Плач Сирены

А вот нимфа показывает ему свой дом, цветочный шатер и ложе из лепестков, и там проводят они ночь любви, после которой ни один из них уже не будет прежним.

Критея преисполнилась уверенности, что Иммарада ей послали боги. Ведь избежал он участи своей команды, спасся, хотя должен был погибнуть у скал. Он не напал на нее, его помыслы чисты, а остров защищает его. При одном лишь взгляде на него у нее часто бьется сердце, и бабочки порхают не только в животе, но и вокруг них. Да, она любит его, мужчину, красивее которого нет на свете! Она пойдет на все ради него, она сделает его самым счастливым! Ведь он сделал такой счастливой ее…

Для Иммарада промелькнувшие несколько недель показались прекрасной передышкой. Критея в его объятиях была, несомненно, лучшей частью. Юноша изучил остров вдоль и поперек, испробовав себя во всех занятиях, которые предлагала ему нимфа. Да, в этой уединенной жизни таилась своя прелесть: никаких людей, никаких интриг. Никакой ответственности, никаких забот, кроме двух: укрыться от ненастья, да позаботиться о пище для тела. Но вот пищи для ума… Иммараду скоро стало не хватать размышлений придворных мудрецов, песен под кифару гостящих во дворце аэдов3. Не хватало неспешных рассуждений отца, занятных споров с учеными мужами. Вскоре после проведенной с нимфой ночи вспомнил юноша о своем долге перед городом. Вспомнил он и о моряках, тела которых забрало море, и тонкой печалью подернулись черты его лица.

Иммарад, чье спасение было чудом провидения, чьей судьбе, везению и жизни на острове в любви и согласии с прекрасной нимфой позавидовали бы многие, погрузился в печальные думы. Тоска окутала и сжала его сердце, потерял он интерес к острову, и Критее все труднее удавалось вернуть мягкую улыбку на его лицо.

Однажды не выдержал юноша. Взял он нимфу за руку и с грустью сказал ей:

— Любимая моя, прости меня. Не могу больше притворяться.

— Чем опечален ты, Иммарад? — видела нимфа, что изменился юноша, что потускнела его красота, что улыбка стала редким гостем на его губах. Критея боялась неизбежного: он хочет покинуть ее. Как и все, кто попадал на ее остров, рано или поздно покидали ее. И Иммарад подтвердил ее опасения:

— Мой долг зовет меня. Мой город на пороге войны. Отец рассчитывает на меня, а я… предал его.

— О, не говори так! — воскликнула нимфа. Большие зеленые глаза подернулись пеленой слез. Она прижала руку к груди, в безотчетной попытке успокоить отчаянно бьющееся сердце.

— Я благодарен тебе за спасение. Еще больше я благодарен тебе за твою любовь, — Иммарад нежно приподнял подбородок девушки, вглядываясь в ее изумрудные глаза, — не ведал я, какое счастье обрету здесь. Но я должен исполнить свой долг, иначе моему городу, моим родным, моим друзьям грозит беда. Я должен добраться до Фракии и передать послание моего отца. Без их помощи Афины захватят Элевсин. Я должен… покинуть остров.

Горький крик вырвался из груди Критеи.

— Я бы забрал тебя с собой, но война — не место для тебя. Когда мы победим, я вернусь… вернусь за тобой! — растерянно прокричал Иммарад последние слова в спину нимфе: та, с сотрясающими ее тело рыданиями, бросилась прочь, в лес. Сомкнулись за ней кусты и ощетинились колючки. Ледяной стеной обрушился на остров ливень.

Лес выпроводил Иммарада на пляж, и там оставил юношу, снова закрыв ему доступ в глубины острова. За всю ночь не сомкнул он глаз, вымок, продрог, сорвал голос, вновь и вновь зовя возлюбленную.

Утром прекратился ливень, но густые облака низко висели над островом, не пропуская солнечные лучи. Хмурая, с опухшими и покрасневшими глазами, вышла к Иммараду Критея. Юноша было бросился к ней, но она остановила его взмахом руки. Было видно, что она что-то решила.

— Я не могу удерживать тебя против воли. И если таков твой выбор, оставить меня и остров, что ж… Возвращайся домой.

— У меня нет выбора, Критея. Мой долг, как наследника, как мужчины, как воина — защищать свой дом. Я дал слово, что сделаю все, чтобы спасти Элевсин. Если бы я только знал, какую нить судьбы подготовили мне Мойры… Как можно выбирать между тобой и войной? — воскликнул Иммарад.

