Про Дашулю, которая и здесь и там одновременно, потому что очень быстро бегает. Рассказы и истории

Про Дашулю, которая и здесь и там одновременно, потому что очень быстро бегает

Рассказы и истории

Наталья Дерябина

Моим родителям Марии и Иллариону, родившимся 100 лет назад.

Дочке Маше и внучке Даше.

Издание 2-е дополненное

© Наталья Дерябина, 2026

ISBN 978-5-4496-7959-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Про Дашулю

которая и здесь и там одновременно,

потому что очень быстро бегает…

Сначала ее вообще не было. Но о ней уже все знали.

Знали, что она скоро появится на свет и верили, что будет она очень умная, красивая, добрая, любознательная, изобретательная, талантливая, что все будут ее любить, и она будет любить все и всех вокруг, и людей и зверей, и котов, и кошек, и мышек, и собак, и жирафов, и павлинов, и дельфинов, и птичек самых разных, и даже придуманных ИИ (искусственным интеллектом, если кто не в курсе), но тоже очень милых созданий, и персонажей из сказок, из снов щеночка, спящего под боком у Дашика, из бабушкиных и дедушкиных детских воспоминаний и просто фантазий, из того, что намурлыкал котик, нащебетала синичка, заглянувшая в форточку, из того, что принесло ветром из далеких стран и с дальних планет…

Многое из того, о чем нам всем мечталось, сбылось, и это замечательно, это классно!

Мы едем к морю,

к морю, ух!!!

Как одна мама с дочкой, с бабушкой, с дедушкой, внучкой, с котиком и двумя песиками, по серпантину к морю добирались..

Уже сам состав неординарной такой компании вызывал много вопросов, если не сказать нервный шок.

А догадались, кто машину вел? Ну ясное дело, что именно молодую маму вдохновила эта идея — а не прокатиться ли нам к морю всем вместе? В недавнем ее прошлом она тоже сомневалась, получится ли ее рискованная поездка в Монако… на восьмом месяце беременности (по секрету и только вам говорю!) … Но ведь все случилось и получилось неплохо. Так почему же «нет» сейчас? Дорога в Гагры ей была знакома, правда, не как водителю, они с мамой на автобусе туда добирались в ее детстве и не однажды.

Сейчас правда ситуация была совсем другая… трехлетняя дочурка постоянно под руку трендела: «Мама, а куда мы едем, а когда мы доедем?», песики нервно лаяли и выли на все, что двигалось мимо, бабушка вообще боялась глянуть в окно, где казалось, что прямо навстречу по узкой дороге серпантина несутся огромные грузовики, а остановятся они или нет, только Аллаху ведомо. Дедушка грустно молчал, но давление у него все поднималось…

Перед первой остановкой пришлось долго и муторно ехать под дождем. Коротких передышек в пути от Питера, в отелях или на частных квартирах, сдававшихся в аренду, получилось четыре.

Но доехали же, вот в чем фокус и обшая удача сплоченного в дороге коллектива, потом уже мелкие проблемы скрашивало море и чудная природа юга, которая радует даже в октябре. Не слишком огорчило даже то, что неожиданно путь преградило упавшее на дорогу высоченное дерево, и причину задержки в пути надо было долго устранять.

Вообще сегодня уже трудно сориентироваться, в какую из наших поездок что именно произошло.

В самую первую — встречал нас гид, скоро ставший нашим добрым другом Василий Кот (и это не шутка, а реальное имя cвоячника моей в будущем лучшей подруги в Гаграх). Он опоздал на встречу с нами, но поскольку бежал с табличкой, на которой значилась наша фамилия, мы сразу поспешили его встречать.

Как сейчас вижу его развевающуюся белую рубашку… Вскоре мы с ним уже болтали как старые друзья. Дочке в то время исполнилось 11, а выглядела она старше, поскольку ростом была с меня.

Нам всем, к сожалению, не удалось избежать и на этот раз в Гаграх уже традиционной ротовирусной инфекции в той колективной поездке (назовем ее «всей семьей»). Ну что ж, перемучились, как всегда, не болели только песики и кот.

