Свобода и любовь

Свобода и любовь

Рээт Куду

© Рээт Куду, 2026

ISBN 978-5-0051-4974-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Свобода и любовь

Роман

Пролог

И тут я обнаруживаю, что сижу у окна в отчем доме.

Я вернулась в город, где родилась.

Сидя у окна и рисуя, я знаю, что вот я вновь дома.

Я это знаю, чувствую, ощущаю – и цепенею.

Я так и не создала собственного дома. Все эти годы только моталась от одного прибежища к другому. Мое бегство сопровождали стук вагонных колес, судороги, муки.

Да, десяти лет словно и не бывало. Я снова дома, за своим школьным столом. И я не способна ни на что. Только глядеть в окно и рисовать.

Но я не рисую то, что за окном. Я рисую Париж, рисую Москву. И поезд. Малюю образины, чудовищ, фантазии. Порою все на одном листе. Потом подсовываю картинки под стопку старых газет, чтобы мать сожгла или выбросила их вместе со всем прочим бумажным хламом. Сама я не в состоянии ни хранить эти картины, ни избавиться от них.

И вот однажды вечером я застаю мать над рисунком, который, я думала, давно уже истлел на помойке. Мать не замечает, что я пришла, она вся погружена в созерцание. Одна-одинешенька с моим рисунком… Странное ощущение – мне кажется, что она рассматривает его так, как иной раз рассматриваю свои работы я сама. В одиночестве, когда можно до конца отдаться немой боли, исходящей от них. Потоку скорби, отчаяния и тоски – пока тебе не станет невыносимо и лист ватмана не выпадет из рук.

Рисунок падает из маминых пальцев и ложится на пол у моих ног. И только сейчас, глядя сверху, я понимаю, насколько он безумен – этот собственный мой рисунок под моими ногами. Сверху все видится точнее, чем тогда, когда рисуешь. Линии яснее, образы ярче, композиция понятнее…

И мне вдруг хочется завладеть этим рисунком. Будто его создал кто-то посторонний, а я только что нашла. Мне хочется схватить картинку и спрятать ее, чтобы потом понять этих монстров и эти странные притоны, разгадать их тайны. Я словно околдована своим собственным рисунком – мне просто не верится, что картина, валяющаяся сейчас у моих ног, нарисована мной. Я не могла создать такую мистическую композицию, мои картинки были всего лишь мазней! Пустопорожней мазней, засунутой под стопку старых газет…

Но нет – я должна увидеть все эти фантазии!.. Иначе они исчезнут из моей жизни, как сны рассеиваются в небытии. Я способна создавать такие картины?! И я не помню их?!

– Мама!.. Где мои картины? Мои рисунки, акварели…

– Неужели ты думала, что я могла их выбросить? – тон матери подозрительно торжественен.

– Вы же выбросили мои школьные альбомы, – огрызаюсь я лишь для того, чтобы сбросить наваждение и вернуться на более прозаическую почву – хотя бы на уровень семейного скандала, в надежное укрытие повседневности.

– Мы тогда затеяли большую уборку, – тихо отвечает мать.

Я понимаю, что фраза эта не дает повода для бодрой склоки. Мы обе произносим положенные реплики с опозданием, как две актрисы, уже не способные сыграть нечто убедительное.

– Хотя их все равно слишком мало, этих картин… – пытаюсь я как-то приглушить только что родившуюся во мне надежду.

– Сто девяносто девять, – вздыхает мать.

– Что?! – вскрикиваю я в изумлении. – Где они? Я хочу их видеть! Немедленно! Я должна их увидеть! Мама, ты должна показать мне их!

– Они проданы! А ты хотела отправить их на помойку! – голос матери звучит победно и все же чуточку смущенно. Как будто она не совсем уверена, что поступила правильно. Но для чего, в конце концов, художники пачкают бумагу линиями и мазками?..

– Да, да, да! – подтверждает отец, когда вечером я возвращаюсь к прерванному разговору. Рисунки его дочери пользуются спросом. Он тоже убежден, что для меня это благая весть. Вдруг оказалось, что чокнутая чудачка способна зарабатывать. И неплохо. Позор семьи становится ее гордостью.

– Не думаю, что стоит так уж сильно радоваться из-за каких-то грошей, – резко парирую я. – Если я вам в тягость, так и скажите, я уеду в Таллинн. А рисунки нужны мне самой!

– Но мать сказала, что… – обиженно заговаривает отец.

