Про Дашулю, которая и здесь и там одновременно, потому что очень быстро бегает. Рассказы и истории

Великое осеменение!

Плодитесь, родные!

Не знаю, о чем думал мой редактор, когда предложил такую натуралистическую тему городской девчонке, только что выпорхнувшей из стен романтического филфака. Но простим его, он просто, видно, устал от жизни. А если бы он еще знал, безжалостный, как панически я боюсь гусей! С детства боюсь, с первой поездки в деревню в пятилетнем возрасте. Они тогда казались мне огромными и всегда шипели и все время норовили ущипнуть. Приходилось кому-то из взрослых провожать меня по дворику.

Так вот, прибыв на ферму, я настолько добросовестно вникла в тему, записывая в блокнот, что думают специалисты на такую животрепещущую тему, как осеменение, что сама часа через два стала не менее крупным специалистом в этой узкой области науки. Мне не только рассказывали, но и все показали, как это происходит, и жаловались на трудности в своей работе. И предложили взять интервью у осеменатора, с которым мы отлично нашли общий язык. Впоследствии на разных семинарах и конференциях я уже настолько притерпелась к прослушиванию разного бреда по местным сельхозтемам, что не моргнув глазом записывала дикие речи чабанов: «Я могу с гордостью доложить, что не только осеменил свое стадо, но и помог соседу, товарищу Магомедову». Это уже касалось овец. Или еще был классный перл: «Я повысил яйценоскость наших несушек на 200 процентов!». «Ну какой же ты молодец, парень! — Хотелось парировать. — Но все ли у тебя в порядке с головой?»

А я тем временем отправилась на ферму к телочкам, чтобы рассказать своим читателям, как их, бедных, лишили естественной любви с беспородными бычками и всех коллективно пустили под одну гребенку, то есть, под одного породистого бычка-производителя из соседнего совхоза, которого они в глаза не видели. Проблема была в том, что не хватало осеменаторов, и мне предлагали через газету бросить клич среди комсомольцев — освоим новую перспективную профессию! Ну что же, надо — бросим!

Наконец, редактор, начитавшись моих жизнеутверждающих статей о великом осеменении всего на свете, смекнул, что хватит уж, наверное, грузить меня одной темой, а то я не дай бог уйду в науку или в осеменаторы или… в декрет. И послал рассказывать о строительстве дорог. Он естественно подзабыл русскую литературу и не совсем представлял себе, что я за фрукт, и не ожидал, что я в своем материале не только о дураках и дорогах вспомню, но и Гоголя буду цитировать.

А для начала я поехала в управление строительства дорог и, отплевашись от пыли на большой дороге, остановила огромную такую машину под названием скрепер, и спросила здорового мужика, запыленного как будто он не человек а памятник: «Дяденька, а где мне Кузьмина найти?» на что он ответил: «Какой я тебе дяденька, мне 22 года! Ну я — Кузьмин! И что?»

Вот так я и работала на ниве сельского хозяйства…

Родившийся под звон колоколов

У кабинета главврача была небольшая очередь. Я подождала, посидела на стуле. Когда вошла, представилась, объяснила, что хотела бы написать об уникальных операциях, с помощью которых врачи возвращают инвалидов к нормальной жизни, буквально ставят их на ноги.

Александр Михайлович выслушал меня, потом спросил: — Вы кто?

Я поняла, что его мысли заняты другим и снова все повторила. И опять он спросил меня: — А Вы кто? Я оперировал кого-то из Ваших близких? Напомните фамилию…

— Наверное, я не вовремя… Когда лучше прийти, чтобы мы поговорили? Мне нужно сделать интервью для газеты.

— А-а… журналист… Завтра в 8 утра можете?

Назавтра было воскресенье, к тому же Пасха. И в восемь утра я предполагала досматривать сны. Но сразу ответила как ни в чем не бывало:

— Конечно. Спасибо. До завтра.

Когда заглянула утром в его кабинет, увидела совсем не то, чего ожидала. Рабочий стол был застелен скатертью и заставлен тарелками и пакетами с овощами. А доктор резал огурцы. Левой рукой.