Незабываемой получилась экскурсия в Ново-Афонскую пещеру. Мы все, разумеется, смотрели на нашу малышку, которая оказалась в пещере впервые. (Они с мамой совсем недавно к тому времени впервые побывали в метро и, улыбаясь, обе рассказывали, как Даша сразу, как только поезд тронулся, села на пол и до их станции вставать не осмеливалась, боялась упасть).

Впечатлило нас всех, конечно, и посешение Голубого озера с его безупречной голубизной, сравнимой разве что с небесными глазами Будды. Когда мы добрались до монастыря, наша девочка наконец увидела того загадочного ослика на стене храма, который как будто бы поворачивал голову к зрителю, поэтому все время смотрел нам всем прямо в глаза, куда бы мы от него ни шли.

А мне вспоминалось совсем другое время, когда мы с дочкой увидели еще и дельфина, тогда моя 11-летняя Маша в самый первый наш приезд спросила, увидев тихое без волн море: «Откуда здесь река?» Вот в тот момент мы с ней для полного счастья увидели еще и дельфина, очень редкий случай, к тому же у самого берега! Чтобы успокоиться от шока-восторга, мы тогда заглянули в кафе и полакомились обычным творожным угощением под названием «лодочка», и оно показалось нам восхитительным.

Что представляли собой Гагры в те годы, когда мы познакомились с этим приморским районом сразу после далекого от нас по времени локального конфликта, стоит рассказать. Это было странное и печальное зрелище и состояние — из подъеэдов домов выбегали или вылетали куры, в кинотеатрах вместо зрителей были кучи мусора, санатории имени разных по времени партсъездов стояли без крыш или без стен, коровы бродили где хотели и щипали траву с дороги, а заодно и цветы с клумб с одинаковым аппетитом, а может быть, и с диким восторгом…

Наша хозяюшка Ася рассказывала нам, что при сильном ветре на рынке летали не только опавшие листья, но, пардон, и детские ползунки с прилавков. Торговля всего, что обычно продают на рынках, как и продажа всяческой готовой еды и домашних закаток не очень ладилась, работники кафе еще издалека окликали прохожих, не хотят ли они чего-нибудь поесть, буквально зазывали, обещая приготовить с точностью до минут, с пылу с жару, именно горяченькое. То есть кафешки подстраивались под покупателей и едоков. Мы понимали, что момент фантастически индивидуального подхода к клиентам был уникальным и вынужденным. И как было не воспользоваться этой редкой взаимовыгодной для всех ситуацией!

Люди старшего поколения хорошо помнят те времена, когда слетать в Гагры было престижно в период полного расцвета и благоденствия известного всей России и всему Союзу курорта. «Икарусы» застаивались в пробках после вьезда в условную зону границы, а ею был мост через реку.

Беседы с внученькой, ох…

— Ну, хорошо, котя. хватит сердиться, давай уже мириться и дружить. Ты сегодня сама на себя не похожа.

— А на кого я похожа? На папу?

— Да ладно, дорогая, расскажи, что у тебя в школе хорошего.

— Ничего там хорощего нет. Никогда не думала, что надо будет всю жизнь так рано вставать, чтобы учиться.

— Так, а как ты думаешь, чтобы работать, разве не нужно вставать рано? Многие вообще ночью работают. Врачи, например, скорая помощь, полиция, весь транспорт, метро, конечно, да мало ли круглосуточных служб… Вот скажи мне, пожалуйста, ты уже думала, кем будешь работать, когда подрастешь?

— Нет еще, но, наверное, как мама буду праздники устраивать…

— Ну хорошо, может быть, еще рановато об этом. Но ты же знаешь, что и мама и папа работают каждый день, кроме выходных. И все взрослые так. Каждый день утром в школу приходят ваши учителя, в столовой всегда готовят для вас завтраки и обеды. И вахтеры встречают детей у дверей каждый день, чтобы никто, кроме родителей, не появлялся в школе из соображений вашей безопасности. И ты сначала выучишься, а потом будешь работать. Главное, выбрать интересную тебе профессию по душе, это очень важно, милая…

Наш любимый голубоглазый малыш

Он появился у нас совсем недавно, и мы все сразу полюбили его, он и красивый очень-очень, и ласковый, и забавный, настоящий подарок для всех, как будто мы попросили его у Дедушки мороза, и он выполнил нашу общую просьбу.

