Китай и китайцы. Жизнь, нравы, обычаи

Гораздо лучше этих колясочек носилки, и гонконгские европейцы предпочитают последние. Каждое семейство, каждый торговый дом или отель держит собственную «конюшню», т. е. несколько кули и носилок, иногда отличающихся весьма дорогой отделкой. Кули эти носят особые ливреи; одни щеголяют в синих рубашках и панталонах с белыми кантами, другие в белых с красными кантами, третьи отличаются какими-нибудь значками – кружками, квадратами или монограммами, нашитыми на груди и на спине. Чем богаче и знатнее владельцы, тем большее число носильщиков-кули состоит в их конюшне. Обыкновенно же на каждые носилки полагается от двух до четырех кули. Уличные носилки, стоящие на углу к услугам любого седока, носятся двумя кули. Европейские обитатели Гонконга, вероятно, позаимствовали этот способ передвижение у китайцев. В Кантоне и других городах мандарины и зажиточные китайцы, особенно женщины, пользуются всегда своеобразными закрытыми носилками или паланкинами, покоящимися на бамбуковых шестах, от трех до четырех метров длиною. В Гонконге вместо закрытых паланкинов употребляется род открытых, плетеных из индийского тростника кресел с висячей подножкой. Садишься в такое кресло, кули поднимают шесты на плечи и бегут быстрой, легкой поступью, взимая по 20 центов в час. Люди здесь обходятся дешевле животных. Кули-носильщики весьма облегчают передвижение, так как в жаркие летние месяцы ходьба пешком и вообще всякое физическое усилие чрезвычайно тяжелы для европейцев и сопряжены с утомлением до седьмого пота. Соответственно здешней жаре, и все одеяние носится европейцами – и мужчинами, и дамами, с конца мая до середины сентября, исключительно белое; лишь зимою, которая временами дает себя знать чувствительными холодами, носятся одежды темных цветов. В 1892 г., например, пик Виктория, имеющий, как упомянуто, около 600 метров высоты, был до половины покрыт снегом и льдом. Зато летом широкое плато вершины представляет всегда прохладное, освежающее убежище. По склонам его расположился целый городок роскошных вилл и отелей, окруженных садами и служащих лучшим доказательством господствующего здесь благосостояния и легкости приобретения средств к жизни. Железная дорога с проволочной тягой, устроенная по образцу горных швейцарских, соединяет «деловой» город с этим прелестным предместьем, где проживают семьи коммерсантов, высшего чиновничества и офицерства. Я ежедневно катался по этой железной дороге, пролегающей по чудесному парку, отправляясь в гости по приглашениям одного английского негоцианта или генерала-коменданта, пока мы не перебрались окончательно в очаровательную виллу главы самой крупной торговой фирмы в Китае «Messrs, Butterfield & Squire». Оттуда, сверху, можно было наслаждаться широким, единственным в своем роде видом на землю и море вокруг. Картина лежащей глубоко внизу гавани, с тысячью ярко освещенных вечером судов и лодок, и улиц города, с длинными рядами разноцветных гигантских фонарей, никогда не изгладится из моей памяти. Какой другой большой город с 300 000 жителей обладает с одной стороны такой гаванью, а с другой – такою мощною горой?

