторами серый кошмар. Первая глава их одиссеи только началась. И она оказалась не путешествием к звёздам, а путешествием вглубь самих себя. В самое тёмное, самое уязвимое, что они носили в себе. И они даже не знали, есть ли у этого путешествия конец. И есть ли у тумана, этого искажённого зеркала их душ, свои собственные намерения.

Он сделал глубокий вдох, собирая волю в кулак. Паника и отчаяние были роскошью, которую они не могли себе позволить. Каждая такая мысль могла стать последней.

— Все по своим местам, — сказал он тихо, но так, чтобы его услышали все, даже те, кто не был на мостике. — Мы не сдаёмся. Мы изучаем. Мы ищем слабое место. В этом явлении. И в себе. Это приказ.

Но в глубине души, куда не проникал свет сознательного контроля, уже шевелился вопрос, страшный и неизбежный: а что, если слабого места нет? Ни в тумане. Ни в них самих? Что, если «Эфир» и его экипаж обречены навсегда блуждать в лабиринте собственных призраков?

Звёзд за иллюминаторами не было видно. Была лишь бесконечная, равнодушная, всепоглощающая серая пустота.

Глава 2. Зеркала для призраков

Тишина после удара была страшнее самого удара. Она повисла на мостике густым, липким покрывалом, сквозь которое слышалось лишь прерывистое дыхание и навязчивый, шипящий звук работающих где-то в глубине корабля аварийных стабилизаторов. Золотистый свет и обещающий силуэт исчезли, оставив после себя лишь чувство жестокого подвоха и усилившуюся в разы серую мглу за иллюминаторами. Она теперь не просто висела — она клубилась, переливаясь, как грязное масло, и в её глубинах мелькали обрывки чего-то, что уже нельзя было назвать ни мыслями, ни воспоминаниями. Это был хаос, рождённый из порядка их сознаний.

Горский первым нарушил оцепенение.

— Отчёт о повреждениях! Немедленно!

Его голос, хриплый от напряжения, срезал тишину, как нож. Чижова вздрогнула и вцепилась в свою консоль.

— Сектор пять, обшивка… деформация. Внутренняя мембрана цела, разгерметизации нет. Силовой каркас выдержал, но… — она подняла на командира испуганные глаза. — Но датчики показывают, что удар пришёлся именно в то место, которое я… которое я мысленно представила слабым, когда проверяла схему нагрузок час назад.

— Подтверждаю, — глухо отозвался с научного поста Семёнов. Он казался постаревшим на десять лет. — Энергетический паттерн удара совпадает с электромагнитным следом наших биодатчиков, в частности, с энцефалограммой Марины в момент её опасений. Туман не просто материализует статичные образы. Он способен преобразовывать устойчивые, подкреплённые эмоцией мысли в физическое воздействие. Мысль о слабости обшивки плюс страх за целостность корабля плюс мой научный интерес к этому явлению… Всё это сложилось в идеальный рецепт для удара.

— То есть, мы сами себя бьём, — с горькой усмешкой произнёс Горский. — Через посредника в виде этой… субстанции. Виктория, как там Зайцева? Волков?

Голос доктора Орловой прозвучал из динамиков, ровный, но с заметным напряжением:

— Анна без сознания, седация работает. Дмитрий… в тяжёлом состоянии. Не физически. Психологически. Он видит… он видит своего отца. Того, который… — она запнулась, подбирая слова. — Который был с ним жесток. Эти образы настолько реальны, что он не может отличить их от действительности. Я ввела ему транквилизатор. Он сейчас спит. Но, Алексей Игоревич… у меня самой в лазарете… на стенке проступили буквы. Слова. Из старого дневника, который я вела в подростковом возрасте. Самые сокровенные, самые глупые страхи.

— Контролируй себя, Вика, — сказал Горский, понимая всю беспомощность этого приказа. — Ты нужна в строю. Всем нужна.

— Пытаюсь, — был короткий ответ.

Горский обвёл взглядом мостик. Двое его ключевых специалистов выведены из строя. Пилот и учёный на грани срыва. Корабль повреждён, и они не могут пошевелиться, чтобы не спровоцировать новую катастрофу. Они заложники собственных мозгов.

— Илья, — обратился он к Семёнову. — Гипотезы. Любые. Как это работает? Есть ли у этого явления источник? Центр? Закономерности, кроме нашей психики?

