Восемнадцать минус. Часть 1. Коляновка

Через два дома, на крыльце деревенского клуба сидели ребята повзрослее. Дима сразу понял, что они — главные. Их позы, их взгляды, их молчаливая уверенность говорили о том, что здесь они хозяева. Олег направился прямо к клубу, Дима с братом и сестрой последовали за ним.

Дима чувствовал, как страх начинает сжимать его горло. Он понимал, что этот страх — не более чем иллюзия, огородное пугало, порождение его собственного ума, который всегда ищет подвох, всегда готовит к худшему. Дима вспомнил, как всегда, боялся перед экзаменами, как сердце его билось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Но тогда, как и сейчас, здравый смысл говорил ему, что всё будет хорошо — он готовился, он знал, что делает, ведь, если Колян смог наладить хозяйство, сплотить людей, то он заинтересован в здоровье своих подопечных.

Вход деревенского клуба венчало старое, чуть покосившееся деревянное крыльцо. Три ступеньки, выщербленные годами и непогодой, вели вверх, к двери, которая когда-то, должно быть, была выкрашена в яркий цвет. На перилах, облупившихся и шершавых, сидели и щелкали семечками трое подростков — два парня и одна девушка.

— Я не понял, ты че приперся, тебе же Колян сказал! — нагло крикнул лысый пацан, спрыгивая с перил и направляясь к Олегу.

— Лысый, прости, братан, я привёл вот этих… — язык Олега заплетался от страха, голос его дрожал, как будто он уже знал, что сейчас произойдёт.

Лысый, не говоря ни слова, дал Олегу подзатыльник, отчего тот отлетел в сторону и упал, как мешок, не пытаясь даже защититься. Затем Лысый подошёл к Диме, Руслану и Настеньке, которые стояли позади, застывшие в ожидании.

— Вы кто такие? — обратился Лысый к Диме, его голос был низким, грубым, но в нём чувствовалась не просто злость, а что-то большее — власть, привычка командовать.

— Я, Дима, — уверенно представился Дима и протянул руку, но Лысый не пожал её, лишь смерил его взглядом, холодным и оценивающим.

Руслан даже не стал здороваться, понимая, что им здесь не рады. Настенька крепко обняла Руслана, ища защиту, она, как и все дети, нутром чувствовала агрессию.

— Мне Олег сказал, что у вас народ болеет, я могу помочь, — сразу к делу перешёл Дима, стараясь говорить твёрдо, но в голосе его всё же проскальзывала неуверенность.

В этот момент с другого конца деревни донеслись крики: «Детдомовские! Детдомовские!» Деревня, как живой организм, снова всполошилась, чтобы предупредить своих. Сразу после криков послышался звук двигателя мотоцикла, который быстро приближался.

Все, кто сидели у входа, резко вскочили и вышли к главной улице.

— Тут сидите пока, — властно распорядился Лысый и тоже пошёл к главной улице, его фигура, высокая и худощавая, выделялась среди остальных.

Дима, Руслан и Настенька взошли на крыльцо клуба, где Дима помог Настеньке запрыгнуть на перила. Они остались одни, но чувствовали, как напряжение вокруг них нарастает.

На главной улице, рядом с Лысым и его товарищами, столпилось несколько ребятишек младшего возраста. С дальнего конца улицы на большой скорости приближался мотоцикл с коляской. Рев его двигателя, подобно рыку зверя, разрывал тишину, и казалось, что он и не собирается останавливаться. Малолетки, как испуганные воробьи, разлетелись в стороны, а Лысый и второй пацан, стараясь сохранить видимость спокойствия, стараясь не показывать страха, медленно, почти нехотя, отошли к обочине. Одна лишь девушка, та, что сидела у клуба, не дрогнула. Она стояла, словно изваяние, её взгляд, полный спокойствия и какой-то странной, почти мистической уверенности, был устремлен на приближающийся мотоцикл. Мотоциклист, не доезжая всего нескольких метров до неё, резко ударил по тормозам. Шины завыли, зашуршали по асфальту, оставляя за собой черные полосы, словно следы от когтей невидимого зверя. Переднее колесо остановилось буквально в нескольких сантиметрах от её колен. Она даже почувствовала тепло, исходящее от раскаленной шины.