Дачное предместье Гонконга на склоне пика Виктории

Интересно бывало также спуститься пешком по хорошо содержимой дороге к Гонконгу, мимо дворцов, выстроенных европейцами на китайские деньги, и роскошных садов, из которых наилучшими являются губернаторский и сад военного коменданта. Посреди этих садов возвышаются одинаковые по роскоши и изяществу дома-резиденции названных сановников. К ним примыкает раскинувшийся на уступе горы очаровательный ботанический сад, являющийся вместе с тем общественным парком, как бы предназначенным служить сборным пунктом для аристократии. Я, однако, встречал там во время своих прогулок лишь приезжих, явившихся взглянуть на этот, словно волшебством вызванный из голой гранитной почвы, роскошный сад. Вообще же любовно взлелеянный, заботливо выхоженный китайскими садовниками, прекрасный сад посещается лишь чахлыми, бледными детьми белых или метисов, которые играют здесь под присмотром нянек-китаянок или индусок камешками или мячиками. Самое большое, если сюда явится иногда отдохнуть в тени роскошных хвойных пород какая-нибудь китайская дама на своих изуродованных наподобие козлиных копыт, ножках. Европейская же аристократия колонии избегает ботанического сада и собирается в известные дни на площади для крикета, расположенной возле претенциозно выстроенной ратуши (City Hall), любоваться матчем, происходящим под звуки военного оркестра. О немцах говорят, что, будто бы стоит сойтись двум немцам хотя бы в Африке или Азии, они сейчас основывают кружок любителей хорового пения. То же самое можно сказать об англичанах, заменив хоровое пение игрой в крикет. На гонконгской крикетной площади, единственном ровном месте в городе, джентльмены торгового мира и офицеры предаются крикету с таким же увлечением, как будто бы находились на площадке St. John’s Wood или Hurlingham club. Дамы в элегантных туалетах сидят под навесами палаток и часами следят за игрой или же прохлаждаются в очаровательной беседке освежающими напитками и мороженым – картина, обычная в Лондоне, но здесь, в Китае, довольно-таки поражающая. Любимыми экскурсиями аристократического мира являются также прогулки по проложенным с невероятными расходами в гранитных породах и обсаженным хвойными деревьями дорогам, которые ведут к Happy Valley (Блаженная долина), где находятся кладбища и ипподром. Дамы отправляются туда по Кеннеди-роад или Боуен-роад после обеда в своих изящных носилках, покрытых в холодное время года коврами и меховыми одеялами, и проводят там, среди чудной растительности, целые часы за чтением или болтовней, тогда как их ливрейные носильщики-кули отдыхают где-нибудь вблизи на травке. Блаженной названа эта долина, самая широкая на всем острове, вероятно, в память крылатых слов, сказанных некогда Крезу Солоном: «Nemo artem mortem beatus» («Никто до смерти не может назваться счастливым»). В самом деле, гонконгские кладбища представляют красивейший уголок на всем острове, и даже красивейший, вообще виденный мной в Китае. Живая бамбуковая изгородь, со стволами более двадцати пяти метров высоты, окружает эти места успокоение мертвых. Каждому вероисповеданию отведено свое отдельное кладбище. Первое по порядку идет магометанское, за ним тщательно содержимое католическое с богатыми памятниками, затем протестантское, самое обширное из всех. В некотором расстоянии от них следуют кладбища: парсов, индусов и, наконец, евреев; китайское же кладбище тянется по противоположной стороне склона. За исключением последнего, все эти места успокоения представляют скорее тщательно выхоженные, тенистые парки, продолжение пальмовых насаждений лежащего перед ними ипподрома. На ипподроме, во время скачек (на китайских пони), царствует такое же оживление, какое бывает в наших главных европейских городах.

Пик Виктории и часть города Гонконга

Широкая проезжая улица ведет оттуда вдоль гавани обратно в Гонконг; со стороны суши улица застроена фабриками, заводами и казармами. Здесь находится военный госпиталь, окруженный садом; к нему примыкает морской арсенал; дальше идет огромное здание, вроде дворца, в котором помещаются офицеры. Каждый, имеющийся в распоряжении клочок земли занят прекрасными сооружениями, которые сделали бы честь любому из больших европейских городов. Рост города идет, однако, из года в год гигантскими шагами, и приходится отвоевывать от моря еще широкую прибрежную полосу вдоль гавани. Перед самым отелем это уже достигнуто, и здесь возвышается большая статуя в честь королевы Виктории, для которой иначе не нашлось бы места.

Да, добрые европейцы, нашедшие себе на этом клочке китайской земли новую родину, умеют жить и вознаграждать себя сторицей за то, что отнято у них разлукой с далекой родиной. Доходы их здесь велики и достаются легко. Деловой день начинается поздно и к пяти часам пополудни уже заканчивается. Только в «пароходные дни», т. е. в дни прихода или отхода почтовых пароходов, занятие бывают продолжительнее. Европейцы – господа острова; весь физический труд несут кули; даже беднейшему ирландцу и во сне не приснится поступить здесь в услужение хотя бы к самому губернатору. У европейцев свои клубы, кружки, общества, концертные залы и театры, в которых дают представление заезжие труппы, а в нижнем этаже ратуши помещается богатый музей, изобилующий разными китайскими редкостями.