— Ты прав. Это твой долг. А он превыше всего.

Иммарад упал на колени и прильнул губами к руке нимфы:

— Прости меня, моя Критея. Я вечно буду благодарен тебе.

Молчала Критея, зная, что последует за этими словами.

— Как же мне выбраться отсюда? Мои корабли разбиты, мои люди погибли…

— Я помогу тебе, Иммарад, сын Эвмолпа. Построим лодку, и ты сможешь отправиться в путь.

Яркая улыбка осветила лицо юноши, его печалей как не бывало. Он выполнит указание отца, вернется в Элевсин вместе с фракийским войском, и Афины обломают себе зубы! И тогда он станет достойным наследником своего отца. И когда он займет его место, люди будут почитать его, и, кто знает, если удастся взять в жены нимфу, богиню, каких высот он добьется?..

Нимфа не подозревала о его мыслях, она знала только одно: во что бы то ни стало нужно задержать Иммарада на острове. Ведь как только он окажется в море совсем один, без ее защиты, раздастся песня…

И своим волшебством Критея заставляла деревья падать. Кора сама отставала от стволов, а они, в свою очередь, становились гладкими досками. Трава сплеталась в веревки, а из нежной козьей шерсти получались паруса. Одного не хватало волшебству нимфы — прочности. Раз за разом оказывались доски гнилыми, паруса не держали ветер, а веревки рвались в руках. Иммарад злился и начинал все сначала. А однажды он не выдержал и приказал девушке:

— Не сильна твоя магия в кораблестроении! Помоги мне с инструментом, а дальше я все сделаю сам!

Прикусила губу Критея и слезы вновь покатились у нее из глаз: юноша разгадал ее хитрость, теперь он точно уплывет от нее! Иммарад не стал утешать опечаленную нимфу, ему хватало своих забот.

Он трудился не покладая рук, но и инструменты, которые подготовила для него Критея, оказались слабыми и ненадежными. Топор после десятка ударов распадался на части, молоток слетал с ручки, а долото гнулось от сильного нажима. Ничего, ровным счетом ничего не получалось у юноши. И когда в один из дней к нему приблизилась несчастная нимфа с робким предложением помощи, Иммарад выплеснул на нее свою ярость:

— Да не нужна мне твоя помощь! От нее одни только беды! Разве не видишь ты, ничего не выходит! Разве это лодка? Разве смогу я на этом отправиться в море? О, боги, зачем вы так смеетесь надо мной, чем разгневал я вас?! Нет, не подходи ко мне! — оттолкнул он нимфу. — Не до тебя сейчас! И забери свои инструменты, я лучше буду работать голыми руками, чем еще раз прикоснусь к ним!

Разгневанный Иммарад совсем не походил на того юношу, которого полюбила нимфа. Критея чувствовала себя виноватой. Ну что ей стоило честно, без лукавства, помочь ему, тогда бы он не злился, тогда он был бы благодарен ей за помощь, но… он скоро покинул бы ее. А сейчас он все еще здесь, хоть и злится на нее. О, как же она виновата, как же ей помочь ему? И как убедить его остаться? Ах, если он разлюбил ее, она не переживет…

Юноша не обращал внимания на нимфу. Не замечал мольбы и тревоги в ее глазах. В своих мечтах царевич уже был далеко-далеко от опостылевшего острова.

Целыми днями Критея утопала в слезах. Сердце ее больно ныло и отказывалось отпускать Иммарада. От ее страданий остров тоже погрузился в уныние: его оплел серый, промозглый туман, птицы больше не пели, а тоскливо кричали в кронах высоких сосен, бабочки спрятали свои разноцветные крылья и закуклились в укромных местах.

Сирена, наблюдавшая за островом, только хищно улыбалась: яркий, цветной и шумный остров подернулся безрадостной тусклой пленкой уныния. Колдунья, словно кошка в засаде, чувствовала: птенчик вот-вот вывалится из гнезда. Нужно только подождать. Совсем чуть-чуть.

И вскоре она дождалась.

Нимфа из последних сил искала способы остановить возлюбленного. От всего своего впервые полюбившего сердца не хотела она расставания. И еще больше боялась отпустить Иммарада на войну, не желая ранней смерти юноше.

