Формула Волги. Очерки художника

Радио было тогда символом будущего, но это будущее трактовалось по-разному. Достаточно сказать, что в России о радио грезили такие противоположные по устремлениям и по поведению личности, как Владимир Ульянов-Ленин и Велимир Хлебников. Первый, как известно, мечтал о «газете без проводов и расстояний», чтобы расширить пропаганду классовой розни. Второй в манифесте «Радио будущего» (осень 1921 – через полгода после объявления НЭПа) предвещал, что «радио скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество».

Видимо, не случайно, что первый радиоконцерт был дан на второй год НЭПа: до этого радио понималось только как средство информации (как правило, секретной) и пропаганды (как правило, лукавой). Предложить для радио в качестве содержания музыку – без преувеличения культурный прорыв.

Инициатором проекта стал директор Радиолаборатории Михаил Александрович Бонч-Бруевич. Его помощник в этом деле, нижегородский композитор Александр Александрович Касьянов, много позже вспоминал о результате первой трансляции:

Через два дня Михаил Александрович принес в музыкальный техникум целый ворох писем и телеграмм из разных городов от людей, слушавших эту передачу. О хорошей слышимости писали из Арзамаса, Владимира, из волжских городов Саратова, Самары, Симбирска…

Касьянов сообщает подробности о репертуаре и об условиях трансляции: «…исполнялась русская музыка: Бородин, Глиэр, Чайковский, Римский-Корсаков… звучали голоса Обуховой, Венгеровой, Евлахова…» Первый концерт проходил на открытом воздухе, так как в помещении была неблагоприятная акустика. Второй концерт, 21 сентября, проходил в комнате, стены, пол и потолок которой были покрыты тканью и коврами. Этот концерт транслировался на улицы Казани из громкоговорителей системы местного физика профессора Углова. 17 сентября 1922 года состоялся радиоконцерт из Москвы, переданный Центральной радиотелефонной станцией. Этот радиоконцерт также был подготовлен нижегородцами. Вскоре радиоконцерты стали регулярными, их программы публиковались в нижегородских газетах. Репертуар включал инструментальную музыку, народные мелодии и оперные арии, декламацию. Радиомузыку принимали по всей стране и за границей.

В журнале «Техника связи» (1923) сообщалось:

Отмечены случаи приема концертов на расстоянии более 3000 верст. Такой результат, принимая во внимание незначительную высоту радиосети лаборатории, следует признать весьма благоприятным.

И далее: «Во время концерта над радиостанцией парил аэроплан, приемная станция которого давала возможность летчикам слушать концерт под облаками».

И как тут не процитировать Бориса Поплавского, парижского поэта-эмигранта:

В болотистых дебрях радиостанции, окутанные змеями, декларировали стихи неизвестного поэта, а трансантлантический летчик решил вообще не возвращаться на землю, он был прав: атмосферические условия этого не дозволяли, ибо на солнце было достаточно облаков и на истине пятен. Изнутри, во вне, все дышало жаром сна, а когда гидроаэроплан начал падать, он так и остался в воздухе со странно поднятой рукой и медленно таял, относимый литературным теченьем. К иным временам.

Адепты радиоконцертов в радиобеседах и в специальных рубриках популярных журналов давали советы радиолюбителям и публиковали их отклики на статьи и передачи. Живой и полный юмора язык этих материалов вполне соответствует стилю тогдашней прозы и публицистики. Вот отрывок из радиобеседы от 10 октября 1926 года:

Приходит зима. Любитель подправил свою антенну. Привел в порядок заброшенный на лето приемник и готовится к новому сезону, навстречу новым успехам, новым рекордам. Любитель вырос, появилось много новых станций. Что готовит нам новый сезон?.. Трудно сравнивать работу нашего любителя с работой любителя Запада. Западный любитель более обеспечен, рынок дает ему первоклассные детали, он над детекторным приемником сидит недолго. Для нашего любителя переход от детекторного приемника к ламповому – целое событие, требующее больших усилий, больших трудов, грозящее разорением его карману… Конечно, многие наши любители обладают тем преимуществом, что они живут в углах, не затронутых электрокультурой: нет трамваев, нет моторов, нет электрических проводов и других врагов приема, вносящих так много помех, шумов и тресков, мешающих приему4.