Оценив обстановку, я засучила рукава, взяла второй ножик и стала резать помидоры. За полчаса мы успели приготовить стол к приему гостей и поговорить обо всем, что я хотела узнать. И даже больше. Мне сказочно повезло. У доктора был день рождения, и он готовился угостить сотрудников. Родился 50 лет назад тоже в день Пасхи. Утром, под колокольный звон. Само появление на свет в такой редкий день и час подарило ему особенную судьбу. Служить добру и людям. У него просто не было выбора. В какой-то момент жизни он, конечно, сам это осознал наверное. 15 лет проработал рядом с известным чудотворцем Илизаровым. Потом приехал в город на Волге. И творил такие чудеса… Дай Бог каждому, только не каждому такое дают.

Верующий человек. Молился святому Луке перед операциями, а иногда и во время их — спрашивал, что делать: человек уходит… отпустить? или помочь остаться… Ждал ответа и всегда следовал совету. Менял судьбы людей по обдуманному и выверенному решению. Нескольким подросткам-колясочникам помог не только встать на ноги и выбраться из четырех стен, в которых они томились, но и нашел профессию, вернул в социум. Вытягивал ноги, руки, укладывал на одну операцию, на вторую, третью, чтобы эти ребята могли начать ходить, держать в руках ручку или хотя бы сумку, чтобы работать и зарабатывать. Я видела их в больнице — юноши и девушки с диагнозом ДЦП мыли полы, работали санитарами и… были счастливы, что могут быть полезными, гордились тем, что наконец их никому (и им самим) не нужные конечности пригодились…

Недавно узнала, что этот редкий уникальный человек умер. От сердечного приступа. На ходу. На работе. И никто почему-то не успел помочь. Как он сам говорил, «ушел». «Оставленные нам их чувства не умещаются в гробы»… Это про него.

У нее горели волосы…

Я со страхом шла в гости к Светлане, потому что знала ее историю. При взрыве на городском рынке погибло и пострадало много людей. Некоторые стали калеками. Света лишилась обеих ног. Примерно за год до случившегося у нее один за другим умерли мама и муж. Они остались с сыном-подростком вдвоем.

Я буквально подталкивала себя к ее подъезду: давай, не трусь, вперед!

Но когда вошла, услышала приветливый звонкий молодой голос и вздохнула, как будто зашла поболтать к подружке. Она буквально летала по квартире в удобной коляске — из прихожей, где я переобувались в тапки, то на кухню, то в гостиную, накрывала на стол, чтобы угостить меня чаем. «Видишь, какая удобная коляска, я и полы мою, и в туалет, и сама моюсь в ванной теперь. Привезли добрые люди! Даже стену на кухне покрасила! Я потом скажу фамилию тех, кто мне помогал, кто перестроил квартиру, чтобы я могла выезжать не через подъезд, а сразу на улицу. Обязательно в газете напишешь, ладно?» Два часа рядом с ней пролетели как мгновение. Жизнерадостная, сильная, доброй энергии — целый вагон. Мы улыбались и смеялись. Мы болтали обо всем на свете. И она ни разу не всплакнула — может быть, она столько плакала в самом начале, что слезы у нее навсегда закончились… Я не знаю, какие такие силы держали Свету на этом свете после пережитой трагедии. Но держали крепко. А плакала не она, а я, когда шла от нее по улице к автобусу и вспоминала, как она с гордостью показывала мне свои яркие, солнечные рисунки — раньше вообще не брала в руки краски, а тут вдруг открылся талант… Как она простодушно советовалась со мной: «Ты думаешь, не очень это будет смешно или глупо, если я в машину возьму ноги от манекена — как будто они есть, и пристрою их к сиденью, чтобы не пугать уж так сразу инструктора. Мне же машину подарили, и я теперь буду учиться водить… Представляешь, сама буду везде ездить. Как раньше ходила…»

Надежда

Они вошли в редакцию в теплых пуховиках и шапках шумной группой и казалось заполнили все наше небольшое пространство своей энергией, громкими голосами и оживленной сутолокой уличной толпы. Они принесли с собой ощущение справедливого митинга и протеста, к которому не раздумывая хочется присоединиться. Им надо было высказаться и немедленно. И мы слушали с радостью, понимая, как они правы и какие они молодцы, что готовы бороться. Это было время, когда учителя и врачи подались в малый бизнес на рынки городов, чтобы продавать шампуни, одежду и прочий ширпотреб и таким образом прокормить свои семьи. Движение интеллигенции в незнакомую сферу давалось с трудом и с боем. В те 90-е годы поддерживать «яблочников» и голосовать за Явлинского было в духе очередного смутного времени очередных перемен такого богатого событиями и уже уходящего 20-го века. Чтобы проголосовать за Явлинского, я не пожалела пляжного дня в Стамбуле, чтобы вместе с маленькой дочкой отстоять длинную очередь в консульстве и отдать свой голос. Таких политически активных российских туристов оказалось очень много.

