Люди гибнут за металл. Сборник рассказов

— Грузите мешки, — скомандовал Егор. — Щас будут вам деньги.

Мужчины спешно погрузили бронзу в багажник.

— Вот вам пять штук. Смотрите, не забухайте, а в аптеку сходите, — назидательным тоном проговорил Егор и протянул купюру.

— Это всё? — спросил Пётр.

— А что ты хотел? Сам посуди сделка нелегальная. Я тоже рискую, поэтому и цена такая.

— Накинь ещё пять штук, — произнёс Аркадий. — А то совсем бесплатно забираешь.

— Не нойте, а скажите спасибо, что мусорам вас не сдал.

Пётр хотел было ещё поторговаться, но вдохнул воздух, пропитанный смрадом, и махнул рукой.

— Ладно, хрен с тобой.

Спустя месяц после покупки бронзы Вера пребывала в состоянии, близком к эйфории. Подпольный косметолог-универсал был до того ослеплён суммой аванса, что с энтузиазмом взялся за реализацию её безумного проекта.

Сначала он вживил ей в скулы сеть тончайших нитей из «одушевлённой» бронзы, которые, по его заверению, должны были создать «устойчивый каркас молодости». Затем провёл инъекции «мезококтейля» с бронзовой пудрой для увеличения губ, превратив их в два неестественно пухлых и холодных валика. Венцом же творения стали две анатомические пластины из тончайшей отполированной бронзы, которые он вживил ей в грудь, беззастенчиво приподняв и оформив то, что и без того волновало глаз большинства мужчин в городе.

Вера вертелась перед зеркалом, любуясь своей новой, безупречной кожей.

— Смотри, Егорушка! Как будто мне снова восемнадцать! Ни одной морщинки!

Егор, ошарашенный, не мог нарадоваться. Но через несколько дней Вера заметила, что её мимика стала слегка затруднённой. Улыбка давалась с трудом, а смех и вовсе стал похож на серию коротких, хриплых выдохов. Кожа, сначала просто гладкая, начала терять чувствительность и в скором времени приобрела стойкий розовато-коричневатый оттенок, будто её покрыли очень качественным автозагаром.

— Это «якорь» работает! — убеждает Вера себя и Егора. — Он замораживает мимические морщины! Просто коже нужно привыкнуть.

Но Егору это не нравилось. Его губы всё чаще натыкались не на тёплую и отзывчивую плоть, а на холодную и инертную массу. В её поцелуях не было жизни — лишь металлический привкус, будто он целовал ручку медного самовара.

С каждым днём процесс бронзовой мумификации набирал обороты. Глубокая межбровная складка, которую Вера так ненавидела и тщетно пыталась разгладить уколами красоты, не исчезла. Наоборот, она стала рельефнее, превратившись в настоящую трещину, похожую на углубление в старой статуе. Движения Веры стали плавными, почти церемониальными, а походка — тяжелой, отчего её каблуки во время редких вылазок в магазин проваливались не только в грунт, но и асфальт. Она начала носить одежду только с высокими воротниками и длинными рукавами, скрывая расползающуюся по телу «бронзовую пигментацию».

В панике она помчалась к своему мастеру-косметологу. Тот, увидев её, побледнел и, заикаясь, сказал, что это индивидуальная реакция и металл пока не прижился, надо подождать. Тогда она попыталась найти другое решение. На приёме у дорогого пластического хирурга в частной клинике, когда она сняла шарф, врач отшатнулся.

— Мадам, это не моя компетенция! — проговорил он, глядя на её скулы, которые теперь явственно проступали под кожей холодным, жёлто-красным металлом. — Это… это похоже на какую-то аллергическую реакцию.

Осознание, что процесс необратим, привело Веру в ужас. Она заперлась в своей квартире и зашторила окна. Егор с ужасом наблюдал, как его любовница день ото дня превращается в звенящую, медлительную статую. Её голос стал глухим и низким, речь — замедленной, будто каждое слово давалось с огромным трудом. Спустя месяц по городу уже поползли слухи о «Бронзовой Вере».

Егор, человек с предпринимательской жилкой, наблюдая за необратимой метаморфозой Веры, меньше всего думал о потерянной любви. Его мозг, отточенный годами службы при коррумпированном начальстве, выдал безжалостно логичный план. Если его любовница неминуемо превращается в произведение искусства, то это оно должно быть правильно оценено. И главное — иметь одного-единственного владельца.

Он подошел к делу с холодной расчетливостью менеджера по оптимизации активов.

— Верочка, солнышко, — сказал он, держа в своих ладонях её тяжёлую руку, — а давай распишемся? Для солидности. Чтобы все знали — ты моя, и ничья больше.

Вере, чей мозг уже с трудом функционировал, идея показалась романтичной, и она согласилась. Когда дрожащей, теряющей гибкость рукой она поставила подпись в журнале регистрации, Егор с облегчением выдохнул. Теперь эта будущая бронзовая скульптура, этот арт-объект или, в крайнем случае, приличное количество лома цветного металла — всё это по закону принадлежало ему.

