Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи

Дженерикша

Площадей, скверов, общественных садов совершенно нет в старом Нагасаки: все здесь имеет древний вид, все миниатюрно, изящно и, что меня больше всего трогает, решительно все носит чисто японский характер. Новшеств, введенных в старую Японию, так неприятно поражающих путешественников в Йокогаме, Осаке, Токио и в других городах, тут не заметно и следа; между тем эта гавань была доступна кавказскому племени еще двести лет тому назад, когда другие гавани были для европейцев герметически закрыты. В то время в древней Японии Нагасаки считался самым модным портовым городом: теперь же, в современной Японии, Нагасаки – один из немногих городов, сохранивших и доныне свою чисто национальную физиономию. Нигде нельзя найти в магазинах таких красивых, старинных произведений японского искусства, как здесь; нигде нет такого стильного фарфора, таких старинных шелковых тканей и оружия и такой бронзы.

Можно отдать все свое состояние, чтобы купить все эти прекрасные произведения чужеземного искусства. Стоит мне только зайти в любую лавку, как все продавцы – отец, мать и дочь – бросаются передо мной на четвереньки и из вежливости касаются лбом пола; пока отец вынимает завернутые в шелк, бумагу и шерсть изящные вещи, чтобы показать их мне, его дочь готовит своими нежными ручками чай и на коленях подносит его мне в чашке. При этом она так мила и изящна, и улыбка ее так обольстительна, что скорее я готов опуститься перед ней на колени.

На противоположной стороне этого оригинального старинного города, с его прямолинейными и перпендикулярно пересекающимися улицами, на которых редко – почти никогда – не виднеются ни ломовые, ни другие экипажи, находится предместье Чунджендши; оно все густо засажено камфарными деревьями. Там-то, в одном из хорошеньких домиков, с открытыми верандами и красивыми садиками с цветущими вистериями, жил и Пьер Лоти со своей женой Хризантемой. Который из домиков мог бы это быть?

Со стороны бухты все уступы гор усеяны тысячами могильных памятников и старыми камнями, заросшими папоротником и миртами; между ними поднимается удивительно красивая лестница с величественными каменными арками и тянется до знаменитого храма Озува, одного из самых красивых синтоистских храмов Японии.

Мой возница останавливается у подножия гигантской лестницы, вытирает струящийся с лица пот и приглашает меня зайти в храм.

Это скорее целый ряд храмов, выстроенных много лет тому назад среди целого леса огромных камфарных деревьев и криптомерий: это маленькие, простые деревянные домики с тяжелыми, серыми, покрытыми мхом крышами и обширными дворами, окруженными галереями, в которых набожные даймё [5]помещали в течение многих веков разные предметы в качестве жертв богам: тут были фонари, каменные бассейны для воды, каменные драконы и идолы и даже бронзовый конь. Последний представляет собою одну из достопримечательностей Японии, особенно благодаря своей необыкновенной для этой страны работе.

Пьер Лоти уверяет, что этот конь сделан из какого-то камня вроде нефрита, но его прекрасный роман «Мадам Хризантема» полон таких неточностей, что надо смотреть сквозь пальцы на его «каменную» лошадь. Только свою Хризантему – эту «временную» жену, да еще танцовщиц и певиц он описал совершенно верно.

На каждой площадке лестницы японцы устроили небольшие синтоистские храмы и раки; над каждой аркой высится характерный пучок конопли с длинными, висящими бумажными лоскутками для защиты от злых духов. Лестница кажется бесконечной. Жрецы в белых одеяниях и с наголо остриженными головами снуют взад и вперед в проходах и исчезают за белыми драпировками; другие с разными таинственными церемониями исполняют какой-нибудь религиозный обряд. Есть и такие, которые отдыхают в нишах и боковых пристройках и посасывают свои трубки, дым которых смешивается с запахом небольших курительных факелов, которые горят в бесчисленном количестве перед каменными и деревянными идолами.