И главное, нам кажется, что ему тоже у нас нравится. Он и ест отлично, и спит каждую свободную минуту, и интересуется всеми нашими делами, как будто давным-давно с нами живет. А какой он серьезный, просто удивительно! он так ведет себя, словно ему поручили отвечать за порядок в нашей семье. Он уже понял, например, что Малдер неправ, облаивая того, кто из дома куда-нибудь уходит, на работу или в магазин (это у него такая дурная привычка), и научился вежливо обьяснять ему, что лаять не надо. Малыш так ласково берет его за спинку двумя лапками, обнимает и на собачьем языке шепчет: «Не лай, пожалуйста, дружок, очень прошу тебя! ты ведь знаешь, как я люблю тебя! а знаешь ли ты, дорогой, как всем надоело по сто раз в день слышать твой лай?» Пока еще Малдер не всегда соглашается, но, наверное, скоро будет слушаться. Уж очень убедительно Будда это шепчет, он замечательный переговорщик, правда! Его и Буддой не случайно назвали за особенный серьезный взгляд. А посмотрели бы вы, как он котика-сфинксика нашего полюбил, он его, голого, всего с ног до головы нежно вылизывает… прямо как ребенка своего. У него оказывается такая порода редкая «аусси» (австралийская пастушья овчарка), он не лает, а воет как волк, И еще, что особенно интересно — если его хозяину грозит опасность, он будет самостоятельно решать, как ему поступить… Вот какой отважный! С ним рядом ничего не страшно, он будет нашим защитником, когда вырастет…

Стройка века

Там был активный рабочий ритм, базар и суета, и днем и ночью. копали и возили трубы. Там все скрипело, грохало и брякало, валилось и трещало. И разумеется, когда такое дело, все беспрерывно «поминали маму», как и положено в труде азартном, с огоньком и выпивкой. Когда же наконец отмашку дал руководящий той малой стройки века, которая дожить до коммунизма почему-то не смогла, вздох облегчения от всех окрестных жителей. как гром небесный, раздался и стал слышен далеко, по всей Руси великой; «А че так тихо стало, люди? случилось что?» Забавнее всего, что как по волшебству, как в сказке, ну прям чуть ли не мгновенно преобразилась та потрясающая «стройка века» (бывшая)… и там теперь асфальт уже, и мамочки коляски покатили, и бегуны, не ведая забот, бегут себе, куда глаза глядят… А ведь никто не верил, что это вообще вдруг может прекратиться хоть когда-нибудь!

Это было давно…

Работа в редакции после института, после зажатости в жесткие решетки семинаров и экзаменов, после круглосуточного пребывания в библиотеках с шоколадкой и печенькой в сумке на случай голодного обморока, после тонн и столетий всемирной литературы, которую преподы насильно впихивали в наши ветреные и постоянно влюбленные головы, казалась мне такой бесконечной радостью… Даже подумывала иногда: ведь это я должна платить за такое счастье вольной жизни. А платили мне. Простенькую такую, одинаковую у всех, как одежда у китайцев, зарплату в восьмидесятые годы прошлого столетия. У всех советских людей с высшим образованием — 100—120 рублей… Хотите верьте, хотите смейтесь.

Столько сразу появилось друзей, приятелей, подружек, кроме просто знакомых по делу, нечаянно встреченных, пересекавшихся, сопутствующих, содействующих, помогавших, подвозивших, а иногда и завозивших, куда мне совсем не надо было. Немолодые сотрудники сельской газеты постоянно со значением передавали мне приветы от незапомнившихся мне саш, вов, сереж, а иногда и викторов ивановичей, надеясь, что вот уж этот добрый молодец с приятным голосом наконец остановит мой сумасшедший бег по командировкам, на которые я соглашалась не задумываясь ни секунды, в отличие от них, отягощенных ревнивыми мужьями, женами и заботами о детях. Относились ко мне как к сыну-дочери полка, почему-то все сразу полюбили, опекали, учили, похваливали за удачные статейки, просили с ходу придумать заголовки для их опусов, что с ходу неплохо получалось, оберегали и подкармливали, наивно полагая, что мой очень легкий вес сдвинется с отметки 52 кг, а иногда посылали в ближайший магазинчик за винцом, поскольку в сравнении с ними я еще ничем не скомпрометировала себя в глазах продавцов, и к тому же, мне их мнение было по фигу… Сотовые телефоны еще не изобрели, я постоянно куда-то уже отбыла или откуда-то не прибыла, и отсутствовала даже на планерках, но тем не менее все мы удивительным образом находили в ту пору друг друга без мобильных, если это было для чего-нибудь действительно нужно. Сейчас в это трудно поверить.

