Напалмовые небеса. Сборник рассказов

Следующим был Макс. Он был полной противоположностью Сережи внешне — шумный, душа компании, успешный менеджер. Но в отношениях он был тем же Сережей. Он обожал меня на публике, мог красиво ухаживать, дарить цветы, но стоило нам остаться наедине, как между нами вырастала стена. Он не говорил о будущем, избегал разговоров о чувствах, и я постоянно ловила себя на мысли, что пытаюсь «достучаться». Я устраивала сцены, пыталась его ревновать, уходила, хлопая дверью, чтобы он меня вернул. Он возвращал. На день, на два. А потом снова становился далеким и чужим. Это был наркотик. Адреналиновая зависимость от того, сможет ли он сегодня меня заметить.

Спустя годы, пережив череду таких отношений, я оказалась в кабинете психолога. Не потому что поняла закономерность, а потому что снова разбила сердце об очередного «айсберга». Я сидела в уютном кресле, сжимая в руках стакан с водой, и рассказывала историю очередного мужчины, который «боится чувств», «не готов к серьезному», «просто устал на работе».

Психолог, женщина с пронзительными глазами по имени Вера, слушала молча. Когда я закончила свой сбивчивый монолог, она спросила:

— А кого он тебе напоминает?

— Никого, — ответила я автоматически.

— Подумай. Не внешне. Ощущением. Ощущением себя рядом с ним.

И тут в моей голове что-то щелкнуло. Я закрыла глаза и провалилась в прошлое. Мне пять лет. Я сижу на полу в своей комнате и рисую. В коридоре слышны голоса мамы и папы. Они говорят тихо, но напряженно. Потом хлопает дверь. Я выглядываю и вижу, как мама стоит, прислонившись спиной к стене, и смотрит на дверь. Отца нет. Он ушел. Я помню это ощущение: вот только что он был здесь, его большая тень падала на мои рисунки, пахло его одеколоном, а сейчас — пустота. И чувство, что я не успела что-то сделать, чтобы он остался. Не дорисовала, не улыбнулась, не обняла его покрепче.

Я открыла глаза и посмотрела на Веру. Комок застыл в горле.

— Он напоминает мне отца, — прошептала я, и впервые в жизни эти слова не показались мне пафосными или надуманными. Они были правдой.

— Ты выбираешь не просто холодных мужчин, — мягко сказала Вера. — Ты выбираешь ситуацию, в которой снова и снова пытаешься победить свое детское поражение. Ты пытаешься сломить и заинтересовать того, кто ушел. Ты надеешься, что в этот раз у тебя получится его удержать.

Это было открытие, от которого у меня перехватило дыхание. Вся моя жизнь, все мои любовные драмы, слезы в подушку, бессонные ночи в ожидании звонка — все это было лишь бесконечной попыткой переиграть прошлое. Вернуть отца.

Осознание паттерна не принесло облегчения. Сначала пришла злость. На маму — за то, что не смогла сохранить семью, за то, что вычеркнула его из нашей жизни настолько тотально, что я даже не могла составить его портрет. На отца — за то, что ушел, за то, что стал призраком, с которым я соревнуюсь за внимание живых мужчин. И на себя — за эту жалкую, нелепую попытку доказать что-то людям, которым на меня наплевать.

Но злость, как и любое острое чувство, со временем утихла, оставив после себя выжженную пустыню, по которой мне предстояло путешествие к самой себе. Вера дала мне «домашнее задание» — написать портрет отца. Не реального, которого я не помнила, а того, который жил в моем воображении. Того, кто стал прототипом всех моих мужчин.

Я купила толстую тетрадь в черной обложке и начала писать.

«Он высокий. У него сильные руки и спина, которая всегда немного сутулится, когда он сидит за своим столом. Он всегда занят. Его мысли далеко, в его работе, в его проблемах, в его другой жизни, где нет меня. Когда он смотрит на меня, его взгляд скользит по моему лицу, не задерживаясь. Я для него — часть интерьера. Мебель. Милая, но незначащая деталь. Чтобы привлечь его внимание, нужно сделать что-то экстраординарное. Разбить вазу. Закричать. Заболеть. Или, наоборот, стать невидимой, удобной, тихой, чтобы хоть изредка он гладил меня по голове, как котенка, не отрываясь от своих бумаг.