Никто не знал, что будет с нами дальше, но все понимали, что настоящий момент нехорош и нестабилен, и с этим надо что-то делать. «Верхи не могут, низы не хотят»… Тень вождя пролетариата с его вечной формулой переживаемого страной момента вновь маячила на горизонте. Симптомы кризиса были очевидны, мы в нем уже жили.

Среди наших гостей, появившихся в тот зимний вечер в редакции, были люди, с которыми нас свела судьба не на день, не на неделю. Кто-то из них стал нашим постоянным корреспондентом, кто-то героем многих публикаций, благодаря им мы из первых рук узнавали о том, что происходит с этим самым «малым бизнесом» и пытались ориентироваться в сложных взаимоотношениях власти и революционно настроенного народа и писать об этом.

А для меня это был день встречи с новой подругой, редким талантливым человеком, дружбе с которой я радуюсь вот уже двадцать лет. Ее врожденную интеллигентность я бы почувствовала и за сто верст.

…Она не захотела умирать, когда ее выписали из онкологии. Она боролась, решив, что не имеет права оставлять четырех сыновей без мамы и… перевернула тяжелую страницу в своей жизни, словно родившись заново. В другой раз через несколько лет она пошла к Матроне и так искренне помолилась-посоветовалась с ней, что надвигающаяся болезнь вновь отступила. А потом еще и еще — другие обстоятельства и преграды, как огромные волны, которым, казалось, нет отпора, возникали на ее пути. Но… она продолжала идти им навстречу, не склоняя головы. А может быть, все дело в сыновьях, которым она дала жизнь? Они всегда как бы подталкивают ее вперед своей мужской силой и энергией?

Мне представляется, что она интуитивно чувствует, какое решение, единственно верное, следует принять в данный момент. В молодости, когда от приступа чуть не умерла ее сестренка, незадолго до болезни ставшая мамой, она послала в Москву ТАКУЮ телеграмму, что в небольшой город Казахстана прибыл самолет, «безнадежную» сестру увезли в Москву и спасли. Никто не верил, в спасение, а она верила…

Или имя дает ей такую жизненную силу? Надежда… Она умеет убеждать мягко, спокойно, с достоинством и уважением к собеседнику, даже если перед ней враждебно настроенный человек. Злые и слабые люди отступают перед ее добротой как перед скалой. Они, видно, боятся того неведомого, чего у них нет и быть не может. Нет, не так: они неожиданно чувствуют, что в них рождается что-то новое, чего они не знали в себе — щедрость и отзывчивость…

Мы давно съели вместе пуд соли, но почему-то я не помню, что когда-нибудь мы обсуждали вопросы быта. Она живет на какой-то своей планете, где быта нет, где все мечтают, планируют, фантазируют, путешествуют, радуются жизни, учатся чему-то новому, учат других, рожают детей, растят внуков… Как никто другой из всех, кого я знаю, она ведет корабль своей судьбы без малейшего страха напороться на рифы (потому что ведь и это потрясающе интересно!). Я только удивляюсь… желаю ей счастья и молюсь за нее.

Десять лет спустя

Сначала о минусах. Их стало гораздо меньше с тех пор, как мы переехали в Питер и все начинали с нуля… Их просто не стало, их нет уже давно — вот такой фокус.

Ну тогда сначала о плюсах. О самых больших плюсах нашей нуль-транспортировки из одного города в другой… Они почему-то все большие. Огромные такие… Как Исаакиевский собор.

Вспоминаем ли мы о тех проблемах, которые казались неразрешимыми? Нет! Ведь каждая из них становилась не просто ступенькой, на которую мы с трудом взбирались, уже думая о следующей, а радостью: мы шагнули дальше, мы смогли!.

