Земля слёз. Повесть

Парни в военной форме молчали, опустив головы, словно провинившиеся дети. Заметив неладное, со всей опушки к столу стали подтягиваться люди, бросив свои дела. Лишь один невысокий, щуплый парень, лет двадцати пяти, с жиденькой рыжеватой бородкой и тёмными сальными волосами до плеч, продолжал колоть дрова, даже не повернувшись в сторону происходящего. Одет он был в светлую крестьянскую рубаху, зелёные галифе и до блеска начищенные солдатские сапоги. Иногда молодой человек опускал топор и, смахнув со лба пот, поправлял на бледном, болезненном лице круглые очки в тонкой оправе.

— Это кто? — все так же строго спросил Седой, кивнув в сторону Альбины с Бронюсом, и после небольшой паузы добавил, — Ну-ка, ребятишки, идите, погуляйте. У нас тут взрослый разговор намечается.

— В лесу я их встретил… — всхлипнув на всякий случай, пробормотал Кястас, когда дети отошли, — Болтались они рядом с лагерем…

— И ты решил им тут всё показать, мол, резвитесь у нас, малышня? — со злобной иронией спросил мужчина. — Может, ещё и о наших планах рассказал? Неужели ты не видел, что это просто крестьянские дети?

— Я подумал, возможно они…

— Дурак! — грубо перебил Кястаса Седой, — Тебе приказали следить за обстановкой, а не волочь из леса каждого встречного. Всё в разведчика играешь? Нашёл время. Сколько раз повторять — партизанская война, это не книжка про индейцев. Тебе же известно, что даже свои с близлежащих хуторов не должны знать, где мы расположились. И может, кто-то подскажет, что нам теперь делать с этими детьми?

Все неловко молчали, поглядывая друг на друга.

— Давайте отпустим их, тамста, — нетвёрдо произнес Юозас, не глядя на Седого. — Чего им тут сидеть?

— Отпустим?! — Седой сверкнул ледяными глазами. — Это ты хорошо придумал, солдат. И уже завтра все деревни вокруг будут знать, что под самым их боком, в лесу, остановились партизаны! А если ты забыл, я напомню — далеко не каждый крестьянский двор относится к нам как к добрым друзьям! И кто знает, через сколько часов здесь окажутся русские солдаты с автоматами?

Седой с досадой сплюнул и задумчиво обвел глазами отряд.

— Значит так, — наконец обратился он к двум молодым женщинам в одинаковых серых платьях из грубой материи, — Детей накормить, а мы, военные, пока посовещаемся. Остальным вернуться к работе, здесь больше смотреть не на что. Надо же, из ничего устроили головную боль!..

Альбина с Бронюсом молча последовали за девушками, которые усадили их на большой пень возле складного столика, и поставили перед детьми деревянные миски с дымящейся картошкой. Но есть ребятам совершенно не хотелось. Переглянувшись, они начали лениво жевать, осматриваясь вокруг. Видимо, здесь это было время завтрака. Люди, отложив дела, расположились за неказистыми деревянными столами под тенью старого дуба. Лишь на краю опушки, у ручья, женщина в рабочем комбинезоне старательно отмывала от сажи огромную закоптелую кастрюлю, да пожилой мужчина рядом с ней не торопясь чистил разобранный автомат, внимательно осматривая каждую деталь.

У самой дальней палатки Седой и несколько молодых военных о чём-то жарко спорили. Иногда ветер доносил до ребят обрывки фраз, — военные говорили о нехватке провизии в лагере. Альбина отодвинула миску, и Бронюс, глядя на сестру, сделал то же самое.

— Я не хочу есть, — шепнул он Альбине.

— А я, думаешь, хочу? Даже если бы хотела, у них тут и без нас не хватает картошки.

— А кто они? Солдаты?

— Да я и сама толком не пойму. Одни, вроде, солдаты. Другие похожи на чиновников из города. Крестьян тоже много. Но бояться нам с тобой их не надо. Помнишь, когда к отцу приезжал дядя Пранас из Каунаса, он говорил, что в наших лесах прячутся партизаны, которые хотят свободы для Литвы? Так вот, я думаю, это они и есть.

— А сейчас Литва не свободна?