Путешественника, конечно, не столько тянет в Гонконг европейская его часть, как китайская. Здесь он, не имея надобности в дальнейших поездках и не поступаясь своими европейскими привычками и удобствами, может увидать воочию всю китайскую культуру в ее наиболее достопримечательных фазах и особенностях. В лавках на Куин-стрит он найдет в изобилии все произведения Китая – и чудеснейший фарфор, и драгоценнейшие чеканные изделия из серебра, и резные и точеные деревянные изделия, и материи, и вышивки. Найдет он в Гонконге и китайскую почту, и банк, и курильни опиума, и китайские игорные дома, и театры, и другие китайские развлечения, увидит китайские свадьбы, процессии, похороны, праздники, и все это не покидая окна своего отеля. А захочет побывать в лабиринте узких, грязных переулков, где находят себе приют последние подонки общества, то и это может позволить себе, не подвергаясь ни малейшей опасности. Повсюду расставлены полицейские из европейцев, индусов и китайцев, которые днем палками, а ночью оружием охраняют безопасность каждого европейца. Китайцы отлично это знают и покоряются; новые господа Гонконга зачастую обходятся с ними в своем высокомерии крайне грубо и жестоко, не вызывая с их стороны ни малейшего протеста. Я не раз видел на улице, как европейцы, в том числе, к сожалению, и немцы, ни с того, ни с сего, может быть, за то лишь, что им недостаточно быстро уступили дорогу, угощали китайцев толчками, пинками и палками. Конечно, Гонконг вообще служит сборным пунктом дурных элементов, убежищем для подонков общества из Кантона, Суатоу, Фучжоу и других портов. Китайские жилища в высоких многоэтажных домах, загромождающих переулки, иногда всего в два метра шириною, запружены грязью. В самых переулках стоит зловоние от массы валяющихся отбросов. Здесь встретится вам самая ужасная нищета и падение. Администрация колонии действует в этом отношении слишком халатно и сильно запустила этот квартал. Во время моего пребывания в Гонконге он представлял благодатное поле жатвы для ужасной эпидемии чумы, занесенной из Кантона и распространившейся по всему Южному Китаю. Как в блестящей, нарядной столице английской мировой империи, Лондоне, есть кварталы, являющиеся позором для европейской культуры, так и рядом с гордым блестящим европейским Гонконгом ютится китайский Гонконг, рассадник пороков, игорных домов и всяких притонов низшего разбора, к сожалению, чересчур часто посещаемых матросами европейских судов. В 1894 г. правительство колонии не могло справиться со свирепствовавшей здесь чумой иначе, как превратив в пепел одну часть квартала и заново перестроив другую. Но к таким мерам следовало бы прибегать до возникновения эпидемий, а не после. Благодаря же легкомыслию и беспечности европейского городского управления, торговля Гонконга понесла временно большие убытки. Свыше 80 000 китайцев бежало из зачумленного города, много тысяч погибло жертвами эпидемии. Бродя по китайскому кварталу Гонконга, вообще диву даешься, каким образом могли сыны Срединного царства дать подобному месту название Благоухающие воды, а таково именно и есть значение китайского название Сян Цзян. Наименование Гонконг получилось благодаря кантонскому произношению, и его-то удержали европейцы.

Макао

В Гонконге все, с кем я ни говорил, отговаривали меня от поездки в Макао. Макао де старое, быстро клонящееся к упадку логовище, лишенное всякого интереса. Все, что можно увидеть в Макао, увидишь в самом Гонконге или в знаменитом Кантоне с его двухмиллионным населением, и каждый день, посвященный Макао, следует считать потерянным. Было время, что Гонконг имел основание ревниво относиться к старому португальскому городу при устье Жемчужной реки; в то время сам Гонконг еще не выходил из детских пеленок, тогда как Макао был самым значительным иностранным портом в Китае. Но это время давно минуло, и добрым гонконгцам следовало бы питать к павшему сопернику более дружелюбные чувства и память. Нехорошо вообще, когда европейцы различных национальностей дурно отзываются друг о друге перед лицом китайцев, как это делают обитатели Гонконга относительно жителей Макао. Эта рознь и мелочное соревнование и послужили уже триста лет тому назад причиной того, что китайцы отвернулись от неприютного, сварливого общества и замкнули свою страну для всех европейцев без исключения. Без этого Китай, пожалуй, уже несколько веков был бы открыт влиянию европейской культуры.