Мотоцикл был обременен не только привычной коляской, прилепленной к боку, но и еще одним, нелепым и тяжелым отростком — грузовым прицепом от легковушки.

За рулем мотоцикла сидел улыбчивый пацан четырнадцати лет. Он был одет в джинсы, рубашку и даже, хоть и не глаженный, но пиджачок, что очень выделяло его среди окружающих, одетых в мешковатые балахоны и спортивные костюмы. Было заметно, что водитель умудрялся даже следить за собой, и своей прической. Своим внешним видом и улыбчивым лицом он располагал к себе, хотя и принадлежал к группировке отмороженных детдомовцев.

Из коляски, как из древней колесницы, с легкостью и грацией выпрыгнул пацан повзрослее, лет пятнадцати, высокий и крепкий. Его фигура, поджарая и сильная, дышала уверенностью и силой. Он был одет в спортивные шорты и майку, а на шее болталась потускневшая золотая цепочка. Костяшки на его кулаках, покрытые шрамами и ссадинами, рассказывали без слов о том, что он не раз участвовал в уличных схватках.

— Че, обосрались? — радостно, с вызовом в голосе, поприветствовал он деревенских пацанов, проверяя их на прочность.

— Тебя что ли? — спокойно, с легкой усмешкой, ответила бесстрашная девушка. Ее голос звучал так уверенно, что даже пацан на мгновение задумался, прежде чем продолжить.

— Привез? — не здороваясь, спросил Лысый, его тон был сух и немного отстранен, будто он не хотел показывать, что этот приезд для него что-то значит.

— А ты чего такой неприветливый? Если есть че предъявить — предъяви! — все так же весело, но уже с ноткой вызова, продолжал пацан, протягивая руку Лысому.

— Здорова, Миха, -протянул руку Лысый.

Дима, Руслан, Настенька и Олег, стоя на крыльце клуба, наблюдали за происходящим.

— Миха — пахан у детдомовских, — с гордостью, но вполголоса, представил приехавшего пацана Олег, будто он сам был причастен к этому авторитету, к этой силе, которая исходила от Михи.

Миха вел себя как хозяин, как человек, привыкший к тому, что его слово — закон. Ему нравилось упиваться своим авторитетом, нравилось видеть, как другие, даже те, кто пытался казаться равнодушным, невольно подчинялись его воле. Он был как актер на сцене, играющий роль, которую сам для себя придумал, и играл ее с таким мастерством, что даже самые скептически настроенные зрители начинали верить в его силу.

— А ты подготовил жрачку? — шутливо спросил Миха Лысого, слегка стукнув его по плечу, но в этом легком тоне чувствовалась угроза, словно он проверял, насколько далеко может зайти.

— Юля, принеси, — сухо обратился Лысый к бесстрашной девушке, которая все еще стояла перед мотоциклом.

Девушка, жестом позвав за собой малолеток, пошла в сторону клуба. Малолетки колонной, послушно последовали за ней. Юля поднялась на крыльцо, прошла мимо Димы, достала из поясной сумки внушительную связку ключей, открыла замок на двери клуба и зашла внутрь.

— Ух ты! Какая хозяюшка! — прокомментировал уход девушки Миха, с явным восхищением, но в этом восхищении чувствовалась и доля насмешки.

— Ее Юля зовут, — резко ответил Лысый, — сестра моя.

— Посимпатичней тебя будет, — засмеялся Миха.

Юля действительно была симпатична — именно симпатична, а не красива. Ей едва минуло четырнадцать лет, но уже в её чертах, в её движениях, в самой её сути начинало проглядывать что-то новое, что-то, что невольно заставляло обратить на неё внимание. Она была на той грани, где детство ещё не совсем отпускает, но уже начинает уступать место чему-то более зрелому, более осознанному. Её фигура, ещё не сформировавшаяся до конца, уже теряла угловатость девочки, но и не обрела пока округлости женщины. Она носила широкие джинсы и просторный балахон, который, казалось, был на несколько размеров больше, чем нужно, но даже эта мешковатая одежда не могла скрыть того, что в ней уже пробуждалась девушка.