Однажды Егор, вернувшись с работы, застал Веру в центре гостиной, залитой тусклым светом лампы. Она не двигалась. Её тело окончательно приобрело цвет старой, окислившейся бронзы и застыло в позе кающейся Марии Магдалины: одна рука прижата к груди, а взгляд полный раскаяния был устремлен в потолок.

Егор обошел статую кругом, внимательно изучая фигуру Веры.

— Ну вот, ты теперь действительно будешь вечно молодой, — вздохнул он, и ему тут же пришла в голову мысль о том, куда он сможет пристроить свою забронзовевшую любовницу.

Через три дня он получил справку о смерти Веры и, надев свой лучший пиджак, отправился в католический собор. По дороге Егор мысленно репетировал беседу и обдумывал, как будет вести переговоры. Однако, едва переступив порог храма и почувствовав запах ладана, он с удивлением ощутил, как его речь обретает несвойственные ей почтительные и витиеватые интонации. Слова полились сами собой, будто кто-то подсказывал их ему изнутри.

— Отец Игнаций, — начал он, склонив голову. — Находясь на смертном одре, ко мне обратилась моя покойная супруга. Она желала, чтобы её земной облик, в который по воле Господа она была обращена, послужил укреплению веры.

Он достал телефон и показал фотографию бронзовой статуи, застывшей в позе кающейся грешницы. А затем с лёгкостью аукциониста, выставляющего на торги известную работу, озвучил её стоимость.

— Видите, какое набожное выражение лица? Какая глубокая скорбь! Людская молва уже разносит, что она чудеса творит, дарует молодость, — на ходу сочинял Егор. — Представляете, какой поток паломников будет в ваш собор?

Лицо ксёндза осталось невозмутимым, но его глаза, привыкшие читать не только псалтырь, но и сметы, сузились.

— Сто тысяч, отец. Учитывая уникальность и… духовную ценность — предложил Егор.

— Сын мой, — священник сложил пальцы домиком. — Церковь не покупает святыни, но мы с благодарностью принимаем дары.

— Я и говорю о даре! — подхватил Егор. — Супруга завещала себя передать вам и быть установленной в соборе. Я, как верный муж, лишь исполняю её волю. Но ведь доставка такого уникального… артефакта… требует и особых расходов…

— Сто тысяч на доставку? — отец Игнаций мягко усмехнулся. — Сын мой, мы не на аукционе Sotheby’s. Церковь смотрит на вещи с иной перспективы. И с этой точки зрения, сумма выглядит завышенной. Пятьдесят.

— Пятьдесят? — Егор сделал вид, что поперхнулся. — Отец, да это же ручная работа! Чувствуется вдохновение свыше! Взгляните на патину… это же не имитация, это благородное старение души! Девяносто.

— Старение души? А над переносицей глубокая трещина. Шестьдесят. И то, только потому, что выражение лица у неё и впрямь… набожное.

— Так это не трещина, это авторский штрих! Символизирует жизненные трудности и размышление о вере! — парировал Егор. — Восемьдесят пять.

Ксёндз развёл руками.

— Вы должны понимать, что приобретаете не просто статую, а готовую святую! — продолжал вдовец. — Вам даже чудеса придумывать не надо — всё уже придумано. Народ сам поверит.

— Церковь ничего не придумывает, — перекрестился отец Игнаций и с лёгкой ухмылкой протянул руку. — Восемьдесят и деньги после того, как она у нас простоит месяц. Надо же убедиться, что Вера… то есть, металл — крепкий.

— Договорились, — Егор пожал прохладную кисть священника и подумал, что иметь дело с риэлторами было куда проще.

Так католический собор обрёл новую святыню — статую Святой Вероники, которую установили в нише у центрального входа.

Прошло несколько месяцев. К собору потянулись верующие, особенно женщины. По городу поползла молва, что бронзовая святая творит чудеса — стоит прикоснуться к ней, как морщины разгладятся, а кожа подтянется. И Вера, пусть и после смерти, но обрела вечную молодость, всеобщее поклонение и стабильный доход, правда, в виде смытых купюр и монет, опускаемых в церковный ящик.

А Егор, недолго думая, на вырученные деньги вложился в бизнес — купил ларёк с шаурмой, но в первый же свой рабочий день погиб от удара по голове упавшей вывеской. Ржавый угол металлической конструкции прицельно угодил ему в теменную кость. В тот день был сильный ветер, но бывший водитель Ермакова проигнорировал сообщение МЧС.

Петр и Аркадий, услышав об этом, перекрестились и подумали, что сделка с Егором оказалась выгоднее, чем они думали. Они продали не просто металл, а проклятие.

— Хорошо, что мы вовремя избавились от этой бронзы, — с облегчением заметил Пётр. — До добра бы она нас точно не довела.

— Жаль только, что денег на кодировку не хватило.

— Да, скупердяем Егорка был, скупердяем и помер. Говно был мужик.

— Нам бы завязать как-то, — вздохнул Аркадий.

— Завяжем, Аркашка, слово даю, завяжем. С понедельника. А сегодня ещё выпьем за упокой его души и за наше с тобой здоровье.

