Тогда взрослели рано

Наталия Ермакова, Сергей Штильман

Тогда взрослели рано

© Ермакова Н. В., 2026

© Штильман С. Л., 2026

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2026

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство „Детская литература“», 2026

Мы признательны Александру Мальгину, щедро поделившемуся с нами архивными материалами об истории эвакуации в село Юровка Лебедянского детского дома и жизни в Зауралье в годы Великой Отечественной войны.

Благодарим Томилу Михайловну Ильенко, первого читателя этой повести, за благожелательную критику и полезные советы.

Авторы

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2026 году подведены итоги уже десятого Конкурса.

За эти годы на Конкурс поступило более 4000 рукописей: повестей, рассказов, стихотворных произведений. Лауреатами стали 136 участников, издано более 85 книг с их работами.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Часть первая. Эвакуация. Дорога

Тьма крадётся на бархатных лапах,

Сны тревожные сверлят висок…

Поезда – всё на запад, на запад,

Ну а этот идет на восток.

За душой ни гроша, ни полушки.

Что там дальше: эдем или ад?

Всё теплушки, теплушки, теплушки

И буржуек удушливый чад.

На рассвете снимается табор,

Не бывает спокойствия впрок.

Танки, пушки – на запад, на запад,

А детей – на восток, на восток…[1]

1

Натягивать поверх двух байковых рубашек два свитера Пашке Елисееву было непросто. Но он, кряхтя и потея, всё же смог с этим справиться и стал похож на бочонок. Особой стройностью Пашка и так не отличался, а теперь, в этом своем наряде, и подавно.

Причина, почему он так вырядился, была проста: так мама велела. Впрочем, это было вполне разумно: и тепло, и меньше вещей в багаже на вокзал тащить.

Октябрь 1941 года выдался довольно холодным. В Москве уже несколько раз шел снег. Вот и сегодня, 23 октября, в городе чувствовалось приближение зимы.

Пашка смотрел на себя в зеркало в прихожей и хмурился. А после того как надел зимнее пальто, руки его перестали сгибаться.

Входная дверь распахнулась, в квартиру вошла старшая сестра Пашки – Надя. Она раскраснелась от быстрого бега по холоду. Бросила взгляд на брата:

– Тебя в таком виде на огород надо – ворон пугать!

– Лучше на себя посмотри! – буркнул Пашка, но пальто всё же снял.

В прихожую вышла мама, Елена Константиновна.

– Ну что? Попрощалась с папой? – спросила она дочь.

– Нет. Не догнала.

– Зато со своим Юркой ненаглядным повидалась! Молодец! – язвительно вставил Надин брат.

– Отстань! – Надя ушла в свою комнату, нарочито громко хлопнув дверью.

Юркой звали первого хулигана на Чистиках, Чистых прудах, и жил он в соседнем с Елисеевыми доме. Пашка никак не мог понять: и что сестра нашла в этом Юрке Панкратове?!

…Надо сказать, что идея всё бросить и ехать из Москвы за Урал, в село Юро́вка, мальчишке не нравилась совсем. Но так решил перед уходом на фронт отец.

Да, конечно, летом в Зауралье, к родителям отца, они ездили почти каждый год. Там было здо́рово: лес, грибы и ягоды; овцы, куры. Река Крутишка, озёра, купание, рыбалка, друзья-приятели. Красота! А зимой – что там делать, спрашивается? Снежки солить?

…Сестра лежала на своей кровати в их с братом комнате, уткнувшись в подушку. Мальчишка посмотрел вокруг, и у него даже слезы на глаза навернулись. Уцелеет ли их дом? Будет ли куда возвращаться после эвакуации? Да и вернутся ли они сюда когда-нибудь?

Он вынул из ящика стола два небольших альбома для рисования, несколько чистых тетрадей (учебный год в школах Москвы в 1941 году так и не начался) и коробку простых карандашей; всё это сложил в вещмешок. С весны Пашка стал ходить в кружок рисования при Доме пионеров. Мальчишке нравилось рисовать, да и учитель считал, что у него неплохо получается. Но тут началась война, и кружок закрыли.

