Плач Сирены

Юноша с трудом поднялся на ноги. Его плащ унесло во время шторма, а длинный хитон из дорогой, тонко выделанной шерсти изорвался, истрепался пояс из золотых нитей. Но даже такое убогое одеяние сидело на его гордых плечах словно царская мантия. В темных кудрях забился песок, а на месте раны волосы слиплись от вновь выступившей крови. Медовая кожа оказалась расцарапана, но голубые глаза сверкали, будто самоцветы, в них смешались ярость, растерянность и жадное нетерпение.

Иммарад отведал молока горных коз, вкусил свежего хлеба с сыром и инжиром, и взгляд его обратился к морю. В поблескивающих волнах с горечью он увидел проплывающие мимо обломки корабля, обрывки парусов, а в одно ужасное мгновение показалось ему, что видит он окровавленное, безглазое тело, тут же скрывшееся под волной. Понял он, что не увидит больше свою команду живой, ему одному удалось спастись в эту роковую ночь.

В отчаянии юноша воздел руки к небу и закричал, заплакал, стал молить богов о помощи. Но эти земли, спрятанные на задворках мира, никогда не привлекали внимание богов. Глухи они остались и к крикам ярости Иммарада, и к богохульным речам его. И тогда он излил свой гнев на гостеприимный пляж, приютивший его. Расколотил красивые кувшины, сильными руками разорвал корзины, потоптал еду, размозжил кушетку о деревья. И только когда иссякли его силы, юноша в изнеможении упал на песок и заснул нервным сном.

Ночь опустилась на остров, и снова лечила рану моряка прекрасная Критея. Утром Иммарад очнулся и не узнал пляж: уничтоженные вчера кувшины и корзины стояли целехонькие, полные свежих фруктов и сыра.

Кто-то живет на этом острове, — понял Иммарад. — И если он не убил его в первый день, значит, должен помочь.

— Кто живет здесь? — крикнул он в густой лес, что плотно рос за кустарником. — Я знаю, ты здесь! Покажись!

Тишина была ему ответом. Иммарад решил пуститься на поиски, полез в колючий кустарник и вскоре вошел в громко щебечущий прохладный лес.

— Покажись, хозяин! Кто ты?

Юноша шел по лесу и старательно прислушивался к его звукам, присматривался к теням, искал любой след, который указал бы ему на хозяина этого места. И спустя полдня он с разочарованием обнаружил себя на том же месте, откуда начал: лес водил его кругами.

— Я хочу лишь поблагодарить тебя за спасение! — закричал юноша в отчаянии. — Покажись!

Лишь деревья шумели тяжелыми кронами.

Ночью нимфа вновь пришла к юноше и промывала его рану, и шептала над ней. Новая магия давалась ей тяжело, и голова человека заживала медленно. Она прекрасно слышала крики Иммарада, но не спешила показываться ему на глаза: Критея слишком хорошо уяснила, как могут быть опасны увидевшие ее мужчины. Несколько раз нимфа спасалась бегством от охваченных похотью моряков, а однажды едва не попалась им в руки, едва не… И всякий раз магия острова слабела, и тогда появлялась та песня, и тогда люди погибали. Нет, Критея знала: нельзя, чтобы чужестранцы увидели ее. Кров и пища — это все, что она может дать им.

День за днем искал Иммарад хозяина острова, но все было бестолку: еда волшебным образом обновлялась каждое утро, а лес продолжал водить его кругами, не пуская в глубину острова. Рана на его голове заживала. Однако он был не из тех, кто покорно ждет спасения или гибели. Юноша решил добраться до другой части острова вплавь и так обогнуть заколдованный лес. Но и здесь его ждала неудача: течение ли, магия ли, что-то сдерживало его мощные гребки и не давало далеко отплыть от опостылевшего уже пляжа.

В одну из ночей Иммараду приснился сон: будто вышла из леса необыкновенной красоты девушка с сияющей в свете звезд кожей, с мягкими шелковистыми локонами цвета белоснежного песка. Будто приблизилась к нему незнакомка и замерла, прислушиваясь, спит ли он. Юноша притворился спящим, дабы не спугнуть ее. И тогда девушка склонилась над ним, нежно убрала волосы с его лица и что-то зашептала. Иммарад хотел было открыть глаза, задать ей тысячу вопросов, схватить за руку, чтобы она не могла скрыться в чаще леса, куда ему не было хода, но тяжелый туман опустился на его сознание, и крепче прежнего заснул юноша.