– Да, да, я хотела их выбросить. Видеть их не могла. Я ничего не хотела. Я ничего не знала. Я и не очень-то соображала, что рисую…

Отец достает бумажник и картинно потрясает им.

– Ну, если уж ты свихнулась, – обиженно говорит он, – можно вернуть деньги соседскому парню. Вдруг твоя мазня еще у него.

– Откуда у соседского парня столько денег? – в растерянности спрашиваю я, разглаживая на столе смятые долларовые бумажки. Их целая куча. – Он же несовершеннолетний. Или у нас новые соседи?

– Так ведь десять лет прошло, – устало вздыхает мать.

– Одиннадцать! – бурчит отец.

Ну да… этот парнишка… да, да… ему в самом деле было уже четырнадцать… Или даже пятнадцать? Или пятнадцать с половиной?… Вспоминаю, ну конечно, теперь вспоминаю. Как-то раз я даже нарисовала ему картинку. Ко дню рождения. Или к Новому году, или к Иванову дню… Ну да, четырнадцать, не больше! Или пятнадцать с половиной? Или все шестнадцать? Но он был такой застенчивый и странный… Или только странный?! Я так и не поняла, понравился ли ему мой рисунок… Да, да, да-а-а… помню, конечно помню, он схватил листок и бросился наутек. Странный такой мальчишка! Не удивляюсь, что он теперь собирает такие рисунки Все коллекционеры немного с приветом…

Наверное, последнюю фразу я произношу вслух, потому что отец вдруг отвечает мне:

– Андрус не коллекционер; по крайней мере, деньги не его, а одного его гостя. Какого-то француза, который на днях уезжает. Сегодня или завтра. Точно не знаю, меня это не интересовало. Мы же просто хотели тебя порадовать, что твои картинки не на помойке, что за них деньги платят! Профессионал – это тот, кто зарабатывает деньги, а не пачкает бумагу ради собственного удовольствия. Ты радоваться должна, а ты не хочешь, не умеешь…

– Да, да, гость, – подхватывает мать. – Сам Андрус, он спортсмен, трехкратный чемпион… А это его гость…

– Гость? И он уезжает? – наконец, доходит до меня. – Куда же он собирается?

– В Париж что ли, – неуверенно говорит мать.

Я бросаюсь к двери и замираю у порога.

Как же я выкуплю свои рисунки? Для этого надо взять деньги, которые выложил отец и на которые он, конечно, рассчитывал. Ведь нам постоянно не хватает денег! Отец сумел выбить четырехкомнатную квартиру как раз перед тем, как цены за жилье и коммунальные услуги взлетели до небес. К тому же все эти годы родители героически оплачивали и мою квартиру в Таллинне. Обе квартиры всегда были предметом их гордости, но на них уходит уйма денег!

Правда, после денежной реформы отец уже не гордится тем, как ловко удалось ему решить жилищную проблему. Не гордится и квартирой в столице, хотя мог бы превратить ее в золотое дно. Но он слишком старомоден, чтобы сдавать свое жилье чужим людям. И жилье дочери для него так же свято, как собственное. «Свои квартиры сдают только люди без стыда и совести, – говорит он. – Я бы не мог жить в доме, по которому постоянно ходят чужие люди. Это уже не дом, это ночлежка!» Мать возражает, что многие сейчас пускают жильцов. Иначе невозможно пережить трудные времена. Это все же лучше, чем насовсем убраться из своего дома. Но отец всегда отвечает на это, что лучше бедный дом без жильцов, чем богатый дом, по которому шастают посторонние.

Я ловлю себя на том, что все это время почему-то так и не спросила себя, отчего живу в родительском доме, а не в своей таллиннской квартире. Да, я помню, что заболела. Какая-то странная простуда, которую я подхватила после дня рождения отца. Я приехала, заболела и осталась.

Но со дня рождения отца минуло уже три месяца.