Но я не дал гонконгцам отговорить себя посетить Макао. Макао не только город с интересным историческим прошлым, но имеет еще неоспоримое значение и в настоящем. Куда ни попадал я в своих странствованиях по Восточной Азии, от Сингапура и Батавии до Северной Японии и Кореи, всюду встречал я в деловом и торговом мире португальцев из Макао. Не всегда это были чистокровные португальцы, часто, напротив, представители сильно смешанной расы, с большой примесью китайской, арабской, малайской и японской крови, на диво непостоянные, горячие, страстные авантюристы-метисы; но в Восточной Азии их всех вообще, хотя и неправильно, зовут португальцами, и родиной их называют Макао.

Макао основан португальцами еще в 1557 г.; в те времена Португалия стояла на высшей точке своего коммерческого развития; в ее руках была сосредоточена главная торговля не только с Китаем, но и со всей Восточной Азией. Обеспечив себе твердую точку опоры на китайской почве, португальцы имели полную возможность закрепить за собой такое господствующее положение в торговле и на будущие времена, но не сумели этого. Надменные, избалованные легкостью, с какой наживались ими огромные состояния, упоенные сознанием своего военного превосходства перед восточноазиатскими народами, они позволили себе увлечься по скользкому пути неразумных гонений, грубого произвола и всяких несправедливостей. Когда в Восточной Азии появились голландцы и англичане, португальцы сразу встали к ним во враждебные отношения вместо того, чтобы идти с ними рука об руку, как это делается теперь. Такая неразумная политика приключений нанесла неисчислимый вред всей европейской торговле, и если Макао может считаться колыбелью торговли Европы с Восточной Азией, то одновременно и могилой ее. Заброшенные пакгаузы и покинутые дворцы этого пришедшего в упадок португальского города на юге Китая служат надгробными памятниками его былого величия. Наследниками Макао явились Гонконг и Кантон. Тысячи кораблей, которые ежегодно посещают широкую бухту Жемчужной реки, проходят мимо Макао и выгружают свои сокровища в английском торговом порту, лежащем на восточном берегу той же бухты, как раз напротив Макао. Торговые сношения с Макао поддерживаются еще, но незначительные.

Китайские игральные карты

Небольшой пароход ежедневно совершает длящийся несколько часов рейс из Гонконга в Макао и оттуда обратно на следующий день. Можно было бы совершить эту экскурсию и в один день, если бы между капитаном пароходика и содержателями отелей в Макао не существовало трогательного согласия, благодаря которому приезжим гостям и приходится проводить ночь в Макао. Зато им предоставляется возможность ознакомиться с интереснейшею особенностью Макао, а именно с его игорными домами. Они доставили Макао кличку восточноазиатского Монте-Карло, знаменитой игре в баккара кличку «макао», пароходам кличку «Gambling steamers» (игорные пароходы), а городскому управлению Макао обеспечили богатейшие доходы.