Приведенное автором беседы парадоксальное преимущество отечественного радиолюбителя держалось еще долго (да, пожалуй, никогда и не исчезало), но вот так свободно говорить об этом оставалось от силы еще два-три года… Любопытно, что образ радиолюбителя здесь списан с крестьянина: любитель живет сельскохозяйственными ритмами, поправляет антенну, совсем как крестьянин поправляет упавший забор, и так же с надеждой на урожай вглядывается в небо. Это сопоставление не случайно, много позже теоретик медиа канадец Маршалл Маклюэн в книге «Понимание медиа» (в статье о радио с характерным названием «Племенной барабан») писал:

Радио даже еще больше, чем телефон или телеграф, является расширением центральной нервной системы, соперничать с которым может только сама человеческая речь… Радио должно быть особенно созвучно этому простейшему расширению нашей центральной нервной системы, этому аборигенному средству массовой коммуникации, коим является родной язык.

И добавлял:

Для Африки, Индии, Китая и даже России радио есть глубинная архаическая связь с самым древним прошлым и давно забытым опытом.

И вот эти два-три года, оставшиеся НЭПу после 1926-го, были использованы нижегородскими энтузиастами радиомузыки на всю катушку. Размах их деятельности был таков, что радиомузицирование стало даже литературным клише. Например, в романе «Бамбочада» (1929) весьма популярного тогда петербуржца Константина Вагинова о главном герое написано следующее:

Кроме бухарского цирка, Евгений уже побывал режиссером Халибуканского театра и аккомпаниатором нижегородской радиостанции, электромонтером и актером передвижного коллектива и секретарем одной из газет на побережье Крыма, но сейчас он был безработный5.

Такое упоминание дорогого стоит: очевидно, что энтузиазм нижегородских пропагандистов радиокультуры привлек массу неофитов. При этом нельзя забывать, что интерес к самому передовому явлению (радио) испытывали далеко не самые передовые по уровню культуры и образования пользователи – и авторы и редакторы статей, лекций и радиобесед приноравливались к их языку и кругозору.

Трогательно читать сейчас статью о катодной лампе, начинающуюся словами о том, что

катодная лампа – живое сердце радиовещания, никогда не изменяющее и не капризничающее, как детектор, она тебе, товарищ любитель, принесет необъятное количество тонких радиоэстетических наслаждений…

Так и хочется продолжить характеристику лампы словами из описания героини того же «Гиперболоида…»:

Она была красива: тонкая, высокая, с длинной шеей, с немного большим ртом, с немного приподнятым носом.

Что ж, массовая культура эпохи НЭПа была поистине массовой. И нельзя недооценивать отрицательных последствий культурной эмансипации 1920‑х годов, как у нас, так и за границей. Лидия Гинзбург писала тогда:

Культура ослабела наверху, потому что массы оттянули к себе ее соки… Снижение культурного качества – не вина правительства и не ошибка интеллигенции, <…> снижение качества на данном отрезке времени – закономерность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Андрей Балдин, метагеограф и архитектор, отмечал по поводу арзамасского Воскресенского собора: «Архитектор Коринфский, проектируя собор, с южной стороны рисует широкую эспланаду, с которой открывался бы этот важный южный вид. Коринфский точно сознавал значение этого южного балкона: с него имперская Россия должна была смотреть на языческий (мордовский) юг. Так им фиксировалась точка зрения нового русского миссионера. В той стороне открывался фронт большой христианской миссии. Самым известным „фронтовиком“ был преподобный Серафим Саровский, который именно в те годы совершал свои подвиги в Саровском монастыре – там, на юге…» И далее: «Говоря о Коринфском, мы говорим о появлении нового человека, русского римлянина конца XVIII века, который понимает строй (ордер) пространства, способен к видению устройства предметов и зданий, вооружен оптикой Нового времени».