Тогда о главном. Что было бы, если бы мы остались там, где жили раньше? Вопрос конечно, некорректный. И все-таки…

А было бы что-то другое… темно-серого цвета.

Без белых ночей, без Невского проспекта, без мостов, дворцов и бесконечной Сосновки.

Без Барселоны и Валенсии, без Парижа, Амстердама, Стокгольма, Будапешта, Праги, Кипра, без финки и Сестрорецка, Невы, Ладоги, Павловска, Кронштадта и Петергофа, без Луги, Агалатово, Вырицы.

Без Дороги жизни.

Без педсовета в Рощино после полуночи, когда дети в лагере делают вид, что спят в июльские белые ночи, а мы, воспитатели, считаем ноги подростков под простынями: фух, вроде все на месте…

Без Арсюши, Костеньки и Лизы, Без Киры и ее прекрасной музыки. Без Нади, Славы и их ласковых детей. Без приобретенной здесь, но тем не менее самой родной сестренки Наташи, ее неповторимых кошек, и рассказов об обожаемом океане.

Без кисы Леси и без спаниеля Малдера, который видит уток во сне и храпит под одеялом.

Мы так и не узнали бы, что такое черника и как загорают настоящие петербуржцы — в пальто, лишь чуть-чуть приподняв подбородок к солнышку… Причем, где угодно — на остановке автобуса, на светофоре…

Я только представила себе, что всего этого могло бы не быть в моей жизни, и стало так горько-горько до слез, как будто кто-то собирается все это отнять у меня… Но я не отдам!

Сама себе пытаюсь объяснить, как изменилась моя жизнь за эти 10 лет.

Первую зиму я проходила в осенней куртке и дырявых сапогах, даже не планируя купить новую обувь и одежду, потому что покупка стоила бы целое состояние, которого просто не было. Возвращаясь домой по всегда холодным темным и всегда мокрым улицам, я часто плакала, мечтая о том счастливом времени, когда не будет долгов и покупка самого скромного подарка Маше не оставит меня на неделю без ужинов (вообще-то на ночь есть вредно…)

Перед моей апрельской поездкой в Будапешт в этом году мы с Машей как жены олигархов горячо обсуждали вопрос, какой расцветки лак лучше выбрать для моих ногтей, чтобы подходил ко всей одежде и к кольцу и к браслету… При этом вдруг одновременно начали удивляться — до чего же мы дожили оказывается… Фу! Даже противно.

Во второе питерское лето я непонятно как совмещала очень интересную, но почти бесплатную работу в издательстве с ночными сменами в сауне спортивной школы (разумеется, изобилующими пьяными компаниями, не без проституток и не без вызовов милиции), с педагогической деятельностью (Арсюшу мне подарило милое объявление в газете «ищем очень хорошую няню для очень хорошего мальчика», а Костеньку — Кира и Раечка, которые неожиданно разглядели во мне недорогую, быстроногую и преданную помощницу, при этом образованную). После ночных смен я иногда сразу же ехала на автобусе на дачу к Арсюше, по дороге редактируя книгу о необыкновенном итальянце, ровеснике французской революции, журналисте, который 50 лет прожил в Италии и еще 50 в России. Такая удивительная судьба… Если же возникала возможность просто поспать, я приезжала домой и как убитая сваливалась на кровать, при этом репетиция ансамбля флейтисток в соседней комнате нисколько не мешала мне заснуть… В начале сна мне чудилось, что я нахожусь на службе в католическом соборе, а потом становилась участницей музыкальной феерии с летящей в сонме ангелов Кирой…

Сейчас у меня всего лишь одна работа домашнего воспитателя, несложная и радостная. Позволяющая не только не экономить на продуктах, но и путешествовать.

Мою симпатичную съемную комнату моя маленькая подружка Лиза всегда вспоминает с нежностью и называет «белым отелем» и мне в ней комфортно, как нигде прежде, во всех отношениях. Тем более, что сравнить есть с чем. Когда я только перешла жить к Кире, в квартиру, которую не ремонтировали 40 лет, я пыталась что-то отмыть и отчистить, но удавалось это с трудом. Одно получилось сразу и все знакомые моей подруги это заметили. Они стали спрашивать, кто помог ей перестелить линолеум на кухне, на что она отвечала вальяжным голосом Фаины Раневской: «Да это Наташенька так хорошо помыла полы, и они отчего-то вдруг сделались из серых зелеными».