В последние две-три недели отец и мать все чаще говорят о жильцах и о квартплате. Филиппики отца против нравов жильцов становятся все пламеннее, но я настолько углубилась в пробудившуюся вновь страсть к рисованию, что до сих пор не связывала эти споры с собой. Меня все время преследует какое-то странное ощущение безвременья. Словно я только что куда-то прибыла – и не могу вспомнить, куда именно. Даже не могу связать свои детские воспоминания с той, кем я стала. Что-то, видно, не то – во мне, или в детстве, или во всем сразу. Эти две половинки как-то не стыкуются, и мне остается одно – смотреть из окна своего родного дома, убегая от невнятных предчувствий и страхов в еще более невнятные и пугающие рисунки…

И вот теперь даже этих рисунков у меня нет! Словно кто-то похитил тайный ключ к моим страхам…

Боль этой новой потери отбрасывает все сомнения. Мне необходимо отослать назад доллары, отдать их обратно, отдать, отдать!…

Но в голове вдруг опять проворачиваются все разговоры отца о жильцах и деньгах. Я ведь жила за счет родителей, оставаясь им чужой! Я, которая хуже и несноснее любого жильца, слушала разговоры отца тупо и совсем безучастно. Я не предлагала сдать мою таллиннскую квартиру и не догадывалась уехать. Только торчала за своим еще с детства знакомым столом, чтобы глядеть в окно и рисовать.

И вот я впервые в жизни принесла деньги в дом…

Нет, я не имею никакого права требовать назад свои картины. Знаю, родителям постоянно недостает денег. К тому же я уверена, что часть этих долларов уже уплачена за квартиру. Значит, бессмысленно встречаться с Андрусом. Рисунки, наверно, уже перепроданы, да мне и не на что их выкупить…

Я сижу за письменным столом своего детства, уставившись в знакомый вид за окном. Затем начинаю панически набивать вещами сумку. Немедленно назад, в столицу, все, хватит, я должна куда-то уехать, прочь, про-о-о-очь… Меня корежит, словно острая боль пронзила все мое существо. Я больше не вынесу мертвую тишину за семейным столом. Из-за меня у них нет внуков; у меня никогда не будет ни серебряной, ни золотой свадьбы. А ведь когда-то мои родители были счастливы, что их дочь оказалась самой завидной невестой в нашем городке. Я сама все это истребила, изничтожила, превратила в пыль и прах. А теперь у меня нет даже и моих рисунков. Единственного, по чему я тоскую.

И тут я слышу требовательный стук в дверь и голос матери: «Тебя спрашивает Андрус».

Моя дорожная сумка почти собрана. Я принимаю боевую стойку, желая как можно скорее спровадить гостя, и кричу: «Войдите!».

Андрус появляется в проеме двери и застывает в неподвижности.

Я всегда избегала красивых мужчин. И не очень высоко их ставила. И еще я думала, что разучилась краснеть. Но тут я чувствую, как краска заливает меня до ушей.

В полумраке зимних сумерек Андрус кажется не живым человеком, а каменным изваянием, какой-то удивительной скульптурой.

Я отступаю к окну, как дошкольница, которую пытаются показать чужому дяде.

– Успокойтесь, – слышу его голос, – я помогу вам вернуть рисунки! Успокойтесь, прошу вас. Я ведь всегда любовался вашими рисунками – с раннего детства, и в школе, и всю жизнь. Когда я узнал, что ваша мама собирает эти рисунки, роется в старых газетах и в помойном ведре, я… Да это и неважно! Одним словом, я понял, сколько боли вам причинили! Я должен был догадаться, что в один прекрасный день вы захотите их вернуть… Я еду в Париж. И мог бы взять вас с собой. Я еду на машине. Визы – на моего приятеля, а он сломал ногу, так что переоформим на вас…

Париж? Снова Париж?! И я могла бы еще раз прогуляться его улицами, побродить по станциям метро?.. В каждом городе у метро совершенно особый запах, как у кожи каждого человека. Но вдыхать его можно только вблизи. Я не хочу осматривать парижские достопримечательности, но я чувствую, что хочу еще раз вдохнуть запах этого города. Как запах самого близкого человека. А там будь что будет!..

– Спасибо, – неожиданно для самой себя произношу я. – Когда выезжаем?

– Прямо сейчас, – Андрус начинает говорить быстро и деловито. – Мой друг вечером отправляется в Финляндию, завтра утром швейцарская виза будет переоформлена, друзья дадут факс в посольство…

– Почему в Финляндию? – беспомощно лепечу я.

– В Эстонии швейцарскую визу получить негде. Латыши и литовцы могут получить ее в Риге, эстонцам приходится ездить в Финляндию, – терпеливо объясняет Андрус. – Не беспокойтесь: пообещал – сделаю. Я вам не художник какой-нибудь!..