Учёный с усилием оторвался от созерцания своих дрожащих рук.

— Работает… как интерфейс, — начал он медленно, собирая мысли в кучу. — Гигантский, пассивно-активный психотронный интерфейс. Он считывает электромагнитную и, возможно, квантовую активность нашего мозга, причём не только сознательную. Подсознание, глубинные слои памяти — всё идёт в дело. А затем… затем он использует энергию самого пространства. Эти флуктуации… они не просто искажения. Они — строительный материал. Туман — это поле, способное упорядочивать вакуумную энергию, придавая ей временную, неустойчивую форму, соответствующую нашему мысленному паттерну. Чем сильнее эмоция, чем устойчивее нейронная связь, тем реальнее и дольше существует проекция.

— Источник?

— Должен быть. Такая упорядоченность… она не возникает сама по себе. Возможно, мы внутри некоего поля, созданного неизвестной технологией. Или… — он замолчал.

— Или что?

— Или это естественное, но неизученное свойство данной области пространства. Как если бы здесь сама ткань реальности была нестабильна и восприимчива к сознанию. Мы — камень, брошенный в воду. А эти образы — рябь. Только рябь способна нас утопить.

Мысль о том, что они сами являются причиной собственных мучений, но в гипертрофированном масштабе, была невыносима.

— Как вырваться? — спросила Чижова, её пальцы сжимали подлокотники кресла до побеления костяшек. — Если думать о побеге… он может создать ловушку. Если думать о безопасности здесь… мы никогда не сдвинемся.

— Надо думать о чём-то нейтральном, — сказал Горский. — О пустоте. О цифрах. О…

Он не успел договорить. На экране главного обзора, в серой пелене, прямо по носу «Эфира», начало собираться нечто огромное. Не образ, не мираж — а структура. Огромная, тёмная, ажурная конструкция, напоминающая то ли кристаллическую решётку невероятных размеров, то ли скелет гигантского, неизвестного науке существа. Она медленно вращалась, и её грани преломляли тусклый свет, исходящий от самого тумана. Она выглядела чужой. Абсолютно. В ней не было ничего человеческого, ничего узнаваемого из их памяти.

— Что это? — прошептала Чижова. — Это чьё-то?..

— Не наше, — уверенно сказал Семёнов, и в его голосе вновь загорелся научный азарт, пересиливший страх. — Я такого не представлял. Марина? Командир?

— Нет, — хором ответили они.

— Значит, это… самостоятельное творчество поля? Или… — он замер, вглядываясь в данные спектрального анализа, которые бежали по боковому монитору. — Или это отклик на наши коллективные, базовые страхи? Страх перед неизвестным, перед чужим, перед ловушкой? Он принял такую форму. Архитектура кошмара.

Конструкция приближалась. Медленно, неумолимо. Она была настолько велика, что закрывала собой всё поле зрения. И она не растворялась. Она оставалась стабильной, в отличие от мимолётных видений.

— Она материальна? — спросил Горский.

— Датчики фиксируют твёрдый объект! — воскликнул Семёнов. — Масса есть! Пусть и небольшая, но есть! Он создал не галлюцинацию, а реальный объект из… из упорядоченного пространства!

— Увернуться! Марина!

— Командир, управление всё ещё затруднено! Туман, он как густая смола!

— Попробуй! Хоть на градус!

Чижова, стиснув зубы, взялась за штурвал ручного управления. Корабль, с тяжёлым стоном металла, начал поворачиваться. Медленно, мучительно медленно. Огромная кристаллическая решётка заполняла собой всё. Казалось, вот-вот произойдёт столкновение.

И тогда Горский принял решение. Безумное. Отчаянное.

— Все! Слушать меня! Не смотреть на эту штуку! Закрыть глаза, если можете! Думать… думать о простом. О самом простом и физическом! Илья! Ты — о законе тяготения Ньютона! Марина — о таблице пересчёта курсов! Я… я буду думать о схеме электропроводки на мостике! Концентрация! Мы должны навязать полю НАШУ реальность! Самую скучную, самую простую! Не дать ему питаться нашим страхом перед ним!