Вспомнив об этом, Пашка вздохнул. Взял с этажерки «Остров сокровищ» Стивенсона – любимый свой роман, – полистал. Хорошо бы увезти его с собой! Но мама не разрешила: лишняя тяжесть. И всё же «Тимура и его команду» Аркадия Гайдара в свой вещмешок Пашка положил. Повесть вышла незадолго до войны, книжка была тоненькая, почти ничего не весила.

Бомбежки, которые начались в Москве 21 июля, продолжались вплоть до сегодняшнего дня. Сопровождались они воздушными тревогами по ночам, когда спросонья нужно было быстро одеваться и бежать по темным улицам в бомбоубежище. Пашку даже передернуло от этих воспоминаний.

Все же отец плохого не посоветует. Надо ехать в село, к дедушке Ивану и бабушке Глаше.

Еще вечером мама собрала продукты в дорогу. Насушила сухарей. Сварила картошку, достала несколько банок с консервами. Консервы берегли на черный день.

Вещей набралось прилично. Летом им обычно на всех хватало одного чемодана и вещмешка. А тут!.. Папа сказал: «Война скоро не закончится. Быстрой победы не получится. И бомбить Москву долго еще будут». Еще про бандитов сказал, которые по квартирам начнут ходить, людей грабить. Правда, к этому утверждению отца мальчишка отнесся скептически: а милиция-то на что?

…Пашка сам не заметил, как зачитался «Островом сокровищ». Просто утонул в нем: «Пиастры! Пиастры!» Отвлекся только тогда, когда в комнату заглянула мама:

– Паша! Поезд ждать не будет!

Делать было нечего. Пришлось поставить любимую книгу на место и собираться дальше: складывать носки, майки и прочее в вещмешок.

– А ты чего разлеглась?! Хочешь, чтобы мы из-за тебя опоздали?! – гневно посмотрев на дочь, сказала Елена Константиновна и вышла из комнаты.

– Езжайте куда хотите, а я останусь! – Надя вскочила с кровати и вытряхнула вещи из своей сумки на кровать.

– Опять ты за свое! Вчера при папе талдычила: «Не поеду! Не поеду!» – Пашка очень похоже передразнил сестру. – Сегодня снова завела свою шарманку!

– Сказала – останусь, – топнула ногой Надя, – значит, останусь! Это мой город. Почему я должна из него куда-то уезжать?

– Ага! Так тебя одну здесь и оставили! Лишь бы показать свой характер!

Хотя Пашка спорил с сестрой, но в глубине души завидовал ее настойчивости. Сам же он считал, что родителей не переубедишь; поэтому проще и легче смириться и сделать то, что велят.

– А ты всё поддакиваешь! Маменькин сынок! – огрызнулась Надя. – Сиди и молчи в тряпочку! В двух свитерах…

Вот это презрительное «маменькин сынок» больно ужалило Пашку. Он хотел было ответить, но тут в комнату вернулась мама. После короткой, но шумной перепалки с ней Надя, смахивая слезы, все же начала увязывать в узел теплые вещи.

Наконец сборы были закончены. Присели на дорожку, взяли пожитки и поехали на Казанский вокзал. Чемодан и вещмешок нес Пашка, а узел – теплые вещи, увязанные в одеяло, – мама с Надей.

Еще в метро, на станции «Комсомольская», мальчишка обратил внимание на то, как много вокруг людей с узлами и чемоданами. Особенно это бросалось в глаза на эскалаторе, который двигался вверх. А на площади и перед зданием вокзала была уже настоящая давка. Пашка даже рот открыл от изумления.

Мама схватила его за руку:

– Паша, закрой рот, а то ворона влетит! И от меня чтобы ни на шаг! Понял?

Он кивнул. И правда, затолкают – найди ее тогда.

И вдруг, уже на платформе, Надя рванула в сторону:

– Юра!