— Откуда мне знать?! — отмахнулась Альбина. — Спросил бы дядю Пранаса. Отец ещё говорил, что для него главное, чтобы мы были сыты и в тепле, а остальное его не касается. Дядя Пранас из-за этого с ним даже поругался, мол, наш отец лишь о своем брюхе думает и ему плевать, что под врагами будем жить. Сказал, что какие-то друзья из Америки нам помогут. Я сама всего не помню, ведь это на Рождество было.

— А как выглядят люди из Америки? Они здесь есть?

— О Боже, какой ты глупый, Бронюс! Откуда им здесь взяться? Они же все индейцы и перья на головах носят. У нас дома даже картинка есть, я её из журнала вырезала. На ней снизу написано «Жители Америки»!

— Да не видел я твою картинку… Значит эти люди вокруг свои, литовцы. Но почему они так засуетились из-за нас? И почему этот дурак с палкой привел нас сюда? И почему Седой так рассердился? И почему?..

— Тссс! Замолчи, почемучка! К нам идут…

К ребятам подошёл Юозас — тот самый молодой военный, который недавно подшучивал над Кястасом у стола. По его глазам было видно, что шутить он больше не собирался. Как-то странно посмотрев на детей, Юозас спросил их имена, несколько мгновений молча переводил взгляд с брата на сестру.

— Значит так, Альбина и Бронюс, — наконец, произнёс он, — Где вы живёте, и кто ваши родители? Альбина, ты вроде старшая, ты и отвечай.

— Живём мы на хуторе, недалеко от Казлу Руды, — победно взглянув на стушевавшегося брата, ответила девочка, — Родители крестьяне. Отец Витас Бальчунас…

— Бальчунас? — переспросил Юозас, — Нет, вроде не знаю такого. А в школу вы ходите?

— Бронюс пока не ходит, а меня отправят в этом году, в сентябре. Раньше не получалось. Из-за войны все школы вокруг закрыли, да и матери помочь было некому, одни малыши в доме. Но читать и писать я уже умею. Даже считать могу. Отец часто привозит из города книги с тетрадками, и соседка заходит нас поучить. Она до войны учительницей работала.

— А хозяйство у вас большое? Да и вообще, кто из взрослых есть в семье? Есть ли в доме оружие? Где ближайшая от вас деревня?

— Из взрослых только родители, зато детей целых семь. Мы с Бронюсом самые старшие. А хозяйство у нас обыкновенное. Иногда отец нанимает работников, но сейчас мы сами помогаем ему в поле. Есть лошади, коровы, свиньи, разная птица. Из оружия я видела только два ружья в комнате, на стене висят. Мать рассказывала, когда дедушка был жив, он с ними на охоту ходил, а после его смерти отец ружьями почти не пользуется, разве что изредка лис с волками попугать, если близко к дому подберутся. Ближайший соседский хутор находится за лесом, километрах в двух от нашего дома. Там учительница и живёт. К нам вообще мало кто заглядывает. Пару раз в год дядя Пранас на праздники из Каунаса приедет, да соседка иногда заскочит узнать об урожае, и нас грамматике поучить. А больше никто не ходит. Место, говорят, неудобное, всё лесами окружено. Ещё прошлой зимой…

— Понятно, — перебил Юозас, — Значит, чужих на хуторе нет. Это хорошо. В общем, так, ребята. Сейчас мы с несколькими друзьями проводим вас до дома. Здесь вам делать нечего.

— Спасибо большое! — обрадовалась Альбина, — Но мы знаем дорогу и можем добраться сами. Вам с друзьями незачем утруждаться…

— Нет уж, милые мои, — улыбнулся Юозас, — Одних по болотам топать мы вас не отпустим. Тем более, с вашим отцом хотелось бы поговорить. Сейчас парни соберутся, и вперёд!

— Дядя, а о чем вам говорить с нашим отцом? — неожиданно спросил Бронюс, — Вы же его даже не знаете.

— Понимаешь, малец, очень захотелось познакомиться с мужчиной, который воспитал такого смелого сына, — подмигнул мальчику молодой человек, — Уверен, что это знакомство не пройдет для нас обоих даром.

— Ну, тогда идите, — тоном начальника разрешил Бронюс.

Юозас засмеялся и отошёл от ребят. Завтрак только что закончился, и большинство людей в лагере отдыхали на траве. Лишь несколько парней занимались бытовыми делами, да длинноволосый все так же с яростью, без остановки, продолжал колоть дрова, будто с помощью этого нехитрого действия пытался выплеснуть из своей души затаившуюся в ней ненависть на весь мир. Взгляд его был настолько пустым, что напугал бы и самого смелого человека. Казалось, этот похожий на попика парень всё время думает о какой-то ужасной трагедии, которая произошла с ним, и ничто, кроме крепко зажатого в руке топора, не в силах отвлечь его от страшных мыслей.