Он пахнет табаком, типографской краской и легким холодом. Он — Северный полюс, к которому я плыву на утлой лодчонке, надеясь, что он превратится в цветущий сад, стоит мне только добраться до него».

Перечитывая это, я плакала. Потому что это был портрет не просто выдуманного отца. Это был собирательный образ Сережи, Макса, и десятка других мужчин, чьи имена я уже начала забывать. Я влюблялась не в них. Я влюблялась в возможность растопить лед. Моим наркотиком была не любовь, а надежда. Надежда на то, что однажды он посмотрит на меня по-настоящему, увидит, скажет: «Ты особенная. Ты единственная, кто смог». И в этот миг пятнадцатилетняя рана в моей душе затянется. Отец вернется и скажет: «Прости, я был слеп».

Но, как известно, надежда — плохой архитектор. Она строит воздушные замки на болоте.

Следующие несколько месяцев были самыми трудными в моей жизни. Я объявила «сексуальный тайм-аут». Никаких свиданий, никаких знакомств, никакого флирта. Мне нужно было выдержать ломку. Потому что, как любой наркоман, я привыкла получать дозу адреналина от погони. Моя самооценка строилась на том, смогу ли я заинтересовать неприступного. И когда я убрала этот стимул, я рухнула в пропасть.

Я чувствовала себя никем. Если меня не выбирает «холодный принц», значит ли это, что я существую? Кто я без этой бесконечной гонки? Я смотрела на женщин, которые строят спокойные, скучные, надежные отношения, и не понимала их. «Где же страсть? Где огонь?» — думала я. Я не понимала, что страсть для меня была приравнена к боли. Там, где больно, там и любовь. Эту аксиому я вынесла из детства.

Вера объясняла мне теорию привязанности. Про то, как формируется наша модель любви в первые годы жизни. Ребенку нужен «безопасный тыл» — родитель, который доступен, отзывчив, внимателен. Если этого нет, формируется тревожный тип привязанности. Ребенок не уверен, что родитель рядом, и начинает любыми способами привлекать к себе внимание. Он становится маленьким акробатом, готовым на любые кульбиты, лишь бы на него посмотрели. Повзрослев, такой ребенок ищет партнеров, которые будут воспроизводить эту эмоциональную недоступность. Потому что это знакомо. Это и есть «любовь» по определению его нервной системы. Спокойные и предсказуемые партнеры кажутся такими… пресными. Они не будят тех демонов, которых нужно кормить.

Я была этим акробатом. Я прыгала через обручи, жонглировала своими чувствами, ходила по канату над пропастью их равнодушия. И каждый раз, срываясь вниз, я думала: «В следующий раз канат будет крепче».

Осознав механизм, я начала видеть его в действии. Однажды, уже будучи в состоянии «терапевтической ремиссии», я познакомилась на работе с мужчиной. Его звали Слава. Он был новым партнером нашей компании — умный, ироничный, успешный. И — холодный. О, этот знакомый холод! Он вежливо кивал на совещаниях, делал комплименты моим докладам, но держал дистанцию. В его взгляде не было интереса ко мне как к женщине. И это стало для меня красной тряпкой.

Внутри меня заворочался старый знакомый дракон. «Неужели я ему не интересна? — зашипел он. — Да он просто не разглядел! Нужно показать себя! Заставить его обратить внимание!»

Я поймала себя на том, что начинаю играть. На следующую встречу я надела более открытое платье, чем позволял дресс-код. В перерыве я подошла к нему с вопросом по работе, который на самом деле не требовал его личного участия. Я кокетливо улыбалась, чуть дольше обычного задерживала взгляд. Я ловила кайф от процесса. Сердце колотилось, как у охотника, взявшего след.

Слава был вежлив, но непроницаем. Он ответил на вопрос, отклонился корпусом назад, увеличивая дистанцию, и сказал: «Если будут вопросы, пишите на почту, я перешлю Вам подробную спецификацию». Все. Отбой. Воздушный шар моей надежды сдулся.

В машине по дороге домой меня трясло. Сначала от разочарования — провал! Потом от ужаса. Я только что это сделала. Я снова включила старую пластинку, даже не заметив, как поставила иглу. Мое тело, мои инстинкты среагировали быстрее моего сознания. Я хотела соблазнить мужчину не потому, что он мне нравился, а потому что он не проявил ко мне интереса. Его безразличие было вызовом, на который мой организм, приученный годами тренировок, ответил автоматически: «Бей! Охота объявляется открытой!»