Пробуждение его было тяжелым. Задумчиво бродил Иммарад по пляжу, ел, не чувствуя вкуса еды, бросал долгие взгляды на кустарник и лес, что виднелся за ним. Уж слишком реальным казался ему сон и никак не шел из памяти. Голова не болела, похоже, она и впрямь зажила. И Иммарад, которого все утро терзали сомнения, вдруг понял: то был не сон. Кто-то лечил его, заботился о нем все это время. Такие раны и без надлежащего ухода не заживают так быстро, скорее уж начинают гноиться, опухают, а там и до лихорадки недалеко. И если ночное видение было правдой, то повезло ему… Но как ему заговорить с прекрасной незнакомкой?

Решил он дождаться ночи, а чтобы отогнать сон, замешал травяной напиток, как делал его отец, чтобы дольше сохранять бодрость духа. Долго не смыкал глаз Иммарад, ждал он таинственную красавицу. Между тем все темнее сгущались тени, взошла на небо остробокая Селена и поплыла по небосводу, а девушка все не появлялась. И юноша прикрыл глаза — на мгновение, лишь чтобы дать отдохнуть утомленному сознанию.

Резко очнулся он ото сна, когда напряженное тело почувствовало нежные, чуткие прикосновения. Юноша вскочил, и первое, что увидел, — испуганные глаза незнакомки, в темноте показавшиеся ему огромными, темными, притягательными. Девушка отшатнулась. Иммарад попытался схватить ее за руку, но тонкая ладошка выскользнула из его пальцев, и красавица побежала к лесу с грацией встревоженной лани — стремительно, едва касаясь земли.

— Постой! Дай мне поговорить с тобой! Я не обижу тебя! — Иммарад бросился было за ней, но ноги его увязли в песке, с трудом он сделал шаг, другой, и тут же споткнулся о корягу и упал. Перед девушкой же, он мог бы поклясться, расступились кусты, открывая ей дорогу, а потом сошлись у нее за спиной и переплелись ветками в непроходимый, ощетинившийся колючками кустарник.

Напрасно пытался он догнать ее, едва удалось ему выбраться из песка, — шипы жестоко расцарапали его тело. Напрасно звал ее — лес оставался глух к его крикам. Напрасно поджидал ее следующие ночи — незнакомка не появлялась. Иммарад проклинал свою несдержанность: он испугал ее и больше никогда не увидит.

Критею же, напротив, охватило любопытство. Не столько испугалась она неожиданно очнувшегося юноши, сколько была ошеломлена его внезапной прытью. Помнила нимфа об осторожности: не стоит доверять незнакомцам, которых выбрасывало на ее берег море, но вместе с тем знала: остров — ее дом, и он защищает ее. И если не слышна с соседних скал песня, значит, нет в молодом моряке дурных помыслов, значит, остров все еще защищает ее… и его тоже.

Когда думал Иммарад, что остался совсем один, украдкой наблюдала за ним Критея. Тайком любовалась им. Никогда еще нимфа не встречала такой божественной красоты, словно не принадлежал юноша человеческому роду: высокий и статный, с телом, будто вышедшим из-под резца талантливого скульптора, чьи работы украшают царские покои. Ловкий, как охотящаяся пантера. Пальцы Критеи помнили шелковистость его кудрей, а лицо… Лицо спящего юноши она подолгу рассматривала в ночи, спокойное, горделивое, с четкими линиями скул и челюсти, с длинными ресницами, едва подрагивающими в беспокойном сне. Он занимал все ее мысли… и не подозревал об этом.

Впервые захотелось нимфе узнать человека ближе. Но она боялась ответить на его зов: что скажет он, увидев ее, о чем спросит? Потребует отпустить с острова? Ах, если бы только его рана заживала дольше, и она могла из ночи в ночь приходить на пляж и продолжать лечение…

И желаниям нимфы скоро суждено было исполниться.

Смекнул Иммарад, что появлялась незнакомка лишь с одной целью — лечить его. И тогда нашел он в песке подходящую острую хворостину и, набравшись смелости, проткнул ею ладонь. Юноша не издал ни малейшего звука, и кровь обвила его запястье алым, сверкающим браслетом.

Ахнула наблюдавшая за ним Критея, но сдержалась, не бросилась на помощь моряку. Дождалась ночи, чтобы по своему обыкновению помочь ему под пологом сна. Вот только решил Иммарад, что лучше он истечет кровью, но не уснет — дождется незнакомку, и тогда ей уже не убежать.