Кястас собрал со столов миски, сложил их в тележку, и повёз к ручью мыть. Проходя мимо ребят, он скривил им рожу. Бронюс насупился, а Альбина показала язык. Она уже поняла, что этот мальчик, который так напугал их в лесу, здесь выполняет мелкие поручения, и бояться его не стоит.

Глава 4. Партизаны

Альбина с Бронюсом сидели на пеньке и доедали ягоды из своего лукошка. Им, хуторским ребятам, было странно наблюдать, как растянувшись на траве, в самый разгар крестьянского трудового дня, взрослые мужчины ведут между собой неспешную беседу. Один из них, немолодой мужичок с бритой головой, весело рассказывал, как выкрал из немецкого штаба в Каунасе мотоцикл. Остальные, посмеиваясь вполголоса, подшучивали над его историей. Дети спокойно, как им казалось, могли уйти в лес, и никто бы этого не заметил. Но зачем куда-то бежать, если черника такая сладкая, а люди вокруг такие весёлые и добродушные?

Вскоре ребята увидели как из палатки на краю поляны вышел Седой с Юозасом. За ними показались ещё двое парней в военной форме, один из которых нёс небольшой чёрно-белый план местности. Проходя мимо колющего дрова длинноволосого, Седой молча мотнул головой, приглашая того следовать с ними. Молодой человек кивнул в ответ, небрежно воткнул топор в колоду, и, тяжело дыша, неторопливым шагом направился за командиром. Разложив бумаги на большом столе и немного пошептавшись над картой, все пятеро мужчин вдруг разом посмотрели на Альбину с Бронюсом, сидящих на пеньке.

— Ну-ка, иди скорее сюда, — подозвал девочку Юозас, — Сможешь показать, где ваш дом? В плане местности, надеюсь, разберёшься?

— Конечно, разберусь! — вспыхнула подошедшая Альбина, — У меня точно такая же карта над кроватью висит, только цветная. Вот тут Казлу Руд. А тут, промеж лесов, должен быть наш хутор, но на картах его почему-то нет. А здесь небольшая деревня, на пятнадцать дворов. Она в трёх километрах от нашего дома, только от деревни той, кроме печных труб, уже ничего не осталось. Отец говорил, что её сожгли то ли немцы, то ли русские. Там жили его друзья, но их всех убили. Я маленькая тогда была, точно не помню, но когда…

— Постой! — вдруг резко перебил девочку Седой. — А можешь указать место, где мы сейчас находимся?

— Даже не знаю… — Альбина задумчиво склонилась над картой, — Так, если тут старый амбар, и сразу за ним дорога, с развилкой на Каунас… Значит, тут у нас пасека… Тут лес и болото… Ага, получается, мы находимся где-то здесь.

Девочка уверенно ткнула пальцем в бумагу. Воцарилась напряжённая тишина. Лишь на опушке чуть слышно раздался чей-то смех. Седой медленно набрал в лёгкие воздух и, выдыхая, прошёлся ледяным взглядом по парням, расположившимся за столом. Глаза командира остановились на Юозасе.

— Ну что, солдат, придется пройтись по здешним живописным местам, — медленно, почти разделяя слова на слоги, произнес Седой.

— По-моему, наши прогулки все чаще напоминают походы инквизиторов, — неуверенно пробормотал Юозас, и посмотрел на Альбину, — А ты что стоишь? Иди к брату!

— Может, ты и прав, только не забывай: у нас тут партизанский отряд, а не клуб любителей истории, — процедил командир, провожая глазами девочку, — Наша цель — истреблять врагов Литвы, а не размышлять, насколько это жестоко.

— Тамста, позвольте заметить, что истребление врагов и человеческая мясорубка — две разные вещи.

— Возможно, солдат. Предлагаешь бороться с «красными» за шахматной доской?

— Я ничего не предлагаю, но считаю, что мы слишком часто перегибаем палку. Отчего нельзя проявить к противнику или, по крайней мере, к его близким, хоть малую толику уважения? Виноват, — получи наказание. Не виновен — свободен. Казалось бы, что может быть проще? Но сколько раз мы, не задумываясь, словно бандиты, вырезали целые семьи, руководствуясь чуть ли не базарными, слухами? На войне я никогда не боялся вступать в бой с врагом, но сейчас, в мирное время, разве достойно имени литовского партизана носить клеймо мясника?