Не вышло у Критеи остановить его путем порчи материалов и инструментов — Иммарад вскоре смастерил свои собственные, и вопреки всем ее усилиям постепенно у него стало получаться. Вот уже готово днище лодки, а вот и обшивка, а вот и первое весло. Девушка в отчаянии следила за процессом, который отсчитывал мгновения до момента их расставания.

И вот в один из угрюмых дней воззвала Критея к богам с мольбой о помощи. И хотя боги не услышали ее, заговорила в нимфе кровь ее отца: хитрого и жестокого, не останавливавшегося ни перед чем на пути к цели. В голове у нимфы родилась идея.

Обежала Критея остров, собрала студеную воду из ручья, взяла немного молока у медведицы, отобрала у грозно зашипевшей гадюки только что родившегося малыша. Ночью пробралась она на дальний край острова, чтобы смешать все ингредиенты. Над булькающим в глиняной чаше содержимым произнесла нимфа несколько слов, что пришли ей в голову, со слезами на глазах убила змееныша и бросила его в чашу, туда же добавила несколько капель своей крови. Варево забурлило, поднялось густой фиолетовой пеной и, зашипев, как та гадюка, опало.

Любовное зелье было готово.

Не догадывалась нимфа о том, что у защищавшего ее остров невидимого купола имелось слабое место. Темные помыслы, нечестивые поступки или черная магия — любой из этих элементов разрушал то светлое, что оберегало саму Критею, ее остров и чудеса, происходившие здесь. Именно эти бреши видела Сирена, именно в них проникали ее песни. И до поры до времени хищная соседка довольствовалась похотливыми моряками или алчными искателями сокровищ.

Своим желанием остановить Иммарада, пойти против его воли и насильно привязать к себе, да еще используя магию крови и забрав жизнь ни в чем неповинного существа, Критея разрушила все.

Выглядело это так, будто кто-то пытался разжечь гигантский костер из вымокшего хвороста. В ночи окутал остров густой белый дым, и Сирена могла бы поклясться, что он недоступен глазу смертных. Колдунья стояла на самой высокой точке скал и с закрытыми глазами принюхивалась к ветру. Слабая улыбка блуждала на ее кроваво-красных губах.

Что-то громко затрещало. Сирена улыбнулась шире. Защита острова зазвенела и стала осыпаться с тонким хрустальным звоном. Она дождалась! Дождалась! Ну что же, девчонка, посмотрим, кто лучше сыграет в эту игру! И, оттолкнувшись от камня, Сирена прыгнула в море. Тонкий, вытянувшийся в струну стан беззвучно вошел в воду, и за несколько гребков она уже была в нескольких оргиях4 от острова, благополучно преодолев защитный рубеж: на этот раз волны не мешали ей. С воды Сирене открывался вид на освещенный пляж, на юношу, который усердно трудился, шлифуя борт крошечной лодки. Обнаженный торс его блестел от выступившего на коже пота под светом факелов, и Сирена, не удержавшись, еле слышно хмыкнула: царевич был хорош собой, а сколько же в нем жизненной силы… ммм… Колдунья вдруг нахмурилась: а ведь красавчик не делает ничего предосудительного, только строит лодку. Так что же случилось здесь? Кого благодарить за столь желанный доступ на этот очаровательный остров?

Из кустарника вышла нимфа. Сирена проводила ее цепким взглядом. Девушка шла неуверенным, робким шагом, в руке держала она глиняный кубок. Остановившись подле юноши, тихо позвала она его. Но царевич, хмурясь, продолжал работу, будто и не слышал ее. Сирена прикрыла глаза и довольно покачала головой: теперь ей все стало ясно. Глупая, влюбленная малышка! Ах, как же сильно должно быть болит твое маленькое, впервые разбитое сердце, раз решилась ты на такой коварный прием! Решила поиграть на ее поле — что ж…

Внезапно, в голову Сирене пришла блестящая мысль: зачем же ей царевич, если с его помощью она сможет раз и навсегда избавиться от этой благонравственной соседки?.. Колдунья открыла было рот, чтобы запеть, но передумала. Ногой нащупала камень-голыш, достала его со дна и ловко бросила в парочку. Попала нимфе прямо в голову: та, потеряв сознание, осела на песок, кубок в ее руке дрогнул, и темное вязкое содержимое пролилось на белоснежный песок.

Иммарад вздрогнул и бросился было девушке на помощь, но из воды, больше не таясь, вышла Сирена. Юноша обернулся, услышав всплеск, да так и замер, в удивлении распахнув глаза.