Налево расположены ворота, ведущие в огромный тенистый сад. Вот так сюрприз! Под гигантскими камфарными деревьями здесь расположено множество чайных домов, и у каждого из них нас приглашают зайти пестро одетые и приветливо улыбающиеся мусмэ. На них красные, голубые и розовые кимоно, затканные цветами; в роскошных волосах у них тоже цветы; в руках у них сямисэн – японская гитара. Стоит только войти в один из домиков, как они моментально падают ничком и дожидаются наших приказаний. Затем все они, улыбаясь, приносят стулья и столики, вслед за тем жаровни с горячими угольями, а потом и изящные фарфоровые мисочки с необыкновенными кушаньями. С самым наивным видом всовывают они нам в руки особые приспособления для еды – две костяные палочки, а потом смеются над нашей неловкостью. Трое, четверо, пятеро этих изящных созданьиц сидят на корточках вокруг меня и ощупывают мое платье, дергают мою часовую цепочку и беспрестанно угощают меня. Меня спрашивают, не угодно ли мне посмотреть на их танцы?

Я, конечно, ответил утвердительно. Сейчас же появляется на сцену самиску (музыкальный инструмент), и, в то время как одна из девиц перебирает пальцами струны, другие танцуют своеобразные японские танцы, как то: манцай, кизоку и огураяму; танцуют они руками, боками и коленями, но только не ногами. При этом они так очаровательны и милы, так молоды – им едва по четырнадцати-пятнадцати лет, – что совсем не надо быть французским морским офицером, чтобы увлечься которой-нибудь из них. При расставании с этими маленькими волшебницами все они бросаются ниц и, униженно касаясь лбом пола, повторяют: «Сайонара, сайонара» (т. е. «до свиданья, до свиданья!»).

Когда я возвращался отсюда на другой день к вечеру обратно в город и начал спускаться вниз, то перед моими глазами развернулась на боковых улицах предместья та же самая странная, почти невероятная картина, которую Пьер Лоти так часто имел возможность видеть на родине своей Хризантемы.

«Между пятью и шестью часами послеобеденного времени, – пишет он, – все обитатели раздеваются догола: дети, молодые люди, старики, старухи, – все сидят в каком-нибудь чане и купаются. Все это проделывается где попало: в саду, во дворе, в лавках, даже на пороге дома, для облегчения беседы с соседями через улицу. Тут же принимаются посетители, и купающиеся, без всяких стеснений, вылезают на минуту из своих ванн, чтобы предложить посетителю посидеть или обменяться с ним приветствиями. Но как молодые девушки, так и пожилые женщины мало выигрывают от своего появления в таком первобытном виде. Всякая японская женщина без своего длинного кимоно и широкого, претенциозного оби (пояс из широкой цветной материи) представляет собою невзрачный желтый комочек с кривыми оконечностями и плоской, бесформенной грудью; от ее искусственных милых прелестей не остается и следа; все исчезает вместе с ее платьем».

Справедливость этого последнего замечания должен признать всякий, кто имел случай видеть японку в ванне; а видел ее несомненно всякий, побывавший в Японии, даже если он не только не искал такого случая, но даже старался избежать его, так как всюду по утрам и по вечерам можно видеть японок при таких обстоятельствах.

Испытал ли и Пьер Лоти в своей жене-японке – этой типичной госпоже Хризантеме, такое же разочарование? Мой корабль собирался идти дальше только вечером, так что у меня оставалось достаточно времени, чтобы успеть посетить ее. Но как ее найти? Бродя по набережной, я зашел к консулу одной могущественной и дружественной нам державы, чтобы осведомиться о ней. Если она со времени появления книги Пьера Лоти сделалась всемирной известностью, то в Нагасаки ее, наверно, хорошо знают. Консула не было дома, а его секретарь не знал о существовании Пьера Лоти и не имел понятия ни о его романе, ни о его героине. Я подумал: не может ли французский консул дать мне нужные сведения? Я пробрался через прекрасные тропические сады к его квартире.

– Лоти? Мадам Хризантема? – Он пожал плечами. – К сожалению, мне они совершенно неизвестны.

И каким образом может он знать всякого морского офицера, фланирующего по Нагасаки! Сюда приходит такая масса французских военных судов. Обыкновенно они останавливаются у госпожи Л., владелицы гостиницы «Belle-vue».