Хорошо, Елена Константиновна вовремя успела схватить дочь за пальто – у мамы рука крепкая. А то ищи-свищи! Разумеется, это был не Юрка. Так, кто-то похожий на него, в такой же кепке. Дурацкой.

Тут как раз поезд подошел. И началось!..

2

Народ на платформе пришел в движение. И хотя к самому краю многие подходить боялись, несколько пассажиров из-за толкучки все же свалились на пути. Благо их вовремя успели вытащить.

Поезд подползал не торопясь, пыхтя и поскрипывая товарными вагонами-теплушками. Когда дверь вагона, около которого стояли Елисеевы, со скрежетом отъехала в сторону, поток людей хлынул внутрь. Пашка оказался в числе первых. Он, как и договаривались с мамой, сразу занял место на нарах в дальнем углу.

Тем временем мама и Надя с трудом втиснулись в теплушку. В сутолоке и суете они не сразу заметили, что их вещи, увязанные в одеяло, остались на платформе. А ведь именно они должны были согревать семью во время долгого пути, этим одеялом им предстояло укрываться. Как быть? Надя среагировала молниеносно: она спрыгнула на платформу, подхватила узел и стала заталкивать его в дверь.

Но тут поезд неожиданно тронулся. Мама с трудом протиснулась к двери, крикнула:

– Надя, держись!

Девушка схватилась за край дверного проема, коснулась пальцами маминой руки – и неожиданно отпустила ее.

Поезд между тем начал набирать скорость. Надя бежала рядом с открытой дверью. Мама, встретившись с ней глазами, все поняла, закричала:

– Надя, не смей! Слышишь?!

То ли приказной тон ввел девушку в ступор, то ли решение ее не было спонтанным, но она внезапно остановилась, продолжая смотреть на проносящиеся мимо нее вагоны.

Елену Константиновну охватила паника. Первую мысль – спрыгнуть, пока не поздно, – она отогнала сразу же: в поезде остался Паша, без нее он пропадет в пути.

«Надя, Надя! Что ж ты со мной делаешь?!» – в отчаянии ломала она руки.

Пробиваясь в середину вагона в поисках сына, Елена споткнулась о тот самый злосчастный узел, за которым дочь спрыгнула на платформу: глаза ее еще не привыкли к полумраку, царящему в теплушке. В сердцах пнула вещи: «Да пропади они пропадом!»

А вот и Паша! Слава богу, на месте!

В вагоне стоял шум и гам. Человек тридцать пытались обустроиться в небольшом замкнутом пространстве. Пожилая баба, в телогрейке и в валенках, с орущим младенцем на руках, кричала:

– Чей ребенок?

Елена Константиновна спросила:

– Не ваш?

Та замотала головой.

– Граждане, чей ребенок?!

Никто не отозвался.

– Куда ж мне его теперя? Его ж кормить надо! Ишь орет, старается. Синий уж весь! – причитала баба.

– Это мой братик! – раздался вдруг детский голосок. Бабу теребил за рукав мальчик лет шести с чемоданом в руке. Он заглянул в сверток: – Это братик мой, Валерик. А меня Васей звать.

– А где ваша мама? – оживилась старушка.

– Не знаю!

Елена еще раз обвела глазами вагон, крикнула, перекрывая шум и стук колес:

– Граждане, чьи это дети?

– Отстала их мать. Не успела сесть! – отозвалась одна из пассажирок. – Видела я ее с этими двумя мальцами на перроне.

– На-ка вот! – Баба сунула сверток с ребенком Елене Константиновне.

Та прижала к себе младенца. Она и представить себе не могла весь ужас матери, которая осталась там, на платформе Казанского вокзала.

– Что же мне с вами делать, ребятки?! – Елена посмотрела на Васю.

Тот пожал плечами:

– Я к маме хочу!

Валерик продолжал истошно кричать.

– Давайте я его покормлю. – К ним подошла женщина, которая ехала с двумя сыновьями: девятимесячным Славиком и тринадцатилетним Мишкой. – У меня молока много.