— Кто ты? — он попятился, заодно постаравшись оттянуть Критею от странной незнакомки.

— А ты догадайся, — хмыкнула Сирена, с любопытством разглядывая пляж. А неплохо девчонка тут устроилась! Это место совсем не походило на те голые скалы, какими она их помнила.

— Я… я не знаю. Ты пришла из моря, твой корабль потерпел крушение?

— Ты видишь здесь какие-то корабли? — Сирена изогнула изящную бровь. — Или, может быть, я похожа на смертную?

Иммарад так и остолбенел.

— Богиня, прости меня, я не хотел обидеть тебя! Ты, верно, океанида, раз пришла из моря… Но чем я обязан такой честью?

— Как зовут тебя? — она грациозно прошла мимо него и присела на перевернутую лодку. От Сирены не укрылось, каким плотоядным взглядом он ее проводил. Колдунья не изменяла себе, вместо обычной одежды вроде хитона или пеплоса5, на ней по-прежнему красовались две полоски ткани, едва прикрывающие грудь и бедра, к тому же неприлично промокшие.

— Я… — юноша прокашлялся и наконец отвел глаза, — Я Иммарад, сын Эвмолпа, правителя Элевсина. Несколько месяцев назад мой корабль потерпел крушение у тех скал, — он указал рукой на дом Сирены, — вся команда погибла, а я чудом выжил, благодаря Критее… — точно очнувшись от наваждения, он склонился над нимфой, пытаясь понять, что случилось с ней.

Сирена едва заметно поморщилась, надеясь на то, что удар голышом был достаточным, чтобы нимфа не нарушила их разговор.

— Оставь ее, Иммарад, сын Эвмолпа. Она спит. И хвала богам.

Иммарад настороженно посмотрел на Сирену.

— Я давно наблюдала за тобой. С тобой случилось несчастье. И я здесь, чтобы помочь тебе и твоему отцу, который отчаялся уже увидеть тебя живым…

— Что известно тебе?!

— Лишь то, что страдает Эвмолп и ждет тебя домой в Элевсин. И то, что оказался ты заперт тут, благодаря колдунье…

— Колдунье? Заперт?! — Иммарад непонимающе переводил взгляд с лица лежавшей без сознания Критеи на Сирену.

— Ты доверился ей? Понимаю, — Сирена в притворной печали поджала губы и глубоко вздохнула. — Невозможно не поверить этой милой, доброй девочке… что поет такие опасные песни и приманивает моряков на свой остров.

— Песни? Неужели это были… ее песни?

— Известно ли тебе, какие существа способны поработить волю с помощью песен?

— Да… Сирены… — Иммарад с ужасом посмотрел на Критею и отполз от нее на приличное расстояние.

— Сирены. Ужасные создания тьмы, что подчиняют человеческий разум своей власти, а после жестоко убивают… — колдунья была само участие. — Но почему вся твоя команда погибла в мучениях, а ты остался в живых?

— Не знаю, — юноша никак не мог прийти в себя. Страх был написан на его лице. — Как же так? Да разве она колдунья? Ведь она любила меня, она вылечила меня. Она ведь даже пыталась помочь мне с лодкой, хоть и прогнили ее инструменты…

— Хм, прогнили? Волшебство, да вдруг дрянное? Так может она старалась не помочь тебе, а навредить? — Сирена помолчала, ожидая, пока слова ее достигнут сознания Иммарада. — Наверняка, она еще рассказала тебе о том, что остров защищает вас, и нельзя тебе покидать его, потому что там, в море, тебя поджидает опасность.

Иммарад лишился дара речи. Не может быть, чтобы его милая, нежная Критея оказалась лживой колдуньей, что старалась удержать его на острове!

Сирена лениво потянулась и одним текучим движением встала с лодки и подошла к нимфе.

— Так, так, что это тут у нас? — она подняла кубок с остатками зелья и осторожно понюхала его. — Она несла тебе это. Посмотри сам, Иммарад, сын Эвмолпа, разве может быть нектар такого черного цвета и смердеть кровью?

Юноша заглянул в кубок и увидел золотистый медовый напиток с ароматом полевых цветов и нотками морского бриза. В недоумении посмотрел он на Сирену и, вновь взглянув в кубок, отшатнулся. Плескалась в нем черная вязкая жидкость с резким металлическим запахом.

— Что это?