Те первые два года на свободе после института в сельской редакции были так переполнены эмоциями и событиями, что я до сих пор вспоминаю о них с удивлением — ну не могло все, что я пережила, увидела, узнала и переосмыслила, вместиться в такой короткий срок моей жизни…

Я пытаюсь взять интервью у самой себя: давай, колись, что там у тебя было супер-интересного? Сравниваю себя с моей дочкой, которая теперь уже старше той меня, и думаю что ей выпала более суровая действительность — в 21—23 года она очень непросто, через тернии, завоевывала чужой столичный город, переезжала из одной коммуналки в другую, уже была замужем, работала в экстремальных условиях совсем не праздников, хотя организовывала праздники, и с такой самоотдачей, фантазией и изобретательностью, что возвращаясь домой, просто падала. Уже руководила людьми, уже водила машину — и училась рулить не на проселочной сельской дороге, как я, а в огромном забитом до отказа транспортом, очень «пробковом» городе. Ставлю рядом свой и ее выход в свет в юности и честно признаю, что мое творческое изучение жизни в условиях сельской местности можно считать санаторием… А приключения я искала на свою голову сама. И конечно, находила.

В нагрузку к работе в редакции, как выпускнице пединститута, мне дали часы в девятом классе дневной школы, и в десятом — в вечерней. А еще вести при райкоме комсомола курс «Основы коммунистической морали» («Что это вообще за ботва такая?» — спрашивала меня дочка, когда я рассказывала о своей жизни на сельской ниве. Действительно «ботва»…). И еще в комсомоле поручили воспитывать несовершеннолетнего парня, которому вот-вот должно было стукнуть 18 лет. А мне в то время был 21 год…

Что из этой нездорово активной жизни выходило, пытаюсь вспомнить.

В дневной школе подростки вели себя соответственно возрасту. Как и чем их можно было успокоить, чтобы не орали, я так и не догадалась. Кричать на них мне было не по характеру, поэтому я просто вставала у окна и сначала тихо, а потом все громче читала стихи, и они потихоньку умолкали как ни странно. После института я могла читать стихи часами. Потом дети уже привыкли ко мне, стали считать по крайней мере знакомым человеком, совершенно безвредным, поэтому сами просили почитать стихи, хоть в конце урока немножко. «А как же Вы столько стихов запомнили?» — удивлялись дети.

Кличку мне никакую не придумали: поднимаясь на третий этаж, я всегда слышала одно: «Литература идет!» Даже неинтересно… На один из своих уроков я как-то летела на самолете, допотопном, конечно, примерно на таком, который все знают по фильму «Мимино». Знакомый летчик сельхозавиации (я писала о нем зарисовку) узнал, что у меня вечером урок в райцентре и подбросил на своей летающей тарелке-этажерке. Ему потом попало, конечно, но он смог как-то отчитаться, что летал поливать не помню уже что. Я нечаянно проговорилась детям об этом полете к ним на урок, и это был опрометчивый поступок, они меня потом так доставали этим самолетом и вообще все больше о работе в газете спрашивали, чем отвечали на мои вопросы. К программе их было не вернуть.

В вечерней школе после моего урока большая часть класса смылась с занятий — пошли меня провожать. Девушки в классе отсутствовали почему-то. Видимо, все одновременно ушли в декретный отпуск, и правильно сделали. Надо было бы мне юбку подлиннее надеть на урок что ли, да у меня других просто не было. Директор вызвала на следующий день и назидательно побеседовала. И о юбке в том числе… Разумеется, я тоже не молчала в ответ на «наезд» на мою одежду: я ж не в монастырь литературу преподавать пришла…

Самому старому из учеников на вечернем было 40. Я тогда искренне считала, что он дедушка, древний как прах. Поэтому и не пошел меня провожать и остался в классе один.

Как-то вечером я вернулась из командировки, поела и улеглась — очень умоталась за день. И вдруг меня как током: сегодня же среда, урок на вечернем! Через 10 минут! Как я успела выскочить из постели, одеться и добежать до школы, понятия не имею, но успела.