Я был как раз недалеко от этой гостиницы и, кстати, собирался там пообедать. Госпожа Л. – вдова одного французского журналиста, основавшего несколько лет тому назад в Токио газету «Японский курьер». Вышедши в количестве нескольких номеров, газета погибла от «истощения» так же, как и ее основатель. Вдова же устроила гостиницу и больше не терпит нужды. За кофе, который я пил у нее за столом на террасе гостиницы, я осведомился о Пьере Лоти и мадам Хризантема. Она засмеялась:

– Mais, monsieur – c’est un farceur! (ах, мсье, он ведь шутник!) Правда, он был в Нагасаки, но ни жены, ни дома не имел. Он все сочинил. Он жил здесь у меня и у меня же столовался.

– А мадам Хризантема? – спросил я.

– О, что касается этого, то тут их тысячи; кликните клич, и они явятся к вам. Но Пьер Лоти никогда не жил с такой. Единственная правда в его книге – это описание Нагасаки и его замечание, что мнимый бронзовый конь в храме Сува сделан из нефрита.

Я простился с нею и разочарованный вернулся на свой корабль. Часа за два до этого я сам стоял перед бронзовым конем и, царапая по нем перочинным ножом, убедился в том, что он сделан из бронзы. Может быть, то, что рассказывала мне хозяйка гостиницы о Пьере Лоти, такая же неправда, как и то, что конь сделан из камня?

Японским Средиземным морем[6] в Кобе

Когда перед моим умственным взором проходят картины всех стран, виденных мною в разных местах земного шара, то я не могу себе представить ничего более идиллически-прекрасного, полного какой-то неги, чем этот райский уголок Восточной Азии – Япония, и особенно ее море.

Если даже представить себе знаменитое Лаго-Маджоре с Паланцей и Борромейскими островами, увеличенными во сто раз, то и тогда можно получить лишь приблизительное представление о Японском море и его берегах. Никакое другое место в мире не может выдержать сравнения с Японией. И даже Лаго-Маджоре далеко не так красиво и вместе с тем не так величественно.

Напротив самого большого из японских островов, Хонсю, расположены, по направлению к юго-востоку, другие три больших острова: Кюсю, Сикоку и Авадзи, а между ними простирается водная поверхность длиною в 350 километров и шириною от 10 до 50 километров; она соединяется с этой огромной и страшной водяной пустыней – Великим океаном – только узкими проливами. Вот это-то заключенное между четырьмя островами водное пространство и есть японское Средиземное море.

На моем пути из Нагасаки по направлению к прославленному в последнее время Симоносеки я читал на пароходе описания Японии, составленные некоторыми путешественниками, и невольно улыбался преувеличенным похвалам, расточаемым японскому Средиземному морю, преддверие которого как бы составляет Симоносеки. Но действительность превзошла всякие описания.

На долю Симоносеки приходится наименьшая доля красот; это не что иное, как маленький, скромный городок, который, главным образом, состоит из единственной улицы, растянувшейся на протяжении двух километров вдоль северного берега Средиземного моря. Целый лес мачт бесчисленного количества парусных судов заслонял его от наших взоров.

Я воспользовался временной остановкой нашего парохода в расположенной на противоположном берегу угольной станции Моджи, сел в легкий паровой катер, которым поддерживается сообщение между обоими берегами, и отправился осматривать Симоносеки. Симоносеки еще пока не коснулась европейская культура, и жители его живут и одеваются точно так же, как и до великой революции[7]. Европейцы редко посещают его и можно насчитать в год не больше полудюжины туристов, останавливающихся в одной из настоящих японских гостиниц. Позади местечка, по направлению к лесистым возвышенностям, каждый клочок земли застроен трудолюбивыми японцами. Единственно, что нарушает эту мирную картину, – это бесчисленные укрепления с грозно глядящими из них жерлами пушек, расположенные по обоим берегам Средиземного моря.

Симоносекский пролив своими живописными прибрежными горами и скалами и своим волнением напоминает мне Рейн, около Бингена. Ширина его, пожалуй, немногим больше Рейна, только извилины круче, так что большими морскими пароходами нужно здесь управлять особенно осторожно.