— Точно не могу сказать, и пробовать это мы не будем. Одно из двух: либо Сирена решила отравить тебя, но почему лишь сейчас? Либо же решила связать тебя любовным зельем, да, похоже на то, ведь ты решил покинуть ее.

— Лгунья! — Иммарад вскочил на ноги и взмахом руки выбил кубок из рук Сирены. — Проклятая лгунья! Погубила мою команду, заперла меня на острове, морочила мне голову своими сладкими речами! И лишь я захотел вернуться домой, вцепилась в меня и попыталась околдовать! Теперь я вижу! О, как я был глуп! Сколько же я потерял времени! Неужто… — роковая мысль пришла в голову юноше, — это Афины таким хитрым способом встали на моем пути? Чтобы не добрался я до Фракии, и потерялся в бескрайних водах. И тогда без помощи союзников, победа у них в руках. Они нападут на Элевсин, о горе моему городу! — царевич схватился за голову. — Что же мне делать, о, прекраснейшая? — Иммарад с мольбой в глазах воззрился на Сирену, сочувственно кивавшей в такт его догадкам.

Колдунья шагнула ближе к юноше и властно склонила его голову к своему плечу. Поглаживая темные шелковистые кудри, она не сказала ему, но пропела:

— Я здесь, чтобы помочь тебе. Ты вернешься домой, ты спасешь свой город, ты снова увидишь своего отца. Но ты должен сделать кое-что для меня.

— Что угодно, великая богиня, что угодно!

— Ты заберешь колдунью с собой.

— Я заберу колдунью с собой, — покорно согласился он. Но, похоже, сознание Иммарада еще сопротивлялось магии Сирены. — Но зачем?

— Свои колдовством отравляет Критея местные воды. А я забочусь о своем доме. Она не нужна здесь, и я хочу избавиться от нее. И ты мне в этом поможешь.

Сердце юноши дрогнуло, Иммарад отступил от Сирены:

— Я буду должен… убить ее? Но… — он с опаской взглянул на нимфу, по-прежнему лежавшую ничком на белоснежном песке.

Колдунья поморщилась:

— Убить? Нет! Это святотатство! Убить бессмертную… Зачем? Отвези ее в далекие земли, подальше отсюда. Продай в рабство, выдай замуж за врага, брось в море, и пусть найдет себе другой остров! Мне нет дела. Но здесь ей не место!

— Я сделаю это, — с облегчением выдохнул юноша. — Но моя лодка еще не закончена…

Вместо ответа взмахнула Сирена рукой, и перевернулась недостроенная лодка. Судну не хватало лишь пары деталей да мачты с парусом, но колдунью заботило лишь одно — чтобы оно не протекало. Песок зашевелился под днищем и точно на мягких волнах увлек лодку к воде.

— Море приведет тебя, куда нужно, главное, держись крепко. А как прибудешь на место, отпусти ее, ни к чему тебе зачарованная лодка.

Иммарад кивнул. Не скрывая отвращения, поднял он нимфу на руки и отнес в лодку. Сирена подобрала с песка оброненный им хитон, протянула юноше и строго наказала:

— Держись крепче! И прощай, Иммарад, сын Эвмолпа! Этот остров освобожден благодаря тебе! Прощай колдунья, надеюсь никогда больше не встретить тебя! — и волны, повинуясь воле Сирены, с невиданной скоростью понесли лодку прочь от острова, юноша едва успел судорожно вцепиться в борт.

Расхохоталась Сирена, закружилась по пляжу, раскинув руки в стороны. Избавилась! Избавилась от девчонки! Наконец-то она снова одна! Снова владычица, единственная! Ах, какой же наивный простец этот царевич, она даже не подозревала, что одурачить его будет так просто! Все! Окончены ее страдания, больше она не будет сидеть в засаде и выжидать, теперь все моряки в округе — ее! Вот теперь она повеселится на славу…

К островам приближалась галера. Небольшое торговое судно, первое после коварного избавления от нимфы. Сирена дрожала в нетерпении. Она жила этим моментом, мечтала о нем много лет, представляла в красках… и вот, свершилось!

Сирена запела, не таясь, во всю мощь своего голоса. Песня окутала скалы, беспрепятственно проникла на остров и поплыла по волнам, распространяясь во все стороны. У галеры не было шансов. Слаженно работали веслами гребцы. Будто огромная морская сороконожка, гребущая всеми лапками одновременно, неслось судно прямо на скалы. И как множество кораблей до него, ни на мгновение не замедлив ход, оно со всей силы вошло в хищно оскалившиеся утесы. От чудовищного удара судно разлетелось в щепки. Живые, раненые, полумертвые моряки из последних сил плыли к скалам, карабкались по валунам, чтобы только достичь источника манящей их песни. Больше не было той, что защитила бы их, как и не было надежды на спасение… Все эти мужчины беспрепятственно отправлялись в объятия колдуньи. В объятия смерти.