Напрасно ждала Критея, что юноша уснет с приходом ночи. И даже когда нимфа поняла, что он не собирается спать, и попыталась усыпить его, посылая волны упокоения и дремоты, Иммарад продолжал сражаться со сном и отступал все ближе к кромке воды.

Вдруг показалось юноше, что в темных кустах мелькнула чья-то еще более темная тень.

Придерживая на весу раненую ладонь, крикнул он в сторону леса:

— Я поранил руку! Помоги же мне!

Критея в отчаянии смотрела на человека, и в ней боролись два чувства. Одно требовало немедленно помочь раненому — пускай он увидит ее, и будь что будет! Другое тянуло назад, в глубину острова: спрятаться! Закрыться! Ведь она не глупа: он специально подстроил эту ловушку, он хочет выманить ее и тогда… О, она много раз видела, чем заканчивались такие хитрости моряков. А она не желала вновь слышать песню.

Пока Критея боролась с сомнениями, Иммарад подошел ближе.

— Я знаю, ты здесь. Я не обижу тебя, — голос его был мягок. — Но мне нужна помощь. Пожалуйста.

Критея шелохнулась и сделала робкий шаг ему навстречу.

Юноша не двигался с места, и лишь смотрел, как она приближается. В лице его не было коварной или хитрой улыбки, было только покорное ожидание.

— Как зовут тебя? — голос ее мелодичным звоном разнесся по пляжу.

— Я Иммарад, сын Эвмолпа, правителя Элевсина, — радость забилась в груди Иммарада, едва он услышал ее голос.

— Никогда не слышала о таком.

— Твой остров далеко, богиня, но город мой знаменит в Аттике. Там спустилась в царство Аида богиня Персефона, а мои предки привечали у себя мать ее, Деметру. Мы служим только им и не признаем власть Афин.

— Зачем ты хотел видеть меня? — Критея остановилась поодаль и настороженно смотрела на юношу, готовая при малейшей опасности скрыться в лесу.

— Я ранен. Я знаю: ты вылечила рану на моей голове и надеюсь, что ты поможешь мне с этим, — Иммарад придерживал свою порядком распухшую ладонь здоровой рукой.

— Ты сделал это нарочно.

Юноша склонил голову, признавая ее правоту.

— Я прошу твоей помощи и в другом. Я благодарен тебе за спасение: не будь твоего острова рядом, я бы погиб в пучине, не одари ты меня своей благостью — пищей, вином, исцелением, я бы умер с голоду или от раны… Из всей моей команды выжил только я, я и этим обязан тебе. Но я спешу. Мой город на пороге войны. Отец отправил меня за помощью, я должен был тайно, морем, добраться до Фракии. Мои корабли благословили жрецы Деметры, но их благословения оказалось мало… На половине пути в небе погасло солнце. Ветер принес тучи, ливень, который обрушился на нас с ужасающей силой. Буря была чудовищна, она разметала все мои корабли, мы с трудом удержались на волнах, и когда ветер утих, я увидел, что мой корабль остался один. Курс сбит, а вокруг — неизвестные воды. Мы дождались ночи, но боги не были к нам милостивы — небо все еще было затянуто облаками. Так мы блуждали в чужих водах много дней, и когда, наконец, небо показало нам звезды, мы увидели, что забрались далеко на восток, в места дикие, необжитые, в стороне от торговых путей. А потом… ты сочтешь меня последним глупцом, но клянусь тебе, я не вру, мы услышали песню. И была она так хороша, так красива, что…

— Вы все потеряли голову, — перебила его Критея. Дальше история ей была знакома, она повторялась уже множество раз, из года в год, неизменная. — И вы пошли на ее зов. Без сомнений и колебаний. Без усталости.

— С верой в сердце, что это боги указывают нам путь… — ошеломленно произнес Иммарад.

— И твой корабль налетел на скалы, так? — Критея медленно подходила все ближе к молодому моряку, пока не оказалась совсем рядом.

— Все так. Разлетелся в щепки. Я не могу поверить, что никто из нас не увидел тех скал, никто не воскликнул в ужасе, мы как ослепли. Я помню страшный удар, и холодное море, а после — темнота. Я выжил лишь чудом, очнулся уже здесь. А мои люди — погибли!

— Мне жаль, — тихо ответила нимфа, его боль передавалась ей, и она, склонив белокурую голову, взяла в свои руки его раненую ладонь.