Когда я снова сел на пароход и двинулся в дальнейший путь, то уже после двухчасового пути очертания прекрасных симоносекских берегов исчезли бесследно, и мы очутились в унылом, широком, безжизненном проливе Суо-Нада. Не прошло, однако, и двух часов, как перед нашими глазами начали в изобилии появляться из глубины темно-синих вод прекрасные островки с ярко-зеленым покровом, и все следующие двадцать часов пути мы уже лавировали исключительно в лабиринте причудливых, изящных, небольших островков Средиземного моря. Их тут целые тысячи, и притом всевозможных величин: есть даже островки в виде небольших скал вышиной в несколько метров. Все эти островки необыкновенно живописны на вид и так красиво сгруппированы, что, глядя на эту идеальную, красивую панораму, стоишь, как очарованный, и не можешь глаз от нее отвести. Все пассажиры нашего парохода целый день проводят на палубе и не могут оторваться от беспрестанно сменяющихся картин и видов. Когда пришло время обеда, то прислуга потеряла всякое терпение, приглашая нас к столу звонкими и громкими ударами в гонг.

И даже тогда, когда после очаровательного, ежеминутно меняющегося освещения солнце закатилось за горизонт и на ясном безоблачном небе взошла луна и зажглись серебристые звезды, только немногие решились уйти в свои каюты.

В некоторых местах наш пароход попадал как бы в морскую котловину диаметром в 10–20 километров, окруженную, казалось, со всех сторон непроницаемыми берегами. Высокие горные цепи возвышались, как декорации, одни позади других; некоторые из них покрыты густою растительностью, на других же видны только голые верхушки вулканов. Обширное водное пространство пестрит бесчисленным множеством парусных судов старинной живописной конструкции с ослепительно-белыми четырехугольными парусами; плавно, как лебеди, скользят они, приближаясь к нашему величественному пароходу. Временами они проходят так близко от нас, что мы имеем возможность воочию убедиться в идеальной чистоте этих вычищенных добела, а не раскрашенных, как в Китае, судов. Между высоко вздымающимися над водой бортами большинства этих суденышек устроены небольшие палатки с плетеными бамбуковыми стенами, и внутри них располагаются пассажиры – целыми семьями, видимо совершенно не обращая внимания на безобразный черный дым шумно пыхтящего огромного парохода, так беспощадно нарушающего олимпийское спокойствие этой единственной по своей красоте природы.

Храм Нанко в Кобе

По мере нашего движения вперед на нашем пути появляются стиснутые скалами узкие проливы, напоминающие своим сильным и бурным течением быстрые горные потоки. Пройдя, не без некоторой опасности для парохода, эти места, мы снова попадаем в живописные группы островов. Их вздымающиеся над голубыми волнами крутые склоны имеют совершенно необычный вид. Трудолюбивые жители повсюду, до самого верха, срезали параллельными рядами склоны и на устроенных таким образом искусственных террасах возвели свои хуторки и деревушки. Параллельные линии таких террас виднеются на каждом острове. Чистенькие домики здешних жителей ютятся, однако, не только на таких террасах, но и в шумных зеленых долинах, наполовину скрытые в тенистых дубравах и рощах.

Местами мы проезжаем так близко от берегов, что можем, без всякого труда, видеть подробности скромной обстановки жилищ туземных обитателей. Изредка мы встречаем на берегу большие города с храмами, пагодами и снующими взад и вперед судами. Небольшие храмы и раки с многочисленными ярко-красными портиками красуются и на самых маленьких скалистых островках, обросших живописными, фантастической формы, соснами, длинные, доходящие до воды ветви которых приходят в движение от поднятого нашим пароходом волнения. Над всей этой живописной, вечно меняющейся картиной царят такой мир и спокойствие, что, кажется, с наслаждением тут сейчас и высадился бы, чтобы провести остаток своих дней среди этих счастливых островитян. Некоторые места этого внутреннего моря напоминали мне берега Азорских островов или лежащие на тысячи километров восточнее, в центре Великого океана, Сандвичевы острова: в другом месте они напоминают мне тысячи островов в проливе Св. Лаврентия, через который я несколько раз проезжал, или же Пьюджет-Саунд в далекой стране Вашингтона.