— Если ты ее хоть пальцем тронешь… — всерьез и с угрозой сказал Лысый.

— …И что мне будет? — перебил его Миха, он хотел проверить, насколько далеко может зайти Лысый.

Лысый подошел к Михе, стало ясно, что за сестру он готов драться, и это заводило Миху. Лысый толкнул Миху, от чего тот отскочил на пару шагов назад и моментально принял боксерскую стойку, готовый к бою. Обстановка накалилась, водитель мотоцикла незаметно достал из бокового кофра, закрепленного за передним сидением мотоцикла, нож и засунул его в карман своего пиджака. Миха уже свайпнул на носочках к Лысому, чтобы сократить дистанцию и пробить свою фирменную троечку, как на всю Коляновку прозвучал громкий свист. Все обернулись к одному из соседних домов, в проеме калитки которого стоял здоровый парень с топором в руке.

— Колян, здарова! — с показушной радостью приветствовал его Миха, — дрова рубишь?

Колян подошел к мотоциклу. Миха протянул ему руку, но Колян не обратил на это внимания. Колян заметно выделялся среди остальных — в свои шестнадцать он выглядел старше своих лет — лет на восемнадцать, не менее. Он был выше и сильнее Михи, его фигура дышала грубой силой, которая, казалось, была выкована в трудах. Он был авторитетом в деревне ещё до эпидемии. У родителей Коляна было своё небольшое крестьянско-фермерское хозяйство, и он с раннего детства пахал как лошадь, впитывая в себя не только силу земли, но и её суровую мудрость. Ответственное отношение к общему семейному делу не мешало ему хулиганить со своими сверстниками и регулярно драться с парнями из соседних деревень, чем он и заработал себе авторитет. Он знал, что только твёрдым кулаком можно заставить деревенских работать. При этом его уважали, так как сам он умел работать руками и знал своё дело. Колян был туповат, но по-хозяйски, по-деревенски, смекалист — он впитал хозяйскую мудрость из самой земли, а не из скучных школьных уроков.

— Да ладно, мы прикалываемся! — с шутливой улыбкой воскликнул Миха, шуточна демонстрируя боксёрские приёмы перед Лысым, который уже напрягся, готовый к драке. Миха, смеясь, изобразил несколько уклонов и нырков, движения его были резкими, но в них чувствовалась некоторая театральность, словно он играл роль, чтобы разрядить обстановку. — Лысый, ты чего? Я ж придуряюсь! — добавил он, похлопывая Лысого по плечу, снимая напряжение.

Миха был из тех, кто всегда лезет в драку, заранее зная, что соперник слабее. Он вырос в детском доме города Слободский, где стал местной звездой — чемпионом района по боксу. Он привык к тому, что сила — главный аргумент в спорах. После того как взрослые умерли, Миха с группой таких же детдомовских захватил заправку у деревни Понизовье, в пятнадцати километрах от Коляновки. Это дало им доступ к огромным запасам топлива, что сделало их положение ещё более уверенным. Миха умело поддерживал свой авторитет, провоцируя других на драки, но всегда делал это с расчётом, не рискуя понапрасну. Однако с Коляном всё было иначе. Миха знал, что если Колян начинал драку, то не для показухи или бравады. Шуточные провокации Михи могли легко перерасти в жестокий мордобой, где на кону стояла уже не просто победа, а жизнь.

— Ты чего приперся? — спросил Колян, по-хозяйски усевшись на коляску мотоцикла детдомовских.

— Вы же сами позвали! — с удивлением ответил Миха, разводя руками.

В этот момент дверь клуба распахнулась, и на крыльцо выкатилась садовая тачка, гружённая продуктами. Её уверенно везла Юля. Она крепко держалась за ручки тачки. Тачка с лёгкостью преодолела три ступеньки крыльца, прокатилась по тропинке по главной улице и оказалась рядом с мотоциклом.

— Какая ты сильная! — с удивлением прокомментировал Миха, наблюдая за Юлиными манипуляциями.