Сирена предвкушала кровавую жатву, эти живые удовольствия, что бездумно поднимались к ней. И вот, они здесь, готовые умереть ради нее, ради песни, ради наслаждений, что она обещала. Как и в прежние времена, один за другим погибали моряки, как и прежде, творили страшные вещи, в экстазе убивая себя и товарищей. Казалось, все шло привычным порядком… но чего-то не хватало Сирене. Какой-то маленькой, но важной детали, отчего ее наслаждение не было полным.

Сбросив с себя очередной труп, но так и не получив заветного, она злобно зарычала и в раздражении одним движением убила остававшихся в живых моряков.

Что-то было не так.

С очередным кораблем решила она поиграть. Подманила и отпустила, дав команде осознать, что означает песня в открытом море. Снова подманила и снова отпустила, играя с ними, как кошка играет с мышкой.

Но когда моряки в конце концов оказались в ее пещере, а ее предвкушение стало совсем невыносимым… как ни старались усладить ее тело околдованные мужчины, долгожданное удовольствие так и не явилось к ней.

Ничего не помогало колдунье. Ни бодрящие зелья, ни временное воздержание, ни даже тайные молитвы и человеческие жертвоприношения богу войны Аресу не могли вернуть способность чувствовать блаженство и парить в неге. И когда команда очередного корабля погибла бесславно и бессмысленно, Сирена завопила. Крик ее разнесся далеко за острова и страны, а услышавших этот крик людей окатывала волна ужаса, а после все, даже малые дети, находили в своих волосах седые пряди.

Сирена скрежетала зубами: проклятая нимфа, а кто же еще, умудрилась напакостить, даже будучи далеко-далеко отсюда. Похоже, соседство с ней повлияло на Сирену сильнее, чем она думала.

Но еще большее осознание ожидало ее впереди.

В один из дней, когда с похищения нимфы уже прошло больше месяца, до Сирены донесся едва уловимый запах гнили. Колдунья не обратила на него внимания: ну мало ли, что могло сдохнуть в океане, да и с ее скал то и дело сыпались мертвые люди.

А зря.

Запах тем временем набирал силу. И вскоре тонкий аромат превратился в сшибающую с ног волну зловония, которое проникало во все уголки пещеры, от чего у Сирены слезились глаза и першило в горле. Колдунья кашляла и кашляла, она обмотала лицо тряпками, пыталась разогнать воздух вокруг скал, но все было бестолку. Отвратительный запах гнили пробирался везде, и к своему ужасу Сирена поняла, что потеряла голос и способность петь.

А вскоре вода у скал почернела. Исчезли так любимые Сиреной оттенки волн, что в течение дня меняли свой цвет от лазоревого на рассвете до ультрамаринового в сумерках.

Колдунья потрясено смотрела, как чернильное пятно расползается во все стороны, своими щупальцами отравляя чистые воды все дальше, все глубже. Тогда обратила Сирена взгляд на соседний остров и содрогнулась: тот потерял былые краски, потускнел и потемнел. Лес согнулся, будто держал на себе невиданную доселе тяжесть, а берега сочились густой черной слизью, стекающей в море. Это остров источал вонь и черную отраву. И хотя передернуло Сирену от отвращения, рискнула она прыгнуть в воду и взглянуть, что происходит в глубине. Она помнила, как корни острова, которые обвивали скалы, были мощными и полными жизни. Они были готовы в любой момент разрастись еще шире, дать жизнь новым кустам и деревьям, стать домом черепахам, крабам и морским ужам.

Много разных смертей повидала Сирена, многим сама стала причиной. Но это медленное умирание впервые поразило ее холодное сердце. Черные корни больше не держались за скалы, они повисли безжизненными плетями, источая темно-зеленую гниль, отчего прозрачная прежде вода стала мутной и непроглядной. А между ними застыли, едва покачиваясь в этом болоте, трупы рыб и черепах. Морские обитатели были единственными, с кем Сирена водила дружбу много лет назад. Они были единственной поддержкой ей, когда родная семья творила с ней страшные вещи…