2

Императору все понравилось, он повелел разве что переделать вышку обсерватории по образцу дерптской. Любопытно, что в постройке Дерптского университета принимал участие Антон Лаврентьевич Леер, позднее (в 1842) участвовавший в проектировании в Нижнем Новгороде Арсенала, ныне центра современной культуры, филиала ГМИИ им. Пушкина. Места, где я не раз делал выставки о своих любимых персонажах – Попове, Бонч-Бруевиче и Троицком («Радиообзор»), Сахарове («Третья идея»), Гмелине («Картины мира»). Выставка о Коринфском и Лобачевском существует в моих планах, эпиграфом к ней может служить недавно написанный стих «ОБСЕРВАТОРИЯ»:

Казанский плоский холм. Из университетаспешит ученый люд. По-летнему нагретажесть факультетских крыш,благоухает лето.И ты туда спешишь —пройти тем полукругом,задуманным тут ректором и другомего две сотни лет тому назад.Ах, как уютен университетский сад —с аллеями, лужайкой, бельведеромна старую Казань, и где его пределомобсерватории поставлен инструментизысканный. На безупречно беломфасаде в полукруглых ниш рядуодна глухая – там на крышу лаз,где телескопа днем полуприкрытый глаз.Мне кажется, здесь некий пьедестали города, и мысли. Здесь Казаньнезримо связана со всем подзвездным миром.И Лобачевского – Коринфского кристаллмыслительный, когда б его пунктиромна небо нанести, созвездьем б новым стал.

3

С фантастической литературой связана и еще одна история про таинственные лучи. В 1923 году Александр Гаврилович Гурвич, профессор Таврического университета в Крыму, заявил, что открыл митогенетические лучи – сверхслабые ультрафиолетовые вспышки, возникающие при делении клеток. Существование этих лучей – до сих пор вопрос спорный. Однако в 1925 году Михаил Булгаков пишет «Роковые яйца» (первоначальное название «Луч жизни»). По сюжету профессор Персиков обнаружил, что при облучении эмбрионов светом определенной длины волны резко возрастает как скорость их развития, так и размер получающихся особей. Источником сюжета вполне могли быть статьи Гурвича.

4

Директор Нижегородской радиолаборатории (НРЛ) Михаил Бонч-Бруевич – автор первой, еще дореволюционной, отечественной радиолампы, сконструированной в Твери. Потом, уже в Нижнем, появились гораздо более мощные лампы. В электронных лампах анод притягивает к себе летящие электроны, испущенные катодом. Так вот, аноды, которые сильно грелись под ударами электронных пучков, заграничные конструкторы делали из тугоплавких металлов (вольфрам, молибден). В советской России после Гражданской войны ничего кроме меди не было, а медь в мощных лампах плавилась. Тогда Бонч-Бруевич додумался пропускать через медный анод проточную волжскую воду из водопровода, которая уносила лишнее тепло. Поэтому лампы Нижегородской радиолаборатории были с краниками, как самовары. Приехавшие как-то в НРЛ немецкие профессора были поражены – и элегантным решением, и результатом: лампы давали сто киловатт, что в десять раз превышало немецкие аналоги.

5

Про радио тогда бывали упоминания у многих писателей: у Пильняка, Ильфа и Петрова, Платонова, Огнева. Вот фрагмент рассказа Н. Огнева «Крушение антенны» (1923): «…Электромагнитные волны пели: Кацман-Кацман-Кацман – выезжаю за получкой – ждать дольше не могу – Кацман-Кацман-Кацман Пиииии-пипипи-пи. Пи. Пиии. Тэээ-тэ-тэ-тээээ. Тэ-тэ <…> В эфире – волны <…> облетали кругом пустяковый земной шар – ррраз! – разбивались, рассыпаясь о встречные антенны, дробясь мгновенно на электрические линии (оболочка) и магнитные волны (нутро) необъятной массой сведений снабжали дежурных телеграфистов и устремлялись – только что разбившиеся и уже снова слитные – куда-то дальше-дальше-дальше! <…> туда, где Маркони принимает сигналы – странные, непонятные, нечеловеческие (тоже не наши), предполагая, что сигналы эти – с Марса».