Это была авантюра. Но иного выхода не было. Он сам закрыл глаза, упёрся локтями в колени и начал в уме, с лихорадочной скоростью, вспоминать и прокручивать схему, которую изучал ещё на курсах офицеров. Зелёные линии на синем фоне. Разъёмы, реле, предохранители. «Провод А-34 идёт к щитку навигации, ответвление на канал связи… конденсатор С-12… перемычка на резервный генератор…»

Рядом слышалось прерывистое бормотание Семёнова: «…сила притяжения прямо пропорциональна произведению масс и обратно пропорциональна квадрату расстояния… F равно G умножить на m один, m два делить на r в квадрате…»

Чижова, скрипя зубами, шептала что-то о курсовых углах и импульсах.

Минута. Две. В ушах стоял звон от напряжения. Горский чувствовал, как пот струится по вискам. Страх, желание открыть глаза и увидеть, не раздавила ли их уже эта чужеродная конструкция, были почти непреодолимы. Он впивался ногтями в ладони, боль помогала удерживать фокус.

— Командир… — услышал он голос Семёнова, полный изумления. — Она… меняется.

Горский рискнул открыть один глаз. На экране, который он видел боковым зрением, огромная кристаллическая решётка… теряла чёткость. Её грани стали расплываться, как бы таять по краям. Она не исчезла, но превратилась во что-то более аморфное, в гигантское облако пыли, которое медленно рассеивалось в тумане. Угроза столкновения миновала.

— Сработало… — выдохнула Чижова, разжимая побелевшие пальцы. — Мы… мы его пересилили?

— Не пересилили, — поправил Семёнов, но в его голосе звучала надежда. — Мы дали полю другой паттерн для подражания. Вместо страха и неизвестности — сухие, эмоционально нейтральные данные. Ему стало неинтересно, не за что зацепиться. Оно переработало объект в нечто менее структурированное. Это ключ! Контроль над мыслями через интеллектуальную деятельность! Рутина! Монотонность!

Это было маленькой, но важнейшей победой. Они нашли первую слабину в броне тумана. Он был могуществен, но как минимум отчасти реактивен. Он отвечал на то, что ему давали.

— Хорошо, — Горский вытер лицо. — Значит, тактика есть. Всем, кто в сознании — немедленно занять мозг работой. Расчётами, проверками, заучиванием наизусть технических мануалов. Никаких свободных мыслей, никакого эмоционального фона. Илья, твоя задача — на основе этой гипотезы попытаться смоделировать поле, найти его частоту, резонанс, что угодно. Искать способ заблокировать его влияние или создать вокруг корабля защитный кокон из… из скучных мыслей.

— Понял, — кивнул Семёнов, уже погружаясь в расчёты.

Горский связался с лазаретом.

— Виктория, как слышно? Новая информация. Нужно занять мозги работой. Считать, вспоминать медицинские протоколы, формулы. Держать Волкова и Зайцеву под седацией, но если они придут в себя — немедленно дать им задание. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил усталый, но собранный голос Орловой. — Я… я начала вести подробный медицинский журнал на бумаге. Старой ручкой. Занимает руки и голову. Попробую заставить Дмитрия, когда он очнётся, вспоминать схемы двигателей. Анне… ей сложнее. Её травма глубже.

— Делай, что можешь. Ты не одна.

Он откинулся в кресле. Тактика была, но она требовала титанических, непрерывных усилий. Долго ли они выдержат такое психическое напряжение? Часы? Дни? Туман за бортом, казалось, затих, наблюдая. Мерцающие образы стали менее яркими, более абстрактными. Их концентрация на скучных данных действовала как щит. Но щит был хрупким.

Прошло несколько часов корабельного времени. На мостике царила странная, напряжённая тишина, нарушаемая лишь монотонным бормотанием Чижовой, повторяющей коэффициенты коррекции курса, и стуком клавиш под пальцами Семёнова. Горский заставил себя погрузиться в анализ всех внештатных ситуаций за последние пять лет службы, вспоминая каждый протокол, каждую запись в журнале. Это было мучительно, но работало.

Внезапно Семёнов ахнул. Но на этот раз в его восклицании не было ужаса, а лишь ошеломление.

— Командир… Я, кажется, что-то нашёл. Вернее, оно само…

— Что?

— Поле… оно неоднородно. И не случайно. Мои датчики, которые я перенастроил на поиск когерентных паттернов в энцефалограммах экипажа и внешних флуктуациях… они показывают связь. Не просто реакцию. Обратную связь.