С трудом, наконец, понимаю, что выезжаем действительно прямо сейчас, но на какой-то другой машине. И направляемся пока что в Таллинн…

Торопливо прощаюсь с родителями. Они слишком поражены, чтобы радоваться или протестовать…

1. Начало

Давняя таллиннская знакомая, почти подруга, узнала, что я собираюсь в Париж. Взрыв зависти и экстаз уступают место настойчивым поучениям:

– Ты хорошо знаешь своего спутника? Помню, совсем недавно ты говорила, что ни у одного из твоих друзей нет машины.

– Две недели, – лепечу я в ответ и, видя в глазах приятельницы сочувственный испуг, торопливо добавляю, – это машина у него всего две недели, а дружим мы с детства.

Правда – а что я знаю о своем попутчике? Спортсмену положено быть бесчувственным болваном, но Андрус почему-то не таков. И это меня злит. Его деликатная улыбка бесит меня, а пронизывающий насквозь взгляд превращает в подростка. К тому же несколько раз я замечала на его лице это особенное выражение – то самое, которое давно ненавижу. Я всех мужчин презираю. Особенно спортсменов. Эстонских спортсменов – тем более. От того, как они хотят женщину, меня с души воротит. Тошнит. Не хочу, чтобы меня хотели! И не хочу ничего другого – ни любви, ни страсти, ни верности!…

Но не говорить же все это приятельнице. И я отвечаю:

– Это соседский парень. Ну да, всего-навсего сосед, так что не волнуйся!

Однако почти-подруга сверлит меня недоверчивым взглядом:

– Машина? Две недели? А водить-то ее он умеет?

Назавтра я задаю вопрос почти-подруги Андрусу:

– Вы говорили, что машина не обкатана, хотя и старая. Отчего же она не обкатана? Вы вообще умеете ездить, как положено в Европе?

Он делает круглые глаза, однако отвечает:

– Я гонщик-раллист, состязался на европейских трассах. До этого занимался мотоциклетным спортом, был чемпионом Эстонии…

– Так что же вы мне раньше не сказали?.. Вы же, выходит, сказка тысяча и одной ночи, почему я ничего не знаю о вас?

– Не знаете потому, что не хотите знать, – бурчит он в ответ, не улавливая моей издевки. – Ничего не хотите знать, кроме своих рисунков, кистей и карандашей. Пропавший горшок красок для вас важнее, чем человек, с которым вы решили поехать в Европу. Человек вас интересует только намалеванный на бумаге…

Я молча скрежещу зубами. Я уже дала себе слово, поклялась, что не стану сердиться на шофера. Тем более на спортсмена. Этот человек и в самом деле всего-навсего… шофер. Шофер – и больше ничего. И именно такой мне и нужен. Именно такой человек и именно такой рейс. Тупой и заурядный.

С Размиком я ни разу не ездила на машине. Размик, конечно же, и водить-то не умел. Он и не пытался получить права. Как и многое другое. Он избегал любой физической деятельности, которую можно было назвать спортом. Гулять было слишком спортивно. Плавать – тоже, особенно в холодной воде. Излишне спортивно распахивать в мастерской окна. И совсем уж грех – восхищаться телосложением какого-нибудь спортсмена. Восхищаться можно было только скульптурой. Разрешалось восхищаться также картинами и рисунками…

Но вот теперь этот когда-то нескладный соседский парень сидит передо мной в позе, которая получше даже поз Родена… Какое сочетание силы и гибкости! Его тело звучит красноречивей и восхищает больше, чем любая скульптура…

Время от времени он рассказывает мне о том, что зимой путешествовать на машине – сущее безумие, дороги паршивые, опасности на каждом шагу, денег в обрез. И я все больше недоумеваю – отчего он не отказывается от поездки? Неужели только оттого, что раз мужчина пообещал, он сделает? Чтобы доказать, какой он гордый, упрямый и крутой?

Нет, ни на один вопрос я не нахожу ответа. Даже на такой: согласится ли покупатель вернуть хотя бы часть моих рисунков. Как я и ожидала, четверть суммы, полученной родителями, уже ушла на оплату квартиры и возврат долгов. Отец с дрожащими губами обещал снова влезть в долги, – а там хоть в долговую тюрьму! Было странно, как прерывался голос у него, обычно такого самоуверенного. Я испуганно заверила, что покупатель, вероятно, вернет не больше половины картин. Сама я не очень-то и верила в это. Теперь придется оценивать каждый рисунок отдельно, торговаться из-за каждой работы. Это было бы мучительно…

И все же в путь я собиралась без колебаний.

…И вот одним прекрасным утром мы с соседским парнем оказываемся в одной машине.