— Мирное время, говоришь? — чуть заметно усмехнулся Седой. — Ну что ж, будь по-твоему, Юозас. Сейчас мы с детьми отправимся к ним на хутор за провизией, и заодно пообщаемся с хозяевами. А раз ты считаешь, что я, как командир, действую неправильно, в этом походе командиром побудешь ты, и мы сможем наглядно оценить твои военные таланты. Ты учился на адвоката, умеешь красиво говорить. Вот и посмотрим, пригодятся ли твои дипломатические речи, когда ты начнёшь просить у хуторян еду на добрую полсотню человек в нашем лагере. Ну, а если крестьяне вызовут подозрения в связях с врагами, сможешь поискать доказательства их преступлений, и проводить судебные расследования. Выделим тебе секретарей, подберём адвоката и прокурора, свидетелей поищем. Будете с ними заполнять протоколы и бумаги. Глядишь, через годик-другой управитесь. Ну, а если будет страшно выносить приговор, ты только шепни нашим ребятам.

Партизаны беззлобно рассмеялись над сарказмом Седого. Юозас слыл храбрым бойцом, но многие в отряде считали его мягкотелым, немного чудаковатым идеалистом.

— Тамста! — глаза молодого человека сверкнули, — Я не считаю правильным иронизировать сейчас, когда речь идёт о жизнях людей. Мне кажется, в последнее время…

— Хватит! — грубо перебил Юозаса Седой, — Мы не на дебатах в британском парламенте, так что, отложим разбирательства на более спокойные времена. А насчёт командования отрядом, — я действительно хочу, чтобы в этот раз ты был главным. Проведём эксперимент и проверим, что разумнее при наших обстоятельствах: мой здравый смысл или твой гуманизм. Все решения в походе будешь принимать ты, но, как опытный военный, хочу тебя кое о чём предупредить. Если ты, вместо того, чтобы стрелять во врагов, начнёшь вести с ними дискуссии, они воспримут это как твою слабость, и сами попытаются уничтожить тебя, а заодно и твоих товарищей, за каждого из которых ты в ответе. Помни об этом.

Юозас, скривив губы, недовольно кивнул. Было видно, что он не согласен с командиром, но затевать спор перед самым походом было некстати.

— Итак, толпы не нужно, — сделав вид, что не заметил недовольства подчинённого, Седой посмотрел на двух парней в военной форме, — Кроме Юозаса и детей, на хутор отправишься ты, Антанас, и ты, Паулюс.

— Так точно, тамста! — почти одновременно отчеканили молодые люди.

— Ты, Гинтарас, тоже собирайся, — командир взглянул на длинноволосого, который вместо ответа странно подмигнул пустоте перед собой, — Я пойду с вами, лагерь оставлю на Воробья, он солдат опытный, знает, что к чему. Лесные пташки только что напели мне об этом доме и его хозяине. Замкнутый тип, себе на уме, с соседями почти не общается, в город часто ездит. Говорят, до войны в «красном» штабе побывал, да с русскими шептался на базаре. Вот и хочу уточнить, не работает ли этот мужичек на коммуняк, как это было с водителем автобуса из Гарлявы, помните? Чует моё сердце, что на том хуторе я буду нужен больше, чем сейчас здесь. Судя по карте, идти нам по лесу около трёх-четырех километров. Придется переправляться через болото. Если не станем тянуть, и сразу тронемся, до полудня будем на месте. Антанас, Паулюс, сбегайте в палатку, возьмите автоматы, и приведите сюда детей. Ты, Юозас, захвати охотничий обрез. И поспешите! Гинтарас, пистолет при тебе?

Длинноволосый вместо ответа похлопал себя по животу. Юозас хмыкнул:

— Ты что же, и дрова с ним колол? Эх, Гинтарас, сколько раз тебе говорить, пистолет нужно держать в кобуре, а не за поясом под рубашкой прятать. Ведь отстрелишь себе там что-нибудь, а парень ты ещё молодой, бездетный. Посмотри, как удобно носить, — Юозас подёргал за ремень кобуры, перекинутый через плечо. — И доставать проще, чем каждый раз к себе в штаны лазить. Да, надеюсь, топор в этот раз брать не будешь? Или опять бойню устроить собрался?