Когда, после нередко очень бурного плаванья, пробираешься к Макао между бесчисленными пароходами, китайскими джонками и рыбачьими лодками, город представляет необычайно живописное, если не величественное зрелище. Дома идут по отлогому склону амфитеатром; над ними возвышаются многочисленные церкви и колокольни; по берегам тянутся ряды палаццо, пожалуй, не имеющих себе равных в Европе. Прайя, защищенная с обоих концов старыми крепостными валами, тянется вдоль берега моря на полтора километра и застроена правительственными учреждениями, ратушей и другими общественными зданиями. К сожалению, пассажиры более крупных пароходов могут любоваться чудной панорамой города в венке из зеленых гор лишь издали, так как мелеющая с каждым годом гавань стала доступной лишь маленьким пароходам да джонкам. Большие океанские пароходы принуждены бросать якорь в шести-восьми километрах от самой гавани, и это обстоятельство, в связи с дурным ведением дел администрацией португальской колонии и конкуренцией Гонконга, вероятно, больше всего и содействовало упадку Макао. Самый упадок сказывается не столько во внешнем виде зданий, сколько в тишине и отсутствии деловой жизни в этих узких, вполне южно-европейских улицах города. Португальское название его – «La Cidade do Santo Nome de Deos in China», и он по характеру своему чисто португальский – с множеством монастырей и церквей. Красивейшая из них сгорела в 1835 г. и, к сожалению, до сегодня остается в развалинах. Посвящение города «Святому Имени Господню в Китае», как о том гласит португальское наименование Макао, к несчастью, не оказало особенно благотворного влияния на жителей. Судя по их житью-бытью, приходится считать их скорее почитателями китайского божества Ама, изображение которого некогда украшало площадь. Из этого имени в соединении с китайским словом као (гавань) составилось Амакао, сократившееся позже в Макао. Тем не менее, это жалкое гнездо, последний остаток былого мирового владычества португальцев, может похвалиться, что дало приют одному из величайших борцов во имя Господне, ревностнейшему миссионеру в Азии, святому Францу Ксаверу. Последний и умер здесь, на крохотном островке близ города, в 1552 г. Современником его был знаменитый поэт Камоэнс, творец Лузиады, проведший здесь в общей сложности восемнадцать месяцев (в 1550 и в 1560 гг.). С благоговением остановился я перед скромным памятником, воздвигнутым португальцами своему величайшему поэту возле грота, в котором он любил предаваться своим поэтическим грезам. Что сказал бы он, живший в период могущества своего отечества, теперь о Макао, в котором в его время дремал зародыш господства португальцев над Китаем! Португалия утратила Китай и вместе с этим величайшим государством на земле выпустила из своих рук и второе – Индию. Как Макао в Китае, так и Гоа в Индии, – памятники неспособности и алчности прежних правителей Португалии.

Подымаясь по живописным высотам, лежащим за городом, я мог наблюдать оригинальное расположение этой крохотной колонии. Оно живо напомнило мне Гибралтар, сидящий на носу у испанцев, как Макао у китайцев; только высоты Макао не могут и сравниться со скалой Джебель-аль-Тарик. Макао также расположен на вытянутом к югу полуострове, соединяющемся с китайским материком лишь плоской, песчаной полосой земли, шириной в семьдесят пять метров. По ту сторону полуострова я заметил стены китайского города Чинган, переименованного португальцами в Казабранку. Как велика в действительности территориальная собственность португальцев, они и сами сказать не умеют. У них, за торговлей невольниками и содержанием китайских игорных домов, верно, не нашлось, в течение трех с половиной столетий их пребывания здесь, досуга заняться выяснением этого вопроса. Они утверждают, что их колония владеет тридцатью одним кв. километром, но китайцы не дают им и этого, а до 1887 г. вообще не хотели признавать за португальцами никаких прав на территорию. Я разузнавал об истинных условиях существования колонии в величественном правительственном учреждении на Прайе. Служивший олицетворением вежливости и учтивости Secretario geral do Governo e Secretario do Legaçao (португальцы охотники до длинных титулов) опровергал утверждение многих путешественников-писателей, что будто бы Макао вовсе не португальская колония. До 1887 г. португальцы во всяком случае ежегодно платили императору китайскому аренду в 500 таэлей. В упомянутом же году полуостров Макао был признан фактическим достоянием португальцев. И, чтобы достигнуть этого, португальцам понадобилось триста пятьдесят лет! Можно ли после того удивляться упадку их прежнего мирового могущества?

Ныне проживающие в Макао португальцы, в числе около 5000 чел., являются, как уже было упомянуто, за малыми исключениями метисами. Китайское или малайское происхождение их по матери сразу выдает себя узкими, косо поставленными глазами и темным цветом кожи. Ни одна из других европейских народностей не отличается такой способностью к ассимиляции, иначе говоря, такой восприимчивостью к обаянию женской половины темнокожей человеческой расы, ни одна не выказывает так мало расовой гордости кавказского племени, как португальская. Я наблюдал это в Африке, в Индии, на Зондских островах, на Малакке и т. д. и еще раз убедился в этом в Китае.