В ту ночь я не спала. Я лежала и анализировала каждое свое движение. Я вспомнила, как точно так же вела себя в школе с мальчиком, который сидел за первой партой и не обращал на меня внимания. Я дергала его за волосы, прятала его пенал, лишь бы он посмотрел на меня, обозвал, дернул в ответ. Любая реакция была лучше, чем пустота. Потом были однокурсники, коллеги, мужья подруг (это отдельная позорная история, которая чуть не разрушила дружбу). Все они были объединены одним — первоначальным отсутствием интереса ко мне.

Это было не про любовь. Это было про власть. Про иллюзию контроля. Если я могу заставить равнодушного мужчину хотеть меня, значит, я могу заставить и отца вернуться. Значит, я не беспомощная девочка, которая не смогла его удержать. Значит, у меня есть суперсила.

Но какой ценой давалась эта суперсила? Я тратила свою жизнь, свою энергию, свои эмоции на людей, которым, по сути, была глубоко безразлична. Я высасывала из них каплю внимания, а они высасывали из меня годы. Это был нечестный обмен.

Прошел год терапии. Я научилась отслеживать свои триггеры. Я научилась останавливать себя в момент, когда внутри включался «режим охотника». Я говорила себе: «Стоп. Это не он. Это проекция. Тебе не нужно, чтобы он тебя заметил. Ты уже выросла».

Но теория — это теория. А практика — это всегда проверка на прочность. И однажды судьба приготовила мне экзамен.

Я поехала в другой город на конференцию. Вечером, в лобби отеля, ко мне подошел мужчина. Он спросил, свободен ли столик в баре. Мы разговорились. Его звали Алексей. Он был архитектором, приехал с той же конференции. В нем не было показного холода Сергея или ледяной вежливости Славы. Он был спокоен. Уверен. И в его глазах я увидела… тепло. Он смотрел на меня с интересом, но без хищного блеска. Он слушал, задавал вопросы, шутил. Мой внутренний детектор, настроенный на поиск «недоступных», молчал как партизан. И от этого мне было… тревожно.

«Где подвох? — думала я. — Почему он так легко доступен? Почему он сразу говорит, что я ему интересна? Где игра? Где препятствия?»

Я поймала себя на том, что мысленно ищу в нем недостатки. То он слишком просто одет, то у него слишком громкий смех, то он слишком быстро согласился на встречу завтра. Моя психика, привыкшая к американским горкам, воспринимала ровную дорогу как угрозу. Там, где безопасно — там скучно. Там, где тепло — там обман. В моей картине мира настоящие чувства нужно было вырывать зубами у безразличия.

Мы встретились на следующий день. Гуляли по городу, ели мороженое на набережной, хотя был октябрь и дул ветер. Он рассказывал о своих проектах, о том, как любит переделывать старые здания, оставляя им душу. Я слушала и чувствовала, как во мне борются два голоса.

Один, старый и въедливый, шипел: «Скучно. Предсказуемо. Где страсть? Где вызов? Где тот холодный принц, за внимание которого стоит бороться?»

Второй, новый, робкий и неуверенный, шептал: «А может, это и есть норма? Может, любовь — это не война? Может, это просто… тепло и интерес друг к другу?»

К концу вечера я была в полном смятении. Алексей предложил продолжить общение, когда я вернусь в свой город. Он дал свой номер и сказал просто: «Мне было очень хорошо с тобой. Напиши, если захочешь увидеться снова». Никакой игры, никакой недоступности. Просто честное предложение.

Я уехала домой с чемоданом новых впечатлений и вирусом сомнения в голове. Две недели я не писала ему. Я ждала, что он начнет названивать, добиваться, писать стихи. Но он не писал. И это было… нормально. Он сказал: «Напиши, если захочешь». Он оставил выбор за мной. Он не охотился. Он не был мной одержим. И это… бесило моего внутреннего дракона больше, чем холод.

Старый голос тут же активизировался: «Вот видишь! Ты ему не нужна! Если бы ты была нужна, он бы сам писал! Он такой же, как все! Просто маскируется! Не ведись!»