Елена бережно передала ей младенца, и тот с жадностью приник к груди… Васе дали кусок хлеба и картофелину.

– Вот что. – Елисеева уже приняла решение. – Нужно сообщить машинисту, чтобы высадили детей на ближайшей станции. Мать сама их найдет. Наверняка будет искать.

– Верно, пока далеко не уехали, нужно ссаживать, – поддержали ее другие пассажиры.

* * *

Высадили Васю и Валерика на первом же полустанке. На платформе их встретил дежурный, который уже сообщил о потерявшихся мальчиках в ближайший детский дом.

3

Поезд набирал скорость. Мама с Пашкой устроились на нарах, расстелили одеяло. Поели взятую из дома вареную картошку с солью и хлебом, запили водой из ведра, которое еще в Москве кто-то заботливо наполнил до краев.

Когда Пашка черпал кружкой воду, в ведро нырнула маленькая фарфоровая чашечка. Принадлежала она тоненькой, хрупкой, как эта чашечка, девочке с большими серыми глазами. На вид ей было лет двенадцать. Пашка улыбнулся. Девочка не обратила на него никакого внимания. Про себя Пашка стал называть ее Фарфоровой Девочкой.

Другие пассажиры тоже обустроились, как могли, и, перекусив, легли спать.

Правда, лежачих мест на всех не хватало. Договорились спать по очереди, по шесть часов. Один человек должен был постоянно дежурить у печки-буржуйки. Запаса дров должно было хватить примерно на двое суток. Но сохранять в вагоне тепло было крайне сложно: из щелей немилосердно дуло. Освещался он двумя железнодорожными свечными фонарями, которые крепились под потолком. От пола, на котором лежало сено, пахло конским навозом. Видимо, не так давно в этом вагоне перевозили лошадей.

Вечером поезд остановился: пропускали военный состав, идущий на запад, на фронт. Пассажиры теплушки начали оживленно переговариваться:

– Говорят, на станциях кипяток дают. Хорошо бы чайком погреться…

– А сколько стоять-то будем?

– Кто ж его знает? Может, час, а может, меньше.

Несколько человек спрыгнули на насыпь, припорошенную снегом: кто-то решил размяться, кто-то побежал к ближайшим кустам.

Пашка Елисеев схватил чайник и выскочил из вагона.

– Паша, стой! – крикнула мама, бросившись к двери, которую уже закрывали, чтобы не выпускать тепло.

Она выглянула в щель, однако сына и след простыл. Что делать?! Бежать за ним? Ждать здесь и помочь заскочить в вагон, если поезд тронется? Минуты для Елены растянулись в беспокойном ожидании. Вот наконец и Паша! Несколько человек протянули ему руки, помогли залезть в вагон, приняв чайник.

Почти сразу машинист дал гудок и состав тронулся. У Елены подкосились ноги. Она присела на чей-то узел.

– Вот молодец парень! Прямо герой! – слышалось со всех сторон.

А Пашка улыбался и разливал дымящийся кипяток в протянутые кружки.

И тут он увидел уже знакомую чашечку, которую держала Фарфоровая Девочка. Мальчишка аккуратно наполнил ее до краев. Девочка отошла, но продолжала с интересом смотреть на него, будто увидела впервые.

– Мам, ты чего? – Только сейчас Пашка заметил, что у матери глаза на мокром месте. – Подставляй кружку, а то остынет.

Елена, однако, не разделяла восторга пассажиров по поводу геройства сына.

– Ты не думал, что поезд может тронуться в любой момент?.. – Ее голос дрожал. Она до сих пор не могла прийти в себя от поступка дочери, места себе не находила. А теперь еще и сын…

– Ну ма-ам… – протянул Пашка, оглядываясь на пассажиров.

– Что – мам? – Она с трудом сдерживалась. – Тебе сколько лет? Тринадцать? А если бы один на станции остался, что бы ты делал?! – Елена представила, что приедет на Урал одна – без дочери, которая осталась в Москве, и без сына, отставшего от поезда на каком-то безвестном полустанке. – Чтобы больше без спроса ни на шаг от меня! Ясно?!