Чем, собственно, живут португальцы в Макао, трудно сказать. В Гонконге и Кантоне кипит торговля и деловая жизнь, а в Макао полный застой. Сохранившаяся еще кое-какая торговля и промышленность всецело в руках 60 000 китайцев, которые составляют куда более богатую, жизненную и зажиточную часть этой европейской колонии, нежели сами европейцы. Цель стремлений каждого португальца из Макао, по-видимому, состоит в том, чтобы пристроиться в каком-нибудь другом порту Восточной Азии или же добиться места чиновника в самом Макао. И просто невероятно, какая понадобилась армия чиновников для заведывания колонией в тридцать один кв. километр! Пословица «Множество поваров портят жаркое» оправдывается и тут.

К европейскому кварталу города примыкает китайский, такой же грязный, шумный, оживленный, как в Гонконге, но состав китайского населения здесь отчасти еще распущеннее, чем там. В прежние времена, несколько десятков лет назад, китайские купцы были здесь заодно с португальцами по части торговли людьми. Безобидные кули тысячью обманов заманивались сюда якобы на службу или просто захватывались пиратами и увозились на продажу в рабство в Перу, Калифорнию или Мексику. До полумиллиона душ стали таким образом жертвами португальцев, пока, наконец, китайскому правительству удалось добиться прекращения этой торговли китайцами. Тогда из рук португальцев ускользнул самый легкий и прибыльный источник наживы, и они в компании со своими друзьями – китайскими купцами кинулись устраивать лотереи. Дело это благодаря необычайной склонности китайцев к азарту также было выгодное, и португальцы лотереями, как прежде торговлею кули, в буквальном смысле слова шутя, составляли себе огромные состояние, а администрация колонии ежегодно получала миллионы от налогов, которыми были обложены лотереи. Ради сохранения денег в стране китайское; правительство отменило запрещение устраивать лотереи в самом Китае, кроме того, лотерейные компании Макао нашли могучих конкурентов во вновь основавшихся компаниях того же рода в Кантоне; таким образом, мало-помалу иссяк для португальцев и этот вновь открытый ими неблаговидный источник доходов. Вместо прежних миллионов лотереи дают теперь администрации едва 200 000 марок в год. Тогда добрые обитатели Макао, этого гнезда пороков, занялись контрабандным ввозом опиума, и китайцы не могли ничего поделать против этого, пока не учредили новой таможни на соседнем острове Луппа. С тех пор португальцам осталось лишь одно дело – держать в самом Макао, где до них не может добраться рука китайской администрации, игорные дома для азартных игр. Последние все-таки приносят правительству ежегодный доход в 600 000 марок. Итак, купцы других европейских наций стараются идти навстречу коммерческим потребностям китайцев, а португальцы, как видно, главным образом бьют на их пороки и страсти. Не диво, что португальцы не пользуются в Азии особым уважением ни со стороны китайцев, ни со стороны европейцев.

В обоих превосходных отелях Макао, в «Boa Vista» и в расположенном на Прайе-Гранде (набережной) отеле «Hingkee», путешественник всегда найдет проводника, который проведет его по китайскому городу и покажет все главные игорные дома. Они далеко не так изящны и привлекательны, как казино в европейском Макао, Монте-Карло, тем не менее в них, кроме китайцев, всегда встретишь и множество европейцев, португальцев и молодых английских клерков, приезжающих сюда на «Gambling Steramers» из Гонконга попытать счастья. Из любопытства я сам поставил несколько раз в «Фань-дань» и выиграл. Игра эта крайне несложна. Игроки садятся у отмеченных цифрами 1, 2, 3, 4 сторон стола и кладут свои ставки на одну из этих цифр. Посреди стола возвышается кучка мелких монет или даже бобов, камешков и т. п., прикрытая металлическим блюдцем. Когда ставки сделаны, держащий банк поднимает блюдечко и начинает отсчитывать из кучки по четыре монеты, боба или камешка. Если в остатке окажется одна, две или три монетки, то выигрывают игроки, поставившие на эти цифры. Если же вся кучка разделится на четыре без остатка, державший банк забирает себе все ставки, или, если были ставки и на 4‐ю сторону стола, делит выигрыш с игроками, поставившими на 4.