— Пусть берет, это его талисман, хоть и кровавый, — усмехнулся Седой.

Ведя детей, к столу подошли Антанас и Паулюс, с висящими на шеях трофейными немецкими автоматами. Только сейчас Альбина заметила, как эти двое похожи друг на друга. Обоим лет по двадцать пять, одинаковая, выцветшая на солнце военная форма, золотистые, аккуратно зачёсанные на пробор, волосы, крепкое телосложение и написанное на лицах стремление беспрекословно выполнить любой приказ главнокомандующего, делали братьев похожими на близнецов.

— Тамста, разрешите спросить, — Юозас посмотрел на командира, — Зачем тащить через болото столько тяжёлого оружия? Ведь обычно обходились пистолетами. Неужели всё это нужно, чтобы потолковать с простым хуторянином? Там же, кроме детей, больше нет никого.

— Может, и нет там никого, — Седой задумчиво взглянул на Альбину с Бронюсом, — А может, и есть. Видели мы и таких крестьян, которые не то что родине помочь, а горло готовы перегрызть за ведро своей гнилой картошки. Да ты и сам говорил, ружьишко у них на стене висит, мало ли что. Очень уж там красным попахивает. Та ещё публика. Ну, всё, хватит болтать! За дело, литовцы!

Глава 5. Седой

Передав временное командование лагерем Воробью, — здоровенному парню в рабочей спецовке, — Седой повел маленький отряд в сторону хутора Бальчунасов. Впрочем, вели этих вооруженных мужчин Альбина с Бронюсом. Ребята хорошо знали здешние места, поэтому через болото переправлялись довольно уверенно. Чтобы не попасть в трясину, шли цепочкой, след в след. За детьми шёл Седой, молча посматривая на них холодными глазами. Альбина, бредущая перед ним по болотной грязи, всей спиной ощущала ледяной взгляд партизанского командира. Девочка старалась сосредоточиться на брате, который, тщательно проверяя палкой почву перед собой, шагал впереди отряда. Девочка чувствовала какую-то внутреннюю неприязнь к Седому, хотя не смогла бы объяснить причину этой неприязни.

Много лет назад, когда Седой был еще совсем молодым офицером, он поклялся служить на благо свободы Литвы.

Ещё в начале двадцатых годов Седой с единомышленниками-офицерами, участвовал в арестах и допросах людей, «создающих опасность для законного правительства страны и поддерживающих развитие преступной идеологии коммунизма», — такая формулировка часто присутствовала в протоколах уголовных дел тех лет.

Коммунисты сразу стали для Седого кровными врагами. Он не только всей душой ненавидел их замыслы, предвидя в них полное уничтожение Литвы, как государства, но и испытывал личное отвращение, какое обычно испытывает горожанин к грязному, дурно пахнущему домашнему скоту. В тридцатые годы, уже в звании старшего лейтенанта, Седой уверено поддержал Адольфа Гитлера, — немецкий канцлер был ярым противников ненавистного Седому советского режима. Но через несколько лет Седой разочаровался и в Гитлере. Нет, безумная теория фюрера о высшем арийском обществе, отношение нацистов к евреям, уничтожение культурного наследия, и другие преступные деяния нацистов, — всё это мало беспокоило Седого. Единственное, что его действительно волновало, было сохранение Литвы, как свободного государства, независимого и от немцев, и от Советов.

С началом советской оккупации 1940 года Седой под чужой фамилией поселился в деревне неподалёку от Паневежиса, и начал свою борьбу с «красными». Через год он проявил себя храбрым солдатом, бесстрашно сражаясь и против гитлеровской, и против сталинской армии. Но, сообразив, что бороться по законам войны с такими китами, как Германия и СССР, бессмысленно и глупо, ушёл в подполье, создав партизанский отряд из самых рьяных литовских патриотов. Седой быстро снискал авторитет среди участников сопротивления. Он не отсиживался в лесах, не прятался за спинами подчиненных, и самолично участвовал в вылазках против гитлеровцев. Во время одной из диверсий на железной дороге под Каунасом он был ранен, и попал в немецкий плен, откуда сбежал перед самым расстрелом. Ближе к концу войны, он опять попал в плен, но теперь уже к русским, — его схватили по анонимному доносу, — но и тогда ему удалось бежать.