— Говори яснее, Илья.

— Когда мы генерируем сильный, устойчивый мысленный образ, туман не только воплощает его. Он… усиливает его определённым образом и иногда возвращает в искажённом виде. Но есть моменты, когда наши образы совпадают. Не полностью, а по эмоциональному тону. Страх Зайцевой и страх Волкова… они разные по содержанию, но одинаковы по эмоциональной окраске — вина, беспомощность. И в эти моменты в поле возникают резонансы. Более сильные и устойчивые. А когда мы все думали о технических данных… поле успокоилось. Оно словно… учится. Подстраивается под нас. Или мы под него.

Горский почувствовал, как холодок пробегает по спине.

— Ты хочешь сказать, что это… разумно?

— Я не знаю. Но оно обладает некой внутренней логикой. Как сложная система, стремящаяся к равновесию. Мы — возмущение. И оно пытается либо ассимилировать нас, подстроив под свои правила (превратив наши мысли в материю), либо избавиться от нас, доведя до самоуничтожения. А может… общаться.

— Общаться? Создавая кошмары?

— А какой у нас с ним общий язык, Алексей Игоревич? — горько усмехнулся Семёнов. — У нас нет общих понятий. Есть только наши эмоции, наши воспоминания, наши страхи. Это единственная валюта, в которой мы можем «разговаривать». И он пользуется ею. Он показывает нам наши страхи — мы отвечаем страхом. Он показывает желания — мы отвечаем надеждой. Это диалог глухих, но диалог.

Мысль была ошеломляющей. Они находились не в ловушке слепой силы природы, а в контакте с чем-то непостижимым, что пыталось взаимодействовать самым примитивным, грубым и потому ужасающим способом.

— Если это так, — медленно проговорил Горский, — то нам нужно найти способ говорить на другом языке. Не на языке эмоций. На языке… на языке чего?

— Математики? Физики? — предположила Чижова.

— Возможно, — сказал Семёнов. — Но нужен не просто поток данных. Нужен образ. Устойчивый, мощный, лишённый двусмысленности. Который будет нести один и тот же смысл для всех нас и, возможно, будет «прочитан» полем как нечто цельное.

— Что может быть таким для нас всех? — задумался Горский.

В этот момент на связь вышла Орлова. Её голос звучал странно — подавленно, но с искоркой чего-то важного.

— Алексей Игоревич… Дмитрий пришёл в себя. Он в сознании. И… он просит выйти на связь. С вами. Говорит, что понял.

— Понял что?

— Как с этим бороться. На своём опыте.

Горский обменялся взглядами с Семёновым и Чижовой.

— Подключай.

В динамиках послышалось тяжёлое дыхание, затем глухой, но собранный голос инженера Волкова:

— Командир… я… простите за слабость.

— Не время, Дмитрий. Что понял?

— Он бьёт по самому больному. По тому, что ты прячешь даже от себя. У меня… это отец. У Анны — брат. Я видел, как у Виктории на стене проступали слова… она потом пробормотала что-то о насмешках в школе. У каждого свой скелет в шкафу. Так?

— Так, — подтвердил Горский.

— А что, если… вытащить этого скелета? Не давать ему быть тайной. Не прятать. Сказать вслух. Признаться… кому угодно. Хотя бы самому себе, но громко. Когда это тайна, она имеет над тобой власть. А когда это просто факт, просто история… может, сила её иссякнет? Туман кормится нашей скрытой болью. Лишим его корма.

На мостике воцарилась гробовая тишина. Предложение Волкова было не менее безумным, чем попытка мыслить техническими мануалами. Оно требовало невероятного мужества — обнажить перед коллегами, перед самим собой самые постыдные, самые ранящие воспоминания.

— Это риск, Дмитрий, — сказал наконец Семёнов. — Мы можем усилить поле, сфокусировавшись на этих травмах все вместе.

— А мы и так их усиливаем, сами того не желая, — возразил Волков. — Они висят в воздухе. В этом тумане. Он их уже знает. Мы просто не признаём этого. Я… я начну. Если разрешите, командир.

Горский колебался. Но логика в словах инженера была. Туман вытягивал наружу скрытое. Значит, нужно лишить скрытое его силы, превратив в открытое. В принятое.