Попытки вывести тараканов из Кириной квартиры всегда оканчивались провалом, а поскольку желать термоядерной катастрофы им и всему человечеству как-то не хотелось, я в конце концов смирилась. Но когда выяснилось, что вдруг завелись еще и клопы, которых я увидела впервые в жизни, мне совсем поплохело. Надо было принимать экстренные меры, несмотря на то, что меня эти мелкие твари почему-то не кусали. Отослав Киру ночевать к подруге, я развела отраву на ведро воды и взялась за дело при открытых окнах. Мало того, что жутко простудилась, поскольку был октябрь, надорвала спину, ворочая диваны и кровати, спать пришлось в ванне, куда я сложила все подушки. Запах так до ночи и не выветрился. Уснуть я не смогла, и в полудреме ко мне несколько раз приходил волк: он не трогал меня, просто заглядывал в дверь, но я отчетливо видела его желтые глаза и было жутко. С первого раза клопы не вывелись, пришлось все повторить снова.

А теперь о приобретениях, которые для меня важнее всего. Они не касаются материальных аспектов жизни. И лучше назвать их Обретениями.

Примерно год назад, путешествуя вдвоем с дочкой по Испании — без турфирмы, самостоятельно, как настоящие европейцы, мы вдруг поняли, что стали лучшими подругами. Причем, я считаю ее более мудрой, более сообразительной и трезвомыслящей. Я как будто встретила и сразу полюбила этого ужасно интересного мне человека совсем недавно. Хотя отлично помню и тот момент около полуночи, когда спеленутую новорожденную куклу с биркой на ручке положили недалеко от меня, чтобы я могла полюбоваться своим произведением.

Я вижу в ней лучшие черты своих любимых родителей и чувствую, что именно передали ей прекрасные прабабушки и прадедушки, которых она не знала…

Она хулиганка и жизнерадостный любознательный ребенок. Этого не отнять и это в ней останется навсегда. Чтобы переключиться после тяжелого мероприятия, она может ехать в машине с открытыми окнами, с матюкающимся во все горло Шнуровым или рычащим Шевчуком или с пугающе-завывающей музыкой Ханса Зиммера. Она так метко и откровенно оценивает людей, что не дай бог им услышать, хотя… Если бы они и услышали, то, немного подумав, согласились бы с точной оценкой и посмеялись бы, потому что в ней намешано много чего, но нет ни капли зла. Она рассказывает о людях так же легко, как рисует своих котов на ярких крышах — я их вижу и даже слышу, как они разговаривают (и коты, и люди).

В шесть лет она могла хранить тайну. Бабушка попросила ее не говорить мне, что упала с поставленных друг на друга стульев во время уборки. И она не проговорилась. Лет в 10, когда мы смотрели фильм о Мюнхгаузене, она вдруг спросила: «Мама, а ты — Марта?» Я не ожидала, что ребенок может понять такое… Как не ожидала и того, что она сможет так рано полюбить битлов и выучить наизусть чуть не всего Шевчука, а потом насмерть влюбиться в замудренную «Матрицу», во многие другие очень взрослые и замечательные фильмы и книги…

Одновременно с обретением лучшей подруги со мной случилось еще кое-что. Я узнала, что такое свобода — воля. Поняла вдруг, что кончилось ощущение несвободы. Я слышала от подруг, как при разводе они радовались, как будто выходили из неволи, и не верила, что так может быть. Мне разводиться было не нужно, но свой выход на свободу от долгой любви я почувствовала. Полученный от судьбы срок, подарок или добровольное рабство — неизвестно что это было, но оно вдруг кончилось. Я вернулась к себе.

И увидела себя идущей по дороге, выбранной за много лет самостоятельно. Без Египта и кораллов, но зато с любимым Петербургом и Европой. Сияло солнце, на небе были мои любимые перистые облака, птицы вовсю пели. Все стало ясно, просто и хорошо.

А через некоторое время в мою жизнь неожиданно вошел новый человек. Просто открыл дверь, вошел и остался со мной. Теперь нам обоим кажется, что мы были вместе всегда.