В 1944 году, когда Москва торжественно объявила о бесповоротном возвращении советской власти в Литву, Седой, понимая, что ему грозит, мог выехать в Западную Европу по поддельному паспорту, но в последний момент передумал. Нет, он не боялся быть схваченным на границе, да и к смерти относился без страха. Смерть была для него не более чем преградой, способной помешать ему завершить начатое дело. Причина остаться в Литве была лишь одна: Седой принадлежал тому редчайшему типу людей, что не бегут из своей страны, когда она находится под гнетом врага, даже осознавая, что силы неравны. Что же касается его ранней седины и морщин, многие молодые литовцы, которым в те страшные для их родины времена посчастливилось остаться в живых, постарели намного раньше, чем было им отпущено природой.

Глава 6. Юозас

Вслед за Седым, стараясь наступать в оставляемый в болотной жиже след от сапог командира, шел Юозас. В отличие от большинства партизан, молодой человек не всегда был предан идеям литовской независимости. Ещё до войны, он, студент юридического факультета, примкнул к «красным», — тогда его назначили курьером в один из штабов. Юозас прошел военную подготовку и стал солдатом Красной армии. Через несколько лет он сожалел об этом этапе свой недолгой жизни, но тогда, в 1940 году, ему, двадцатидвухлетнему идеалисту, казалось, что единственным спасением балтийских государств от исчезновения было их присоединение к СССР. Словно безумец, с подростковых лет бредя мечтами о «светлом будущем мирового коммунизма», Юозас всей душой верил, что при советской власти каждый человек на планете заживёт, словно в сказке. Каким же болезненным было «исцеление», когда однажды он осознал холодную реальность, — и тогда Юозас увидел себя не героем, готовым пожертвовать жизнью за свои убеждения, а никчемным предателем родины.

Но даже после «озарения», уже оказавших в рядах литовских партизан, Юозас не изменил своим главным принципам. В отличие от большинства тех, кого привычно именуют патриотами, молодой человек считал, что интересы каждого гражданина должны учитываться ничуть не меньше, чем интересы государства в целом, с чем часто были не согласны его братья по оружию. Ещё будучи беззаботным прыщавым гимназистом, парень навсегда запомнил слова отца, служащего еврейской адвокатской конторы в Каунасе, у дверей которой он в 1941 году отец и был расстрелян немцами вместе с женой.

— Взгляды любой действующей власти напоминают весеннюю погоду — меняются с неимоверным постоянством, а потому не стоит им доверять, — говорил отец. — То, что вчера было правильным, сегодня высмеивается и презирается лишь для того, чтобы завтра снова получить статус святыни. Неизменна только человеческая сущность, и ничто не может быть ценнее её. Оберегай людей в целом и каждого по отдельности!

Когда пришли гитлеровцы, Юозас несколько раз вытаскивал боевых товарищей-комсомольцев из-под пуль врага, получил два ранения, и даже был приставлен к награде. Выписавшись из госпиталя, и ещё окончательно не оправившись от увечий, он опять отправился на фронт, — слишком сильно терзала душу ненависть к немецким оккупантам. Никогда не стыдящийся своих еврейских корней, Юозас не мог простить зверств нацистов в его родном Каунасе, где была организована целая система истребления «представителей национальностей, не имеющих право на существование», — именно так позже, перед тем, как его расстреляли, выразился один офицер СС.

Всю войну Юозас громил немцев в рядах Красной армии, считая слухами истории о кровавых «подвигах» своих сослуживцев из других отрядов, которые, вроде, грабили и сжигали вместе с жителями целые литовские деревни.

В 1944 году, во время отступления гитлеровцев, Юозас горячо благодарил командира дивизии за помощь при освобождении Вильнюса от гитлеровцев. Но уже через несколько дней, сообразив, что уготовано Литве его «красными» соратниками, и убедившись, что советский террор по сути ничем не отличается от немецкого, Юозас разуверился в своей «религии», и не пожелал признавать власть коммунистов. Кто-то написал на него донос, бывшего советского солдата обвинили в предательстве советской идеологии, и без всякого суда отправили в ссылку. По дороге, когда поезд ещё ехал по Литве, Юозас и несколько его сообщников зарезали конвоиров, и сбежали вместе с другими арестантами, среди которых было немало отпетых уголовников. Некоторые из беглецов, как и Юозас, примкнули к партизанам, тогда это считалось обычным делом. Только одни шли на это ради будущего своей родины, а другие — ради возможности безнаказанно грабить и убивать, прикрываясь идеями о свободе.