Иммарад молчал, наблюдая, как она перевязывает его руку какой-то странной зеленоватой материей, а после шепчет непонятные слова, и, чудо, боль уходила, а отек спадал. От близости незнакомки кровь внезапно бросилась ему в лицо. Юноша прикусил губу, борясь со своим телом, и теми нечестивыми мыслями, что возникли в голове. Вместе с этим он понимал, девушка — существо неземное, и из благодарности к ней ему позволено лишь преклониться перед ней.

— И какой же еще помощи ты хочешь от меня? — она подняла на него изумрудные глаза, и Иммарад утратил дар речи. Юноша застыл столбом и не мог отвести взгляда от лица нимфы: никогда не встречал он девушки красивее. Медовая кожа ее светилась под светом звезд, россыпь веснушек играла на маленьком курносом носике, а глаза, зеленые, раскосые, с золотистыми искорками, околдовывали его.

— Ну же, ответь мне, — она слабо улыбнулась уголками губ.

— Прости меня, о, прекрасная! Я уже перешел все пределы твоих щедрости и великодушия! — Иммарад упал на колени и прикоснулся губами к руке нимфы. — Кто ты? Как я могу звать тебя?

— Мое имя — Критея. И этот остров — мой дом, — просто ответила нимфа. — Здесь ты под защитой, но там, снаружи, — она махнула рукой в сторону скал, — опасность. Ты прав, Иммарад, сын Эвмолпа, кроме защиты, еды и исцеления мне нечем помочь тебе. Засыпай. Быть может, утро принесет ясность, и ты сможешь озвучить свои мысли, — нимфа легко коснулась плеча коленопреклоненного юноши и легким, летящим шагом пересекла пляж. Иммарада тут же сморил глубокий сон.

Критея оказалась права: утро принесло некую ясность в голову Иммарада. Он понял, что хочет снова увидеть красавицу-хозяйку, что хочет узнать о ней больше, расспросить, почему она живет вдалеке от людей и от богов. Застыдился было юноша, что позабыл он о своем городе, об отце, об обещании, данном ему, но быстро отринул тяжкие думы: Критея! Он хочет увидеть ее еще хоть раз!

Иммарад с осторожностью пробрался сквозь кустарник и вошел в лес, ожидая, что тот, как и в прошлые разы, будет водить по кругу, но вскоре юноша вышел на незнакомую полянку. Пахло весенним разноцветием трав, мило щебетали пичужки, где-то неподалеку звенел, перекатываясь на камнях, ручей. Солнечные лучи пробивали тяжелую лесную зелень, заставляя ее светиться, точно россыпь изумрудов. В лучах этих купались яркие бабочки, и крылья их вспыхивали множеством оттенков: словно цветы парили над цветами.

Юноша ступал с осторожностью: ему не хотелось тревожить это волшебное место, но бабочки не боялись его, одна или две даже доверчиво садились ему на руки. Он миновал полянку, и звон ручья стал громче. Раздвинув кусты, Иммарад вышел к ключу. Его хрустальные капли рассыпались сверкающими жемчужинами, наполняя воздух свежестью и прохладой.

Критея сидела на противоположном берегу и копалась в земле, выискивая красивые оттенки глины. Она заметила юношу и поднялась, бросая последний кусок земли в корзинку. Иммарад с удивлением отметил, что ни туника ее, ни лицо, ни даже руки не испачкались после такой грязной работы. Хозяйка острова сияла чистотой и красотой, что юноше казалась еще более сиятельной, чем ночью. Посреди зелени и цветов, столь гармонично окружавших ее, Критея казалась бриллиантом в обрамлении драгоценных камней.

Девушка дружелюбно улыбнулась и грациозно перепрыгнула через ручей. Иммарад невольно протянул руки, будто хотел поймать ее, но Критея звонко рассмеялась:

— Это мой дом, я тут каждую тропинку знаю, каждый ручеек. А ты, Иммарад, сын Эвмолпа, как я вижу, уже подружился с обитателями моего острова? — Критея протянула руку, и бабочка вспорхнула с плеча Иммарада и приземлилась ей прямо в раскрытую ладонь.

— Сегодня твой лес не запутывает меня, не водит кругами… Он пропустил меня, чтобы я мог найти тебя. Кто ты такая, Критея?