К своему изумлению я нахожу в ней собственный рисунок еще детской поры. Карандашный портрет Андруса красуется на почетном месте – там, где обычно раскидывают ноги полуголые девицы из глянцевых журналов. Я вдруг с удивительной четкостью вспоминаю, при каких обстоятельствах я сделала этот портрет. Надоедливый парнишка доставал меня нудными разговорами о том, что ему хочется иметь какой-нибудь мой рисунок на память, что он должен будет переселиться в другой город, к тетке, поступать там в техникум и прочее, и прочее… Все это напоминало какой-то индийский фильм, оттого и запомнилось. Меня как раз опять кто-то оскорбил в тот день, пройдясь насчет моей долговязости. Или рано развившейся груди? или обидчивости? – меня оскорбляли при каждом удобном случае. Нытье соседского парнишки было последней каплей в ряду раздражителей этого дня, и, в конце концов, я истерически расхохоталась, так что у парнишки глаза расширились – ну точь-в-точь как у индийской красавицы, став неожиданно глубокими, укоризненными и странно мудрыми. Я подсознательно изобразила то, что увидела…

Я сунула тогда рисунок мальчишке, чтобы не выслушивать его нытье. Мне хотелось домой, в свою комнату. Но в этот рисунок я вложила свое отчаяние и тоску по счастью. Я не отдала бы рисунок, если бы поняла это. В фантастическом этом портрете уже было то, что сейчас заставляло меня тосковать по проданным картинам. Подросток Андрус… Что-то я вложила в него, какую-то странную тайну. Я хочу понять, я должна понять, я обязана понять…

– Отдайте мне этот рисунок! – тоскливо сказала я.

– Вот же он, у вас, – терпеливо улыбается Андрус. – Пристегните ремень.

– Он мне нужен насовсем… очень нужен… Приколите вместо него голую девку, как все нормальные шоферы, – настаиваю я, безнадежно путаясь в ремне безопасности.

– Значит я ненормальный шофер, – иронически откликается Андрус. – Скажите, у вас с ремнями всегда такие проблемы?

– Зачем он вам?! Я вам сто портретов нарисую лучше этого. Эта мазня нужна мне самой. Понимаете, она напоминает мне мои первые шаги в искусстве или как бы это вам объяснить…

– Объясняйте, как хотите; портрет вы получите только в комплекте с машиной и водителем….

Я поперхнулась, впервые отчетливо осознав вдруг, что отправляюсь в долгую поездку с мужчиной, которого толком-то и не знаю. Самое время дать задний ход.

– Если вы на что-то рассчитываете, – лепечу я, – мне жаль, что я сразу не предупредила, я очень извиняюсь… По нашему городку ходят обо мне соблазнительные сплетни? Мое скандальное прошлое?… Но я совершенно холодна, и мне это все противно…

В ответ он разражается хохотом, который пугает и изумляет меня:

– Ах, вам противно? Совершенно противно? И что же это вам противно?

– Противно то, о чем вы говорите… на что рассчитываете, – с решительной откровенностью заявляю я.

– На что я рассчитываю, не вам знать, – неожиданно серьезно возражает он. – Но о вашей великой любви к одному проживающему в Париже художнику действительно известно всему нашему городку. А может, и Таллинну. Вам же из Парижа – да, именно из Парижа, не так ли? – звонили постоянно. Вас разыскивали утром, днем и вечером по разным адресам. Неужели вы надеялись, что эта потрясающая новость не разойдется по всему городу? Такая история для наших сплетниц послаще мексиканских сериалов! Роскошная любовь, богатый любовник, которому наплевать на счета за телефон! Так ведь?

– Я могу спать только с мужчиной, которого люблю, – на одном дыхании выпаливаю я. – И какая разница, где любить – в Париже или…

– Или в автомобиле, – издевательски договаривает он.

– Немедленно остановитесь! – гневно кричу я и лихорадочно начинаю бороться с дверцей. – Сказали бы сразу, что вам необходим предмет для постельных развлечений. Я согласилась ехать только ради моих рисунков…

Андрус останавливает машину и иронически наблюдает мои усилия.

– Чтобы открыть дверцу, надо вытянуть штифтик возле вашего правого плеча. Полагаю, вы сидите в машине в третий раз в жизни, иначе, по крайней мере, знали бы как выйти. А напоследок скажу вам, что и я недавно потерпел любовное крушение и тоже могу заниматься сексом только с любимой женщиной. А теперь можете выйти и «голосовать», чтобы вернуться в город. Или отправляйтесь в аэропорт, он тут неподалеку, и прямиком покупайте билет до Парижа.