Вслед за Юлей, точно из прорвавшегося муравейника, из дверей клуба гуськом потянулись малолетки. Они несли плоды своих трудов: бутылки и банки с молоком, караваи хлеба, творог, аккуратно расфасованный по пакетикам, брикетики сыров, яйца в картонных коробках, и складывали свою ношу рядом с мотоциклом и Юлиной тачкой.

Лысый тем временем подошёл к Коляну и наклонился к его уху.

— Колян, помнишь, мы насчёт моей днюхи базарили…

Водитель мотоцикла, которого Миха называл Татарином, подошёл к разложенному богатству и стал изучать товар с медлительной, скрупулёзной важностью предпринимателя. Он брал в руки каждую банку, каждый свёрток, ощупывал пальцами, проверяя на вес, и вполголоса, одними губами, бубнил себе под нос, сверяясь с невидимым списком: — Молоко… яйца… хлеб… творог…

— А мяса нет, что ли? — громко негодовал Миха.

— Какое тебе мясо? Осенью только бычков резать будем, — резко ответила Юля. — Бери что есть!

— Блин, по шашлычку соскучился, — отшутился Миха.

Обстановка, казалось, немного разрядилась, но напряжение между ними всё ещё витало в воздухе. Каждый понимал, что в этом мире, где сила и ресурсы решают всё, шутки могут быстро обернуться серьёзным конфликтом.

— Татарин, нормально все? — уточнил Миха.

Татарин утвердительно кивнул.

— Окей. Давай канистру…

Татарин, обошел мотоцикл и вытащил из коляски десятилитровую канистру полную бензина. Колян тут же перехватил её, открутил крышку и, принюхавшись, убедился в качестве содержимого.

— Туфту не продаем! У нас только чёткий бенз! — оторвавшись от инвентаризации обмениваемых продуктов, громко и с гордостью произнес Миха.

— Забирай продукты и вали отсюда! — сухо ответил Колян.

— Базар! Обращайтесь! — парировал Миха, нисколько не смутившись. Он ловко подкатил тачку к тележке мотоцикла и принялся перегружать провизию в коляску.

Татарин, между тем, с тою же сосредоточенною важностью принимал от малолеток остальные припасы. Он укладывал их с методичною аккуратностью. Из коляски он достал несколько заготовленных, старых шмоток, и прокладывал ими между банками, чтобы, не дай Бог, ничего не разбилось в пути.

За мотоциклом стояла Юля. Она неторопливо пила молоко из пол-литровой бутылки, закусывая толстым ломтем свежего хлеба. Аромат теплого, только что испеченного каравая разносился вокруг, наполняя воздух чем-то домашним — только у Коляновских ещё оставалась мука, и только они умели печь такой хлеб.

Миха невольно задержал взгляд на девушке. Закончив укладывать товары, он подошёл к ней и, без лишних церемоний, но и без грубости, взял у неё бутылку и отпил молока. Юля не сопротивлялась. Более того — отломила кусок хлеба и протянула ему.

— Есть чем заплатить? — спросила она игриво.

— А то! — оживился Миха. — Мы, детдомовские, никого не кидаем, если к нам с нежностью и уважухой!

Миха допил все молоко из скупой поллитровой бутылочки, вернулся к мотоциклу, достал из коляски шланг, открутил крышку бензобака, вставил туда один конец шланга, со второго конца отсосал воздуха, пока оттуда не побежал бензин и вставил второй конец в только что опустошенную бутылку из-под молока.

Татарин тихо подошёл к своему главарю и, понизив голос до почти шёпота, заговорил с той осторожной, подобострастной тактичностью, которая свойственна людям, знающим своё зависимое положение:

— Блин, ты че? Мы же базарили, помнишь? — словно бы не решаясь прямо высказать упрёк, но и не в силах сдержать его вовсе.

— Слышь, Татарин! Не стони, а! — грубо огрызнулся Миха, даже не оборачиваясь, весь поглощённый своим делом.

И Татарин, послушно и немедля отошёл в сторону, на своём лице не отразилось ни обиды, ни удивления — лишь привычная покорность воле начальствующего.