Она взяла Пашку за плечи, заглянула ему в глаза. Тот отвел взгляд. Мальчишке было неловко перед другими пассажирами.

– Ты меня понял? Или еще раз повторить?

– Понял, – хмуро отозвался Пашка.

Он присел на корточки и стал завязывать шнурок на ботинке. К нему подсел Мишка, сын Татьяны, той самой женщины, которая в начале пути кормила грудью Валерика.

– Слышь, давай в другой раз вдвоем побежим. Я быстро бегаю. И бидон у меня есть, с ним удобнее: вода не расплескивается.

– Лады! – обрадовался Паша, искоса поглядывая на мать – не слышит ли? – А вы куда едете?

– Пока сами толком не знаем. Куда привезут, там и слезем. А вы?

– Мы до Далматова. А потом в село к деду и бабушке. Юровка называется. Слыхал?

– Не. Это где ваще?

– За Свердловском[2], не доезжая до Челябинска. Зауралье.

– Везет вам!

– Это почему?

– Ну как же… К бабушке, к дедушке… Красота! Свой дом небось, корова с курями… А нас – куда поселят.

– Куры есть, овцы тоже, а коровы нет, – уточнил Пашка. – Тебя как зовут?

– Мишкой Матвеевым. А ты – Пашка. Слышал, как мать тебя звала.

– Ну, будем знакомы. – Они пожали друг другу руки.

4

Под стук колес спалось крепко. Утром Пашка проснулся от запаха гари.

Сначала он даже не понял, где находится. Мама сидела рядом, свесив ноги с нар, потирая виски пальцами. Несколько пассажиров (среди них был и Мишка, который стоял на пустом перевернутом ведре) прильнули к окошку и обменивались впечатлениями от увиденного:

– Пять вагонов подчистую сгорели! Одни головешки…

– А рельсы, гляди! Рельсы-то как покорежило!

Пашка соскочил с нар и подошел к Мишке, дернул его за рукав:

– Дай глянуть.

– Щас! – Мишка спрыгнул с ведра, уступив место приятелю.

Пашка, конечно, видел в Москве разрушенные после бомбардировок дома, но это было относительно далеко от их двора. А тут! Соседние пути, по которым шли эшелоны, представляли собой жуткую картину. Их поезд двигался медленно – и Пашка смог всё хорошо разглядеть. Рельсы были погнуты и раскиданы вместе со шпалами, повсюду стояли догоравшие или полностью сгоревшие дымящиеся вагоны, зияли глубокие воронки. Лежали тела солдат, которые так и не доехали до линии фронта.

Подошла мама:

– Слезай, сынок.

Пашка нехотя спустился с ведра.

* * *

– Паш! – Мишка присел рядом. – А вы вообще где живете?

– В Москве. Где ж еще? – Он наивно думал, что в поезде все пассажиры – москвичи.

– Как, в самой Москве? – засомневался Матвеев. – А не врешь?

– Зачем мне врать? – в свою очередь удивился Пашка.

– А ты Сталина видел?

– Видел.

– Где это ты мог его видеть? – Мишка, прищурившись, смотрел на приятеля. Был уверен, что вот тут-то он наверняка привирает.

– На первомайской демонстрации, – невозмутимо продолжил Елисеев, – когда с отцом мимо Мавзолея проходили.

– Какой он, Сталин? – продолжал допытываться Матвеев, но в голосе его уже не было ноток недоверия. Да и вид у Пашки был больно бесхитростный.

– Я его толком не разглядел. Далеко было.

– Счастливый!.. – вздохнул Мишка. – А мы в нашем Калинине[3] никого не видели. Даже издали. А в Москве только вокзалы… и то на бегу…

– Ничего, – утешил его Пашка, – война закончится, увидишь.

– Когда она еще закончится. Твой-то отец на фронте?

Елисеев кивнул.