Я чуть не попалась. Я уже была готова вычеркнуть его, забыть, вернуться к привычному сценарию «он недоступен, я страдаю, значит, люблю». Но Вера на сессии задала мне вопрос:

— Что случится, если ты ему напишешь первой?

— Это будет унизительно, — ответила я. — Я покажу, что я заинтересована. Он поймет, что я доступна, и ему станет скучно.

— Это говорит твой опыт с холодными мужчинами, — сказала Вера. — Но Алексей не холодный. Он оставил дверь открытой. Он не ломится в нее, потому что уважает твое пространство. Ты боишься не отказа. Ты боишься, что он окажется доступным и тебе придется строить отношения не из позиции охотника, а из позиции равного партнера. А ты не знаешь, как это. Это страшно.

Она была права. Быть уязвимой, открытой, не играть — это было в сто раз страшнее, чем бегать за очередным «айсбергом». Потому что в погоне я была главной. Я задавала правила. Я решала, когда нападать, а когда отступать. А в равных отношениях нужно договариваться, уступать, показывать свои слабые стороны. Нужно признать, что ты можешь быть отвергнута просто потому, что не подходишь человеку, а не потому, что недостаточно старалась.

Я взяла телефон и написала: «Привет. Я вернулась. Вспоминала наше мороженое на ветру. Как твои проекты?»

С Алексеем мы встречались полгода. Это были самые странные отношения в моей жизни. Они были… пресными. Именно так я их воспринимала первое время. Он не пропадал на неделю, чтобы потом появиться с букетом и извинениями. Он звонил каждый вечер и спрашивал, как прошел день. Если я говорила, что устала, он не обижался, а говорил: «Отдыхай, завтра созвонимся». Это была не та страсть, к которой я привыкла. Не было надрыва, не было слез, не было сцен примирения в три часа ночи.

Мой организм, как наркоман в ремиссии, требовал дозу. Я провоцировала его. Я могла не ответить на звонок, чтобы он поволновался. Он не волновался. Он писал через пару часов: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Если захочешь поговорить, я здесь». Он не врывался в мою жизнь с проверками, не требовал отчета. Эта спокойная уверенность выводила меня из себя.

Однажды я устроила сцену. Я наговорила ему, что ему все равно, что он холодный и бесчувственный, что я для него пустое место. Я ждала, что он начнет оправдываться, доказывать, ловить меня за руку. Он выслушал, помолчал, а потом сказал:

— Знаешь, я вижу, что тебе сейчас очень больно. Но твоя боль — не про меня. Я здесь, я с тобой, я тебя выбираю каждый день. Но я не буду прыгать через скакалку, чтобы доказать то, что уже доказал. Если тебе нужно, чтобы я исчез на неделю, а потом появился с криками о любви — я так не умею. Это не про любовь. Это про театр. Я не актер.

Он попал в точку. Он не стал спасать меня от моей истерики, не подыграл. Он просто констатировал факт и оставил мне пространство для выбора. Я осталась одна в комнате с эхом своих собственных слов. И впервые я услышала в них не голос страстной женщины, а голос испуганной девочки, которая требовала: «Посмотри на меня! Удели мне внимание! Докажи, что я существую!»

Алексей не был моим отцом. Он не должен был доказывать мне, что я имею право на любовь. Я сама должна была это для себя решить.

С ним я училась скучной, бытовой близости. Училась молчать вдвоем, не чувствуя необходимости заполнять тишину. Училась принимать помощь, не думая, что теперь я ему должна. Училась говорить «нет», не боясь, что он уйдет. Училась говорить «да», не боясь, что это сделает меня уязвимой.

Это была тяжелая работа. Порой мне казалось, что проще вернуться к старым граблям. Там все было понятно. Там была знакомая боль. А тут — тишина, покой и… ответственность за свое счастье.

Однажды я пришла к Вере и сказала:

— Я не знаю, люблю ли я его.

— А что ты чувствуешь, когда он рядом? — спросила она.

— Спокойствие, — ответила я. — Тепло. Мне не нужно быть лучше, чем я есть.

— Это и есть любовь, — улыбнулась она. — Только без привычных тебе декораций из страданий.