По поводу коммунистической морали вообще сейчас никому не объяснишь, что это за чудо такое. Язык у меня нормально был подвешен и говорить на любую тему могла долго и без проблем, все слушали развесив уши, но ведь никто не готовился к занятиям, хоть убейся! Никому это было ни для чего не надо. И мне в том числе. Одни мои гордые монологи, и никаких диалогов. И опять же после занятий ненужные мне провожатые находились, пьяненькие в основном. Со всех сторон и для всех бессмысленное времяпрепровождение, посиделки для отчета. А называлось это «охватить неучащуюся молодежь идеологической пропагандой».

Но самым прикольным было воспитание допризывника. Полный бред. Худющий недокормленный парнишка находился на учете в милиции. Заблудшая душа в чистом виде. Во временном человеческом обличье оказавшаяся на земле… Мне нужно было с ним общаться, узнавать, где он бывает, с кем дружит. Фактически негласная слежка за нездоровым элементом общества, из группы риска. Я искренне переживала за него, чтобы он, непутевый сынок пьющих родителей, чего-нибудь не натворил. Спрашивала, что он читает, пересказывала какие-то книжки, но его даже моя любимая фантастика нисколько не зацепила, он вообще ничего не читал, в семье алкашей было не принято… Дожил до 18 лет и ничего не читал! Я и не знала тогда, что подобное возможно. В городе у меня таких друзей и даже знакомых не было. Круг нормальных людей, а тут неученый недоросль без целей и ориентиров…

Меня до пятого класса не могли усадить за чтение, все носилась как угорелая, то в мяч, то в догонялки — и постоянно все колени и локти были в болячках. А в пятом классе как засела за книги, так уж наоборот из дома не могли вытолкать, поиграть, побегать. Такой открылся удивительный мир, благодаря книгам, от которого не оторваться до сих пор…

Спрашивала воспитанника моего, в каких войсках служить хочет. А он такой простой, все на другое, на более понятное: «А я тебе вообще нравлюсь? Давай в кино лучше пойдем, или на танцы в клуб?»

Однажды стучит ко мне в окно вечером, точь в точь, как теперь эсэмэска. Я вышла, сели на крылечко. Он говорит: «Я автомат хочу купить. Ты мне в долг можешь дать?» «Ты что, офонарел, — говорю. — Где ты его возьмешь? И зачем тебе?» «Да один кент предложил…»

Я поняла, что настал мой час воспитательной работы. Сказала, что завтра на работе займу, но только пойду вместе с ним покупать автомат. Он сразу грустным стал: «Я думал, ты мне друг, а ты все ментам скажешь!» Говорю ему: «А давай два автомата купим, тебе и мне! Так, на всякий случай! Нужная вещь…» «Ты что поверила мне? Я пошутил!»

До сих пор не знаю, что там было с вооружением — правда или выдумки… Месяца через два мальчишка в армию ушел, заходил прощаться. Не знаю, как его судьба сложилась. Явно маячило криминальное будущее, хотя кто его знает. А вдруг прорвался…

Мои первые походы за интервью выходили не совсем нормальными. То одно, то другое.

Пришла к директору молочного комбината, поговорили, узнала все, что меня интересовало, подхожу к проходной, а мне вахтер пакет большущий дает: «Вы — журналист такая-то! Вам директор велел передать». Я отказываюсь: «Я ничего не оставляла, это не мое!» «Да берите, это точно вам, вашей редакции». Я говорю: «А можно я директору позвоню?» Звоню, возмущаюсь: «Что это Вы придумали, что за подарки?» И оставила пакет, в котором была целая коробка масла. Вернулась в редакцию, продолжая возмущаться. Все слушали меня, слушали и начали вдруг хохотать: «Ну что ж ты за дитё такое, Наталья? Надо было взять, коли дают, мы бы на всех разделили». Это что же, чтобы я хорошо написала, в смысле положительно? А если я критику наведу? Мое комсомольское сознание возмущалось что было сил…