– И мой. Его еще в июле мобилизовали.

– Наш папа позавчера добровольцем ушел в народное ополчение.

– А наш уже три письма прислал. Треугольники[4]. Показать?

Мишка подошел к матери (она дремала, прижав к себе спящего Славика), что-то стал говорить ей.

– Вот еще выдумал! А потеряешь?

– Что я, маленький, что ли? Мам, ну дай! Я на минутку. Только другу покажу.

Татьяна вынула из-за пазухи три письма; сыну, однако, отдала лишь одно, которое было адресовано лично ему.

Мишка вернулся к приятелю. Тот бережно развернул треугольник и прочитал:

«Здравствуй, Михаил!

Во первых строках своего письма хочу сказать, что я жив-здоров, чего и вам желаю на долгие годы.

Хочу сообщить тебе, что я днем и ночью бил, бью и буду бить немецко-фашистских гадов, пока они не закончатся или не попросят пардону.

Учись хорошо, слушайся учителей. Помогай маме и не давай ее в обиду. Ты теперь в доме за старшего мужчину.

Еще хочу сказать, что фрицев мы обязательно побьем. Не сомневайся!

Пиши мне почаще.

Твой отец Владимир Матвеев».

Елисеев аккуратно сложил письмо, вернул его приятелю.

– Вот мы приедем к дедушке с бабушкой, а там, может, уже целых пять писем от отца. Он ведь в Юровку писать будет.

– Слушай, а у тебя есть бумага? – спросил Мишка. – Будет станция, брошу письмо в почтовый ящик. Я видел – они на станциях висят.

– Есть! Только, чур, бумагу зря не портить! – Пашка сходил за тетрадью. Один листок и карандаш протянул Мишке.

Тот пристроился писать на перевернутом ведре под свечным фонарем. От старания Мишка даже высунул язык, выводил каждую букву: сильно качало, да и видно было плохо. Особенно тщательно и разборчиво написал название войсковой части отца.

Наконец Мишка закончил письмо, сложил его треугольником и спрятал за пазуху, после чего вернулся к матери.

– Подержи Славика. – Татьяна расстелила чистую пеленку, потом взяла малыша, стала его переодевать. – Принеси-ка воды.

Мишка бросился к ведру.

А Пашка в это время достал свой альбом, простой карандаш и нарисовал то, что видел за окном: обгоревшие вагоны, искореженные рельсы, разбросанные повсюду шпалы… Погибших красноармейцев он рисовать не стал.

5

Баба Дуня – та самая, которая в начале пути сбагрила Елене кричащего Валерика, – дежурила у печки, над которой сушились на веревке пеленки. За расходом дров следили тщательно. Нагревалась буржуйка быстро, но точно так же быстро и остывала. Чтобы тепло сохранялось, нужно было постоянно поддерживать в ней огонь.

Старушка запихнула в печку последнее полено и с грохотом закрыла дверку:

– Всё! Дров больше нет. Только щепки остались. – Она выпрямилась, отряхнула рукавицы.

– Говорят, на станциях дрова выдают, – проинформировал старик в ватнике и треухе. – А потом догоняют и еще добавляют.

Он чем-то напоминал Елене деда Щукаря из шолоховской «Поднятой целины»: чисто внешне – бородой и усами, да к тому же и побалагурить любил. Было ему под семьдесят. Невысокий, худощавый, жилистый. Держался бодрячком. За глаза и в глаза его называли в вагоне Дед.

– Когда она еще будет, эта станция! – печально вздохнула Марфа – женщина с грудным ребенком, – поплотнее укутывая его и прижимая к себе.

– Как только, так сразу, – успокоил ее Дед.

6

В теплушке между тем с каждой минутой становилось холоднее. Пассажиры начали утепляться. На детей накинули поверх пальтишек пуховые платки и шали. Татьяна, мама Мишки, достала валенки с галошами. Сначала надела сама, затем позвала переобуваться сына. Тот снял ботинки и с усилием просунул ногу в валенок.