Бутылочка почти моментально наполнилась топливом цвета свежего меда. Миха сплюнул попавший ему в рот бензин и подошел к Юле, протягивая ей бутылочку.

— Рад был торговать с вами, надеюсь, ещё скооперируемся, — проговорил он почти ласково и, не дожидаясь ответа, запрыгнул на мотоцикл.

— Погнали! Всем отлично потусить! Лысый, с днюхой!

Татарин, подпрыгнув на своем сидении, надавил на кикстартер и двигатель тут же послушно откликнулся. Пространство вокруг наполнилось редким для Коляновки ароматом выхлопных газов, мотоцикл, дрифтуя шинами по асфальту резко тронулся и исчез за поворотом быстрее, чем Юля успела завинтить пробку на бутылочке с бензином.

Глава 6

Дима стоял на крыльце, наблюдая за процедурой обмена, и уже успел уяснить две вещи: во-первых, что Колян пользуется здесь не просто уважением — помимо того, что он владеет Коляновкой, его еще бояться в округе; во-вторых, что слова он тратит скупо и говорить с ним лучше кратко, точно, без малейшей праздности.

Как только Миха скрылся за поворотом, всё внимание коляновцев, разом устремилось к чужакам. Колян двинулся вперёд — тяжело, неспешно, как танк, — а за ним, словно тени, поплыли Лысый, Юля и любопытные малолетки, жадные до зрелищ.

Дима, уже ощутивший во рту медный привкус страха, разглядел Коляна вблизи: тот был здоровее, крупнее всех, будто вырублен из другого дерева, из той породы, что не гнётся, а ломает. Но отступать было поздно. Стиснув зубы, Дима спустился с крыльца и протянул руку Коляну, и тот в ответ пожал её — не то, чтобы грубо, но основательно, по-деревенски, с той особой, нарочитой силой, какою мужчины в глуши испытывают друг друга: мало ли, может, этот городской ещё вообразит себя равным?

Колян обвёл глазами Руслана, потом остановил взгляд на Настеньке — маленькой, хрупкой, с испуганно-любопытными глазами. И что-то дрогнуло в его жёстком, как камень, лице — может, отблеск давно забытой жалости, а может, просто усталость от вечного напряжения власти. Голос его, обычно глухой и рубленый, смягчился, в нём даже проскользнули нотки чего-то похожего на дружелюбие:

— Вам чего надо?

Дима почувствовал, как в груди слабо кольнуло — шанс. Говорить надо было прямо, без колебаний, но и без вызова.

— Мне Олег сказал, что у вас здесь больные. Я могу их вылечить.

— А ты врач, что ли?

Ложь вырвалась сама собой, легко и естественно:

— Да. Я учился в медицинском колледже до того, как все взрослые умерли.

Колян молчал секунду, две — и в этой паузе Дима услышал тиканье невидимых часов, отсчитывающих его судьбу.

Дима тут же перешел к делу, желая заглушить тревогу практическими подробностями:

— Мне бы еще, если у вас есть, что-нибудь для восстановления жидкости — «Регидрон», например. Для вывода токсинов — «Смекту», «Полифепан» или «Микросорб». Еще «Но-шпу»…

Но договорить он не успел. Колян внезапно, со всего размаха, ударил Диму по затылку.

Удар был так силен, что Дима не удержался на ногах — он рухнул вперед, ударившись лицом о землю у самого крыльца. Очки слетели, и он, стоя на четвереньках, судорожно зашарил руками по пыльной земле, пытаясь их найти.

Коляновские захохотали.

— Ты тут не умничай! — прорычал Колян. — И не заливай мне тут своими ботанскими штуками. Гонишь! Никакой ты не доктор!

Руслан рванулся вперед, но Дима, уже нашедший и надевший очки, успел схватить его за штанину и резко дернул назад.

— Тихо, — прошептал он, — не нарывайся.

— Ого, какой горячий! — Колян усмехнулся, оглядывая своих. Те поддержали его новым взрывом смеха. — Валите нахрен отсюда. Мы чужаков не пускаем. Еще раз увижу, убью!