Отношения с Алексеем не стали сказкой со счастливым концом. Через год мы расстались. По-хорошему. Мы поняли, что нам нужно идти разными дорогами. И это был мой самый главный выигрыш. Я рассталась с мужчиной без истерики, без ощущения, что меня бросили, без желания вернуть его любой ценой. Я смогла сказать: «Спасибо тебе за все. Мне было с тобой хорошо, но нам пора».

Я не пыталась его удержать. Я не пыталась его заинтересовать. Я просто приняла реальность. Он не был моим отцом. Он был просто человеком, с которым у нас был прекрасный, но законченный этап.

После расставания я не бросилась в омут новых холодных отношений. Во мне что-то надломилось, но не больно, а правильно. Рухнула последняя стена. Я перестала ждать, что какой-то мужчина заполнит ту пустоту, которую оставил во мне отец. Я поняла, что это моя пустота. И заполнять её — моя работа.

Я начала искать информацию об отце. Это было страшно. Я нашла его через соцсети. Он жив. У него другая семья, взрослые дети. Я долго смотрела на его фото. Он был обычным мужчиной с усталыми глазами. В них не было ни холода, ни величия, которое я ему приписывала. Просто человек. Который когда-то давно ушел от моей мамы и от меня.

Я не стала писать ему. Мне не нужно было его прощение, его объяснения, его интерес. Мне нужно было отпустить призрак. И я это сделала. Я посмотрела на его фото и мысленно сказала: «Я тебя прощаю. За то, что тебя не было. За то, что я всю жизнь искала тебя в других. Ты свободен. И я свободна».

Я закрыла вкладку браузера и выдохнула. Впервые в жизни я почувствовала себя целой. Без мужчины. Без погони. Без надежды на то, что кто-то придет и сделает меня счастливой.

Прошло три года. Я не скажу, что стала идеальной и мои отношения с мужчинами превратились в рай. Нет. Иногда старые паттерны все еще стучатся в дверь. Иногда я встречаю «холодного принца» и на долю секунды во мне просыпается тот старый азарт. Но теперь я знаю, как называется эта эмоция. Это не любовь. Это травма, которая просит еды. И я больше не хочу кормить её своей жизнью.

Я замужем. За мужчиной, который не похож на моего отца. Он не холодный. Он доступен. Он порой бывает невыносимо скучным в своей стабильности. Он каждый день чистит зубы и кладет носки в стирку, а не разбрасывает по квартире. Он звонит, если задерживается. Он помнит, какую пасту я люблю. Он не дает мне адреналина, но дает то, что гораздо ценнее — чувство дома.

Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу его растормошить, устроить скандал, заставить ревновать. Но теперь я останавливаюсь. Я подхожу к нему, обнимаю и говорю: «Мне грустно. Просто обними меня». И он обнимает. И мне не нужно скандала.

Я думаю о том, что сказала бы та пятилетняя девочка, сидящая на полу среди рисунков, той женщине, которой я стала. Наверное, она бы не поверила, что можно жить без этой вечной гонки за папиной тенью. Но я бы ей сказала: «Он не вернется. Но ты не сломаешься. Ты перестанешь искать его в других и найдешь себя. А потом, возможно, встретишь того, кому ты будешь интересна просто так. Без борьбы. Потому что ты есть. И этого достаточно».

Отсутствие отца повлияло на мою жизнь. Оно определило мои выборы, мои ошибки, мои падения. Но оно не определило мою способность подняться. Мою способность увидеть этот паттерн, назвать его по имени и, в конце концов, разорвать этот круг. Холодные мужчины перестали быть для меня загадкой. Они перестали быть принцами. Они стали просто людьми, с которыми мне не по пути. Потому что я выбрала тепло. Я выбрала себя.

пластилин

Илья всегда считал себя человеком, который умеет ждать. В детстве он мог часами сидеть с удочкой на пруду, глядя, как солнце переползает через верхушки сосен. В институте — ждать вдохновения, которое приходило всегда не вовремя, зато потом выплескивалось на холсты и в черновики рассказов. Он ждал настоящей любви, представляя её тихой гаванью, где можно укрыться от шума этого мира.

Катя появилась как вихрь. Она ворвалась в его жизнь на шумной вечеринке общих друзей, громко смеясь, размахивая руками и расплескивая вино. Она села рядом с ним на подлокотник старого дивана, бесцеремонно отодвинув стопку его книг, и спросила: «Скучаешь? Выглядишь так, будто считаешь секунды до смерти».