Острова, мимо которых мы теперь проезжаем, представляли собою когда-то, вероятно, то же, что и те мирные лесистые островки американского внутреннего моря, которые и доныне населены индейцами. Но прошли уже целые тысячелетия, как их коснулась культура, и именно это соединение разумной культуры с идеальной природой придает столько красоты этим местам. Некоторые из этих бесчисленных островов представляют собою святыни для японцев, как например, остров Миядзима вблизи большого города Хиросимы. Единственный по своей красоте парк с гигантскими, старыми криптомериями окружает прекрасные храмы: эти деревья-великаны неприкосновенны, и их не касается топор. Среди бродящих здесь пилигримов снуют и постоянные обитатели этого парка, ручные олени, и едят прямо из рук: по сохранившемуся еще до настоящего времени старинному закону на этом священном острове не должно быть ни смерти, ни рождения; поэтому, если ожидается одно из таких событий, то причастных к ним увозят отсюда.

Нам, пассажирам, казалось, что время слишком быстро идет вперед: на следующее утро мы с сожалением увидели, что приближаемся к цели нашего путешествия и что одновременно с этим расстаемся и со Средиземным морем: перед нашими глазами на горизонте уже вырисовывается белый город Кобе. Но, к счастью, благодаря сильно развитому туземному коммерческому флоту, всемирному путешественнику представляется не один случай посетить острова Средиземного моря и пожить там некоторое время. Конечно, туземные пароходы – не европейского характера. Только корпус и машина – европейские, все же остальное – японское; и путешественник должен довольствоваться на них более чем скромной японской кухней, а если он хочет зайти в свою каюту, то должен сначала снять с себя обувь, точно так же, как если бы он заходил в японский дом. Но с каким удовольствием приносишь в жертву привычный комфорт, лишь бы только посетить этот восточноазиатский Лаго-Маджоре и провести несколько недель безмятежного счастья на самых прекрасных островах земного шара.

Хотя после Йокогамы Кобе считается самым большим и наиболее посещаемым портом царства микадо, и даже самым интересным местом Японии, однако на нас этот город произвел неприятное впечатление, точно мы спустились с Олимпа в прозаический мир и деловую суету Европы. Кобе, действительно, представляет собою как бы уголок Европы, перенесенный на берег самого большого японского острова Гондо; уголок этот, правда, очень красив: нечто вроде Ривьеры, Ментоны или Бордигеры. Вокруг оживленной бухты, по которой снуют взад и вперед сотни пароходов и парусных судов, виднеется красивая, широкая улица, засаженная деревьями и газонами и застроенная, со стороны города, ослепительно-белыми, величественными постройками, в центре которых развевается черно-бело-красный флаг на здании германского консульства.

В южной части этого ряда домов виднеется вдающаяся далеко в бухту коса с маяком: она образовалась из наносных камней и ила, занесенных сюда течением полноводной реки Минадогава, образующей здесь, у своего устья, границу между Кобе и другим японским городом-близнецом Кобе Хиого. Но, строго говоря, тут не может быть речи о границе, так как оба эти города давно уже слились в один общими интересами и деловыми сношениями, и оба берега реки Минадогавы, когда-то разъединявшие оба города, превращены теперь в прекрасные парки, любимое место гулянья как европейцев, так и японцев.