Очень много солнца на горячем песке…

Вспоминая Франсуазу Саган, прочитанную в 19 лет («Немного солнца в холодной воде»)

Он лежал на белой простынке и под белой простынкой, голый и загорелый. «Эй, ты похож на бутерброд!» — крикнула я ему. Он не ответил и даже не шевельнулся — не любил отвлекаться на глупости. Привычно и спокойно ждал меня. А возможно, спал. А может быть, сочинял статью. Я сидела без ничего на стуле, подстелив под себя его рубашку, и записывала с диктофона интервью, добавляя из головы свои впечатления, пока еще помнила детали. Посредине комнаты стояла стремянка, на ней краски и полупустые большие бутылки с квасом. Полы застелены газетами. Ремонт. Духота невыносимая, как всегда в августе. Я еще подумала: ох, как можно в такой жаре еще и любовью заниматься… Даже работать проще. Я расшифрую интервью, он сочинит в голове свою статью, да и пойдем с миром по домам… Сказать ему или обидится?

Все-таки зимой легче жить на свете. Как-то я прибежала к мосту, спустилась по лесенке на остров. Идти было скользко — снег таял под ногами. Издалека увидела его костер. Он сидел на удобно поваленном дереве, поджаривал сосиски. Подвинулся, повернулся, чтобы чмокнуть и обнять меня. Мы почти ничего не говорили, а может быть, говорили и даже много, но я помню только, что через несколько минут он вдруг сказал: пора уходить, уже 6 часов. «Как шесть? — не поняла я. — Три часа прошло? Не может быть!»

Однажды мы забыли закрыть дверь в номере гостиницы. Пришли еще засветло, а уходили утром. В комнате из «удобств» имелся только телевизор. Об этом с гордостью сообщила горничная, а возможно, администратор. Телевизор показывал какие-то полоски, а иногда в них врывались новости и обрывки фильмов. У нас была вкусная колбаса с хлебом и пиво. И нам было очень хорошо и уютно той ночью. А в незапертую дверь никто не постучал.

— Пойдем к тебе?

— Нет, я тебя провожу. Очень устал — ты же видела — еще и переводить пришлось, с английского на немецкий, с французского на английский… Перегрузка. Я щас просто вырублюсь. Ничего интересного не будет.

— А мне не надо интересного. Я соскучилась. Просто полежу с тобой. После такого дурдома прислониться хочется.

— Ну пошли. И пожрать у меня нечего…

— Да сготовлю, не бойся…

Он и правда сразу уснул. А я лежала, прижавшись к его спине и никак не могла остановить летящую перед глазами ленту прошедшего сумасшедшего дня: люди, люди, разговоры, вспышки фотокамер. Все что-то спрашивали, отвечали, торопились, толкались, включали и выключали диктофоны. Суета сует… А потом, насытившись информацией, отваливали с форума в свои редакции, чтобы все успеть отразить, выразить и высказать, а утром поразить читателей своей добычей, своими суперскими новостями, из самых первых рук. И разъезжались домой в свои норки.

Мы лежали в нашей общей норке, и я думала, какое это счастье, когда тебя называют: моя любимая девочка, и совсем это не смешно. Утром я почувствовала, как он потрогал мою холодную спину и ноги, как у ребенка, и заботливо укрыл одеялом. А я придвинулась к нему близко-близко и стало очень-очень тепло, и он был таким отдохнувшим и нежным…

Волны перекатывались через волнорез и обрушивались вниз с таким оглушительным грохотом, что мы не слышали друг друга. Солнце уже село, но какой-то отсвет еще присутствовал непонятно где. На берегу было как-то неинтересно, как будто не видно самого главного. Очень хотелось наверх, чтобы волны были под ногами. Мы все-таки забрались туда, держась друг за друга и остановились, обнявшись, как будто на носу корабля, летящего одновременно в море и в небо. Я забуду многое в этой жизни, но тот миг, когда впереди было только море без берегов и только черное небо без звезд, и только мы, я не забуду. И это было не все! Вдруг засверкали молнии и загрохотал гром! И еще, и еще… Как будто занавес открылся и… Мы спешили и не опоздали. Успели к самому началу представления… У Вселенной их множество, сколько хочешь. Но не всем показывают. А нам почему-то показали.