Я закрываю глаза. Меня охватывает жгучий стыд.

Зачем я все это выкрикивала в лицо Андрусу?

Но что же – выходит, как женщина я его ничуть не интересую?

Конечно, я не способна увлечь ни одного мужчину из нашего городка. Тем более такого, который учился со мной в одной школе, наслушался про меня всякого и, вполне возможно, сам злословил за моей спиной.

Ну и прекрасно – в таком случае долгий рейс действительно безопасен – мы всего-навсего приятели-попутчики. Чего еще мне желать?

Но я ловлю себя на том, что все-таки разочарована. Даже… убита. Ежу понятно, я снова выбракована, как в детстве.

И меня охватывает безнадежная тоска, избавиться от которой не в моей власти. Отчаяние детства вновь обступает меня, и я совершенно беспомощна…

– Так вы сойдете, или мы едем? – осведомляется Андрус самым деловым тоном. – Если остаетесь в машине, будьте так добры, пристегните ремень.

– Я не умею, – лепечу я, чувствуя себя таким же посмешищем, как в школе, на уроке физики, когда меня вызывали к доске. Я не могу себя заставить еще раз неловко возиться с ремнем, словно слабоумная. Именно сейчас я больше, чем когда-либо, разделяю ненависть Размика ко всем машинам.

– Ну, это горе мы переживем, – весело и успокоительно заявляет Андрус. – Ремень, в самом деле, пристегивается туго; машина старая, у нее свои капризы…

– У вас тоже… Зачем тут мой рисунок? Ну, зачем, скажите мне, – беспомощно выдавливаю я из себя какую-то бессмыслицу, тщетно пытаясь противиться чему-то непостижимому, надвигающемуся на меня…

– Этот рисунок всегда при мне. Он – мой талисман, – тихо отвечает Андрус и смотрит мне в глаза. Его лицо очень близко, руки, деловито поправляющие ремень, почти обнимают меня, хотя на самом деле он меня не касается. Но я все равно ощущаю тепло и силу мужской руки…

Я поспешно зажмуриваюсь, чтобы хоть так спрятаться. И пытаюсь убедить себя, что это чувство равноценно случайному ощущению в автобусе или метро, когда близость соседа вдруг ненароком пронзает электричеством все твое тело. Чаще всего эти контакты просто противны, ведь обычно прижаться к женскому телу норовят пропахшие алкоголем и грязью мужики. Им все равно, кого прижать. Но есть любители случайных эротических ощущений и среди приглаженных, аккуратненьких маменькиных сынков. Женские груди и бедра в автобусной давке дарят им нечаянный оргазм. Я приучилась безошибочно различать этих любителей острых ощущений. Тех, которые в переполненном автобусе стараются внедриться в самую гущу распаренных тел и как бы невзначай придвинуться к тебе поближе…

Андрус старается держаться подальше, но он электризует меня. А я ведь давно уже научилась избегать мужчин, которые меня возбуждают, но которых я не собираюсь любить… Вот именно – не собираюсь! Не нужна мне никакая любовь с первого взгляда. Мне нужен человек, который разделял бы мои художественные пристрастия. Мне нужен человек, который ни в коем случае не будет спортсменом, ни в коем случае не будет шофером и уж конечно не будет таким, как этот недавний неловкий парнишка, мой сосед, которого я просто не замечала… Наверно, давно я не ощущала близость мужской руки, если один только намек на прикосновение выбивает меня из колеи. Беглая ласка, которую нормальная женщина даже не заметит. Унизительно, что это заставляет меня сжимать зубы и ощущать тяжесть внизу живота. Больше четырех месяцев воздержания – и вот… Только бы он не заметил! Желание без любви – и долгий рейс впереди…

Все, хватит, пора кончать. Если уж такой, как Андрус, вызывает во мне сладострастную дрожь, пришло время искать себе любовника. Никакой любви, только секс. Хотя бы стареющий Казанова, раза два в месяц – исключительно для здоровья, как говорят опытные женщины. Или нетребовательный спонсор. Где-то пылится мой блокнот с телефонными номерами… Наверно, найдется сотня, нет, тысяча мужчин, чьи руки заставят меня трепетать так же, как сейчас руки Андруса. Какие неисчерпаемые возможности эротического разнообразия! И как просто… Мужчин в мире навалом, выбирай – не хочу! Если ты ищешь только мужчину. Не любовь.