Вскоре мне дали задание посетить кирпичный завод. Иду туда и думаю: наверное теперь кирпичи в коробочку запакуют и — в подарок.. Но тут совсем другая петрушка вышла. Я написала про это убожество, разваленный этот заводик и назвала материал: «Гофман бы не ахнул!». Меня вызвал редактор и предложил придумать другое название и вообще написать поаккуратнее. «Что это еще за Гофман? Нам сказки не нужны». Я отвечаю: «Ну это владельцем завода до революции был Гофман. А состояние сейчас безобразное, допотопное производство, все жалуются… Надо правду писать, что есть, то есть… В чем я не права?» Мариновали мой материал, да так и задвинули куда-то «в стол», как раньше это называлось. Я почти гордилась собой! Меня не напечатали! Как тех прекрасных писателей, сценаристов, драматургов, которым зажимали рты в те далекие брежневские годы, когда правда о жизни была на устах лишь на кухнях, в курилках да в анекдотах.

Представь, что это «ля»…

По поводу cтатьи с таким заголовком было много разговоров и разбирательств. Коллеги поздравляли с метким названием, педагоги муз. школы звонили и благодарили за то, что я наехала на администрацию, оставившую их в начале года без инструментов, а я наивно радовалась, что могу кому-то помогать с помощью своего пера. Ой ли? Все было так относительно… Пошумели и забыли. А дети по-прежнему учились играть на пианино, где большая часть клавиш не звучала, а у гитар струны свисали, как усы у сома…

Вспомнился разговор с преподавателем вуза, предложившим продолжать обучение в аспирантуре: я тогда без интереса отнеслась к этой идее, потому что уже мечтала работать в газете, где смогу реально что-то совершать на своей ниве, типа подвигов… А научная работа — какие там подвиги? Сколько уже написано этих диссертаций и кому от них радость? Преподаватель удивлялся моей непрактичности: — Вам, моя дорогая, тогда уж лучше трактористом работать, если хотите быстрых результатов — проехали по полю, и все сразу видно! Я этого тракториста потом всю жизнь вспоминала… Да, без реального результата работать я бы не смогла, но со временем стала понимать, что добиться чего-то серьезного журналист может крайне редко. Но очень хотелось… Такое время было, забюрокраченное. Показывали видимость результатов, вроде «ответили, отчитались, примем меры», а что изменилось на самом деле — так глубоко никто не копал. Все это я обнаружила очень скоро, но все равно надеялась, что если как следует разъяснить ситуацию, да еще раз написать, если не реагируют, то обязательно примут меры и после этого все будут в счастье… «Смешно!» — говорю я сейчас той девочке, которая надеялась кого-то победить с помощью печатного слова. А моим немолодым коллегам вообще все было по барабану. Кто как среагирует… да что изменится… Только бы день прошел, да отметить, например, просто вторник, с винцом, лишь бы редактор не увидел… Это у меня душа по молодости горела и реагировала на неправду, непорядок и несправедливость, а у них все давно отгорело.

Однажды из-за меня вышла в номере ошибка. Я очень переживала, потому что написали в газете: «по вине сотрудницы газеты такой-то…». И дальше: следует читать не 34 тонны, а 3,4 тонны. Это один тракторист столько сэкономил ГСМ — фантастические тонны! А мама моя посмеялась, прочитав это и очень меня поддержала, когда я приехала на выходные домой: «Да у тебя неожиданно получился замечательный материал. Ты народ повеселила в своей скучной газете, радуйся! Почитай-ка, как это смешно. И не горюй!».

Жила я на квартире у сельской пенсионерки, вдвоем с одной девушкой. Девушка была разведена, маленький сынок ее жил у родителей в соседнем селе. К пенсионерке частенько захаживал знакомый, веселый такой дедок. Под одной крышей было нас трое одиноких женщин. Однажды в воскресенье утром нам кто-то вымазал дегтем ворота. А может, и не дегтем, а черным чем-то… Наша хозяйка расплакалась: «Девочки, давайте покрасим ворота! А то стыд какой!» Домик стоял на горке и мимо, чуть пониже, шла дорожка к зданию сельсовета. То есть, мы на самом виду. Кто сделал нам это «доброе дело», мы так и не узнали… Мне в редакции сказали: «Не переживай: нашему писателю Борису Жилину тоже как-то намазали ворота. Это его завистники сделали, потому что он смело пишет о недостатках». Ничего себе, думаю. Попали в число борцов за справедливость. А ведь раньше мазали ворота гулящим девушкам… Разве поймешь эту деревню!