Кобе представляет собою образчик чисто американского роста города, чем отличаются, впрочем, и многие другие города Японии со времен великой революции. Всего сорок лет назад на пустынном месте близ маленького городка Хиого, предназначенного японцами для европейской колонии, появился первый европейский поселенец, а в настоящее время Кобе и Хиого насчитывают, вместе, уже около двухсот тысяч жителей. В Кобе, как и в Йокогаме, есть английский и немецкий клубы, прекрасные большие гостиницы вполне европейского типа, различные кружки и феррейны и очень значительная торговая деятельность. Улицы Кобе по своей ширине и чистоте превосходят даже Йокогаму. В центре этого городка, так живо напоминающего своим видом города Южной Европы, в прежние времена было пустое пространство, где совершался суд и расправа. Земля пропиталась в этом месте кровью не одной сотни жертв, по углам площади вбиты были высокие шесты, на которые надевались отрубленные головы, добыча коршунов. В настоящее время эта площадь превращена в прекрасный парк, позади которого расположены на окружающих Кобе возвышенностях виллы европейцев, конторы или магазины которых находятся на набережной. Всякому, побывавшему в этом прелестном, оживленном портовом городе и сравнивающему его с каким-нибудь европейским портом, покажется, что число его европейских жителей простирается до нескольких тысяч. Однако же, в действительности, оно не доходит и до восьмисот, включая сюда женщин и детей. Во время моего пребывания там, в красивом городском концертном зале, давался концерт; вся аудитория была полна дамами в самых элегантных туалетах и мужчинами во фраках и белых галстуках, так что можно было подумать, что находишься в Вене или в Берлине, но никак не у наших антиподов. Очень удовлетворительный местный оркестр аккомпанировал иностранным артистам, и публика с энтузиазмом аплодировала произведениям Брамса и Шумана. Как днем на улицах, так вечером в клубах жизнь бьет ключом; особенное оживление заметно в этих элегантных местах в те часы дня, когда в порт приходят иностранные военные суда, что бывает тут довольно часто. Моя комната в гостинице «Ориенталь» выходила окнами как раз к находящемуся по соседству немецкому клубу, и я мог бы многое порассказать о веселом времяпрепровождении европейской колонии. Раньше трех часов ночи я никогда не мог уснуть; горсть благородных германцев, попивая на террасе клуба пенистое мюнхенское пиво, производила такой шум, какой бывает только на вечерах гимнастических кружков в больших городах. Большинство здешних европейцев, если они не посланники или не миссионеры, – купцы и торговцы чаем и шелком.

Я с особенным интересом пошел осматривать одно из заведений для просушки чая, где сотни японок за ничтожную поденную плату подсушивают чайные листья на горячих противнях. Все они в расстегнутых кофтах и с голыми руками, и так стоят они с самого раннего утра до позднего вечера возле своих печек и перекладывают рукам грязновато-зеленые листья, имеющие сбыт по преимуществу в Северной Америке.

Самое лучшее, что есть в Кобе, – это его окрестности. Непосредственно за городом вздымается целый ряд гор, возвышающихся на несколько сот метров над уровнем моря: среди них есть даже одна гора, названная горой Бисмарка благодаря трем тощим деревцам, растущим на ее голой вершине. По этим горам тянутся прекрасные места для прогулок и пригородных экскурсий, ведущие к тенистым лесам, храмам и чайным домам. Самая приятная прогулка – по направлению к знаменитому водопаду Нунобики, вблизи которого часто можно видеть ползущих по деревьям больших обезьян. У этого водопада можно видеть иногда, особенно в праздничные дни, любопытные сценки из японской жизни. В лужицах, у подножья водопадов, купаются голые мужчины и женщины вместе, с трогательной непринужденностью. В чайных домах танцуют майко и поют гейши под звуки неизбежного сямисэна. Стоит только девушкам увидеть меня или вообще какого-нибудь европейца, как начинается монотонное пение. И хотя бы вы сотни раз раньше видели танец девушек, тысячу раз слышали бренчанье японской гитары, вам все-таки придется опять смотреть и слушать. Ничего не поделаешь: Япония ведь – страна пения и танцев.

Йокогама

Важность и значение современной Японии на международном торговом рынке, легкость, с которою она в последние тридцать лет примкнула к европейской культуре и усвоила себе европейскую промышленность, делают вполне вероятным то предположение, что число пока еще немногих торговых городов Японии, открытых для европейцев, вскоре значительно увеличится. Однако же число живущих в Японии европейцев, едва ли доходившее и в лучшие времена до четырех тысяч, в последние годы скорее уменьшается, чем увеличивается, особенно после нового договора с европейскими державами, в силу которого европейцы в Японии всецело подчинены японским законам, и консульская юрисдикция уничтожена.