Девушка удивленно взглянула на него. Она никогда прежде не задавала себе таких вопросов, а спасенные ею моряки если и интересовались ею, то лишь внешностью. Никто не заговаривал с ней. А когда их темные и грязные желания возобладали над разумом — защита острова падала, и та, что хозяйничала на скалах, заводила свою песню. Критея знала, что песня не раз спасала ее от ужасной участи, и все равно ненавидела ее. Так сильно, как только способна ненавидеть лесная нимфа.

— Ты владеешь магией, исцеляешь, можешь общаться с жителями своего острова, — он указал на бабочку, все еще сидевшую в руке у Критеи и едва помахивавшую огромными тигровыми крыльями. — Ты бессмертная? Ты… нимфа?

Девушка пожала плечами. Она знала, что людям магия неподвластна, и, наверное, Иммарад прав. Но тогда кто же та, что следит за ней со скал?..

— Пусть так. Нимфа.

— Ты не знаешь, кто ты? — удивился юноша. — Но… кто твои родители?

Ветерок взметнул белокурые волосы Критеи. Бабочка наконец взмахнула крыльями и улетела. Вопрос прозвучал дерзко, и нимфа поежилась, не зная, что ответить. Ее пугала и привлекала напористость юноши. Ей хотелось, чтобы он продолжал вот так, с восхищением смотреть на нее, но эти вопросы где-то в глубине ее существа тревожили Критею.

— Я… не помню их, — нимфа решилась ответить. — Я выросла здесь и никогда не покидала этот остров. Помню только, давным-давно, было путешествие, долгое, страшное, и много воды… А может, мне это просто приснилось… Здесь мой дом. И лес пропустил тебя, потому что чувствует, что…

— Что? — Иммарад, даже не отдавая себе в этом отчета, шагнул вперед и нежно взял девушку за руку.

— … что я доверяю тебе, — Критея удивленно посмотрела на их сплетенные пальцы и почувствовала, как сердце стало биться чаще.

Так зародилась эта нежная дружба между бессмертной богиней острова и чудом спасшимся царевичем. Они проводили долгие часы за разговорами и прогулками. Критея показала Иммараду весь остров, познакомила с его обитателями — стадом коз и парой низкорослых лошадок, которые каким-то образом появились на острове. Показала логово медведицы и строго наказала никогда не приближаться к этому месту в ее отсутствие: Критее зверь позволил почесать себя за ухом, а на незнакомца утробно зарычал.

Иммарад рассказывал про себя и про семью, каким преданным городу правителем был Эвмолп, и как страшится Иммарад своей участи наследника. Боялся юноша, что не достоин он, что не хватит ему мудрости, терпения и хитрости, чтобы противостоять внутренним интригам и внешним, чтобы защищать свой народ. Поведал Иммарад о том, как почитают в Элевсине богиню Деметру и дочь ее Персефону, из-за чего разгневались Афины и требуют, чтобы сосед покорился их власти и их вере. И что отец его Эвмолп будет стоять на своем до последнего, что не договорятся с ним Афины, и тогда начнется война.

— Разве не боишься ты войны?.. — спрашивала его Критея, уютно устроившись в объятиях юноши. Белоснежный песок на берегу прогрелся за день и нежно касался их.

— Не боюсь, — твердо отвечал Иммарад. — Что может быть благороднее, чем сражаться и погибнуть за родной город?

— Но ведь на смерти все заканчивается, — ужаснулась Критея, чье существование буквально восхваляло жизнь и процветание.

— Пусть так. Для человека. Но память о нем будет греметь в устах спасенных потомков! А значит, смерть не конечна.

— Память? Но сказания — это лишь слова. Что может сравниться с жизнью? С тем, что ты ощущаешь прямо сейчас? С шумом волн, мягко накатывающих на песок? С криком ночной птицы? С легким дуновением летнего ветерка, что мимолетно целует твои волосы? С кожей, шершавой от солнца и соли? С запахом моря?

— Эти мгновения мимолетны, и люди часто забывают о них.

— И что же тогда люди запоминают? Неужели только как кто-то умер в их честь?!

— Есть прекрасные мгновения, — Иммарад вдруг согласился с ней и повернул голову. Лицо его оказалось близко-близко, голубые глаза потемнели, или же Критее так показалось в сумерках. Не успела нимфа задать свой следующий вопрос, как юноша склонился над ней и поцеловал.

Крики птиц в лесу вдруг слились в единую мелодичную трель, ветер перестал играть с волосами, дабы не спугнуть момент. Из песка, что мгновение назад нимфа перебирала пальцами, пробился зеленый росток, набух бутоном и раскрылся нежно-коралловым цветком.