Илья не скучал. Он наблюдал. Но её напор, её яркая, чуть вульгарная красота зацепили что-то в его размеренном мире. Катя была полной противоположностью ему: шумная, спонтанная, живущая эмоциями, а не мыслями. Они начали встречаться. Сначала это было похоже на американские горки — захватывающе, страшно и очень быстро.

— Ты такой правильный, — говорила она, зарываясь носом в его свитер. — С тобой я чувствую себя в безопасности. Ты как скала.

Илья чувствовал себя не скалой, а скорее глиной. Податливым материалом, из которого Катя, сама того не ведая, лепила удобную для себя форму.

Первые тревожные звоночки появились быстро. Сначала это были мелочи. Она обижалась, если он задерживался на работе над своим архитектурным проектом.

— Тебе твои чертежи важнее меня? — спрашивала она, поджимая губы. Глаза её мгновенно наполнялись слезами.

— Кать, это мой диплом, от него зависит мое будущее. Ты же знаешь, я хочу построить что-то настоящее, может быть, даже целый жилой комплекс, где людям будет хорошо.

— А со мной тебе разве не хорошо? — всхлипывала она, и Илья, вздыхая, закрывал ноутбук и шёл её обнимать.

Потом начались претензии к его друзьям. Стас, его лучший друг детства, казался ей «скучным занудой». Девушка Стаса, тихая художница Лера, вызывала у Кати приступы ревности, хотя Илья виделся с ней раз в полгода.

— Она на тебя смотрит! — шипела Катя после посиделок. — Строит из себя непонятую музу! Тощая, бледная моль.

— Катя, Лера — невеста моего лучшего друга. Она вообще смотрит в тарелку, — устало возражал Илья.

— Ты просто не замечаешь! Ты вообще ничего не замечаешь, кроме своих дурацких линий!

Ссоры были бурными, с битьем посуды (один раз Катя запустила в стену его любимую керамическую кружку, привезённую из Суздаля) и громкими хлопаньями дверьми. Но через день она возвращалась — ласковая, виноватая, пахнущая его любимыми духами.

— Прости меня, дуру, — шептала она, обвивая его шею руками. — Я без тебя не могу. Ты — всё, что у меня есть. Не бросай меня.

Илья верил. Ему казалось, что за этой истеричностью прячется тонкая, ранимая душа, которую никто до него не смог понять и защитить. Он, как рыцарь, был готов принять на себя все удары, лишь бы её ранили поменьше. Он был однолюбом. Если он выбрал, значит, будет до конца, будет чинить, латать, терпеть.

— Илья, ты идиот? — сказал ему как-то Стас, глядя на свежие царапины на его руке (Катя в очередном припадке гнева пыталась выхватить у него телефон, чтобы проверить, с кем он переписывается). — Ты талантливый мужик, красивый, добрый. Ты превращаешься в тряпку. Рядом с ней ты сам себя теряешь.

— Ты не понимаешь, — качал головой Илья. — Она просто эмоциональная. Она любит сильно. Любовь — это не всегда розы.

— Любовь — это не розы, — согласился Стас. — Но это и не колючая проволока.

Год сменялся другим. Илья закончил институт с отличием, его дипломный проект — концепт экологичного квартала — хвалили преподаватели. Его позвали в хорошее архитектурное бюро. Он мог бы работать ночами, гореть идеями, воплощать их. Но он не мог. Потому что дома его ждала Катя с ежедневным допросом: «Где был? С кем был? Почему так долго? Ты мне изменяешь с этой новой коллегой?».

Он перестал задерживаться. Потом перестал ходить на неформальные встречи с коллегами. Потом перестал брать дополнительные заказы. Его мир сужался до размеров их съемной однушки, до Катиных истерик и коротких периодов перемирия.

Он мечтал о будущем. Представлял, как они переедут в свою квартиру, которую он спроектирует сам. Как у них будет двое детей, и он научит их рисовать и строгать деревянные кораблики. Он пытался говорить об этом с Катей, но она смотрела на него с недоумением.

— Дети? С ума сошел? Я еще пожить хочу! А деньги на квартиру где? Ты в своем бюро копейки получаешь! Вон, Олькин муж в бизнесе, так они уже ипотеку взяли, а ты всё со своими бумажками возишься.