Дима никогда еще не чувствовал себя так униженно. До эпидемии он учился в физико-математическом лицее, где драки были немыслимы — они карались отчислением, да и среди «ботаников» выяснение отношений кулаками считалось дикостью. Теперь же, кроме жгучей боли в затылке, он испытывал стыд, ярость и горькое сознание собственной беззащитности. Его самолюбие было уязвлено, но разум подсказывал: сопротивление бессмысленно.

Он встал, отряхнул колени и промолчал. Обиду пришлось проглотить — другого выхода не было.

— Окей! — произнёс Дима с внезапною смелостью, удивившею его самого, но, как будто, некая высшая сила влекла его язык. — Только через полгода вы все будете мертвы. Как вымирали раньше целыми деревнями от чумы. Простой изоляцией от больных вы ничего не исправите. Сейчас — они, завтра — следующий дом, и так, пока не ляжете все.

Колян задумался, он вспомнил, что весной похожая хворь унесла жизни нескольких коляновцев. Он кашлянул, плюнул в сторону и задал Диме вопрос:

— Откуда приехали?

— Пришли, — спокойно отвечал Дима, скрывая, что у них есть машина, — из Слободского идем.

— Не гони. Вы как через детдомовских прошли?

— Что мы, смертники, через Понизовье идти? Вдоль речки обошли, через турбазу.

Руслан слушал с удивлением, как его брат искусно и убедительно лжет Коляну.

Дима подготовился основательно: еще в лесу он изучил карту от Коляновки до Слободского, запомнив все населенные пункты и дороги, что лежали на пути. Наблюдая недавно, как коляновские меняли бензин на продукты у детдомовских, он заметил, в какую сторону уехал Михал, и без труда смекнул, что те должны базироваться близ деревни Понизовье — ибо лишь там, в округе, была единственная заправка. Колян же не привык ко лжи столь тонкой. Люди его круга врали грубо, без изворотов, и потому уверенное жонглирование Димой названиями деревень и точными приметами местности лишали Коляна последних сомнений. Да и сама Настенька, притихшая рядом с Русланом, придавала чужакам вид безобидности.

— А ты чего такой добрый, Доктор Айболит? — с недоверием в голосе спросил Колян.

— Ты мне — я тебе, — ровно ответил Дима. — Я вылечу, а с вас — еды на неделю нам на троих.

Колян не верил в бескорыстную помощь ближним, в жертвенность и прочую сентиментальную чепуху. Но вот это — это он понимал. Предприимчивый подход Димы был ясен и разумен: спасти десяток рабочих рук в обмен на мизерную долю провизии — сделка более чем выгодная.

— Ладно, — наконец сказал Колян, и окружающие даже переглянулись: редко он бывал столь сговорчив с незнакомцами. — Давай. Лечи. Только жить будешь с больными. А твои — у Юли.

Колян кивнул на Руслана и Настеньку.

Дима взглянул на брата. Руслан утвердительно кивнул, давая Диме знать, что он присмотрит за Настенькой — они уже затеяли эту игру и давать заднюю было поздно.

— Если они помрут, я закопаю тебя вместе с ними! — сухо и убедительно сказал Колян.

— Окей… — согласился Дима, стараясь не выдать своего страха

— Покажи ему нашу аптеку, может что-нибудь подойдет, — сказал Колян, обращаясь к Юле. — И отведи к больным.

— Пойдем, — коротко бросила Юля.

Дима, прежде чем последовать за ней, присел перед Настей.

— Ты не бойся, хорошо? Я вылечу больных, и мы опять будем вместе. Там карантин и тебе будет опасно находиться со мной. Слушайся Руслана.

Настенька, не говоря ни слова, лишь молча кивнула, она до сих пор не могла оправиться от внезапной грубости, от того подзатыльника, что дал Диме Колян.

Дима встал и обернулся к Руслану и полушепотом произнес:

— Ни шагу от нее, понял меня!

— А что с? — так же шепотом спросил Руслан, но не посмел договорить, боясь произнести вслух о коляновской «Газели».