Критея едва дышала, вся отдавшись нежным прикосновениям губ. Ею впервые овладело чувство, которое… которое… Нимфа не знала его названия. Это что-то трепыхалось в животе, отдавалось дрожью в руки, перекрывало доступ воздуха в грудь. И она не хотела, чтобы это что-то заканчивалось. Прекрасное мгновение…

Нимфа смутилась, когда Иммарад отстранился и взглянул на нее. Медовая кожа ее раскраснелась, губы припухли, а глаза подернулись поволокой. Критея с трудом приходила в себя, и вдруг вскочила на ноги.

— Нет! Нет! Что же ты наделал! Теперь я не смогу защитить тебя!

— Защитить? От чего?

Критея застыла, вслушиваясь в вечерний воздух. Вот-вот, сейчас… Сейчас раздастся песня, а она не сможет противостоять ей.

Но бесшумно налетел и взметнул ее волосы ветер, мягко шумел прибой. Птицы продолжали свою перекличку в кронах деревьев. Со скал не раздалось ни звука. Неужели она ничего не заметила?

О, она заметила. Заметила уже много дней назад. Подобно хищникам, что мечутся в клетке, когда не могут вырваться и схватить добычу, так же металась по скалам и Сирена. О, как она выла от бессильной злобы, когда поняла, что царевич ускользнул, оказался на острове, под охраной девчонки, пока Сирена так недальновидно развлекалась с командой корабля. Она шипела, как дикая кошка, она крошила огромные валуны силой своего голоса, она обрушила одну из пещер с летучими мышами, похоронив их заживо. Она пела самые разные свои песни, но остров оставался глух. Ее царевич был надежно укрыт, и, как все больше убеждалась Сирена, вел себя на редкость целомудренно. Маленькая дрянь вновь переиграла ее!

Наконец, выпустив весь свой гнев и разочарование, колдунья решила следовать проверенной тактике: выжидать. Да уж, царевич оказался в высшей степени правильным. Сирена была убеждена: он уже познакомился с нимфой, ведь та, глупая и наивная, была до смешного любопытна. О, эта нимфочка не удержалась бы от соблазна, она, конечно же, показалась царевичу на глаза и вскружила ему голову! Но царевич… держал себя в руках? И его самообладание сначала злило колдунью, а затем стало восхищать. Лакомая добыча.

В один из вечеров что-то произошло на острове. Солнце уже село, и в рыжих сумерках зеленая шапка леса вспыхнула и засияла, точно огромный изумруд. Сирена никогда еще не видела, чтобы остров светился. Тут же взяла она пробную ноту. Но волшебная защита была сильна как никогда: ни трещинки, ни скола, ни крошечной дырочки. Ее песня прокатилась вокруг острова и ни с чем вернулась назад. Сирена в очередной раз заскрежетала зубами.

Нимфа хмурилась в ожидании, напряженно вслушиваясь в тишину, всматриваясь в скалы напротив. Но ничего не происходило, и она потихоньку впускала надежду в свое сердце. В этот раз все… по-другому. Остров защищает Иммарада. Этот поцелуй… Критея повернулась к юноше и с сияющими глазами взяла того за руки:

— Все в порядке. Ты в безопасности, — от счастья засмеялась Критея, и смех ее мелодичным звоном рассыпался по пляжу.

— В безопасности? Но чего ты боишься? — юноша привлек нимфу к себе.

— Я боюсь, что ты погибнешь, если покинешь остров… — тихо призналась Критея и ласково дотронулась до лица любимого.

Иммарад не посмел возразить ей, напомнить о долге перед отцом и городом, о цели, которой так и не достиг. Юноша был влюблен. И как это часто случается у влюбленных, все его стремления и задачи подернулись туманной дымкой и отошли на другой план.

Дни перетекали в недели, влюбленные не расставались ни на минуту. Критея познакомила Иммарада с укладом жизни на острове. Вот она доит коз, и делает мягчайший сыр. А вот прядет их тонкую шерсть, и из-под изящных пальцев нимфы выходит ткань, качеству которой позавидовали бы лучшие ткачихи Элевсина. Вот смешивает краски, добытые из камней и цветов, вот окрашивает ими ткани. И вот Критея подносит Иммараду хитон взамен изорванного, по красоте превосходящий его самые торжественные наряды.