Опустошив бутылку водки, Пётр и Аркадий решили прогуляться до собора и посмотреть на застывшую в бронзе Веру, которая стояла в нише за решёткой из тонких прутьев. Когда они пришли на место, уже стемнело. Мастерски подсвеченная статуя, олицетворяла покаяние и размышление о вечной жизни. Мужчины застыли у изваяния, и каждый подумал о своём.

«Красивая же была баба, — размышлял Пётр. — И на какой хер она себе эти импланты вставила?»

Аркадий же смотрел не на статую, а на решётку, за которой стояла Вера. И ему вдруг, с неожиданной ясностью, пришло в голову, что это ограждение — не для того, чтобы охранять святую от людей. Она — чтобы охранять людей от святой. Чтобы они, желая чуда, ненароком не порезались об острые края её несбывшихся надежд.

Случаи

I’ll be back1

Получив от мэра задание, написать бодрую и жизнерадостную заметку о прошедшем субботнике, Виктор вернулся на своё место и, тяжело вздохнув, уставился в монитор. Нужные слова, как назло, куда-то запропастились. Он машинально положил руки на клавиатуру, на мгновение замер, а потом застучал по клавишам с выражением лица человека, строчащего донос.

«Данное мероприятие было ознаменовано…» — вывел помощник пресс-секретаря, мысленно смакуя каждую букву, и тут же скривился. — Нет, не так.

Виктор откинулся на спинку стула, потер переносицу, сделал глубокий вдох и, удалив набранное, предпринял вторую попытку:

«Вчера сотрудники администрации приняли участие в мероприятии…»

— Ненавижу это слово! — одними губами прошептал Виктор, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение. — Меро-при-я-ти-е. Жесть.

Для него оно было таким же безликим и унылым, как лицо секретарши мэра. Не в силах больше выдавливать из себя нужные слова, он резко поднялся и, решив взять паузу, отправился на кухню — единственное место в этом здании, где в последнее время он так любил находиться.

Виктор работал в отделе по связям с общественностью мэрии города N уже третий год. Срок, надо сказать, немалый: ровно столько обычно требуется, чтобы из полного сил и энтузиазма выпускника филфака превратиться в законченного циника, потерявшего последний интерес к работе. А заодно и к людям, к новостям, да и, если честно, к самому городу N.

Познакомившись с тем, как устроена местная власть изнутри, он лишился последних иллюзий. Они рассыпались примерно через полгода, когда он впервые увидел, как бодрый отчёт о проделанной работе рождается прямо в кабинете, в то время как за окном эта самая работа даже не начиналась. Он увидел механизм: шестеренки крутятся, доклады пишутся, галочки ставятся, но колеса телеги, которая должна везти город к светлому будущему, даже не думают вращаться.

Самым смешным и страшным было наблюдать за теми немногими, кто приходил во власть с искренним желанием сделать что-то хорошее. Попадая в «болото» мэрии, они менялись на глазах и быстро становились апатичными. Они вязли. Сначала по щиколотку в согласованиях, потом по пояс в бесконечных планёрках, а затем с головой уходили в тихое, безнадёжное равнодушие. Трясина засасывала тихо, но неумолимо. Люди просто переставали хотеть что-либо менять — это было единственным условием выживания.

Коллектив отдела, состоявший из трёх сотрудников, ютился в трёх крошечных комнатах мэрии, в одной из которых была обустроена кухня с электрическим чайником, микроволновой печью и холодильником. Виктор наполнил кружку кипятком и окунул в него чайный пакетик. Прозрачная жидкость начала медленно окрашиваться в темно-коричневый цвет. Он подумал, что и его жизнь, напоминавшая когда-то чистую родниковую воду, смогла быстро наполниться непонятной мутью, от которой уже тошнило.

Первое время он старался разнообразить контент — цеплялся за живые детали, пытался шутить, искал нестандартные формулировки и заголовки. Но, быстро и показательно «получив по рукам» от пресс-секретаря, сдался. Стал предсказуемым. Теперь его тексты получались какими-то тяжеловесными и неуклюжими. Штампы выползали из-под клавиш сами собой: «тёплая атмосфера», «активное участие», «на должном уровне». Он их ненавидел, но другого языка система не понимала.

Однако шеф был доволен. «Вот, другое дело, — говорил он, бегло просматривая заметки. — Солидно. По-взрослому». Виктор же, перечитывая свои опусы в ленте новостей, каждый раз морщился, будто разжевал пригоршню клюквы.

На кухне было прохладно — мэрия экономила на отоплении, как будто это были личные деньги кого-то из чиновников. Виктор обхватил ледяными ладонями кружку с изображением пухлых котят кисти Васи Ложкина — подарок бывшей девушки на прошлый Новый год — и почувствовал, как по его худощавому телу медленно растекается спасительное тепло.

Котята на кружке, толстые и философски-спокойные, щурились на него с откровенной насмешкой: мол, мы тут лежим, нам хорошо, а ты иди, работай.

— А ещё же нужно интервью с мэром делать, — сказал он самому себе вслух, словно надеясь, что голос в пустой кухне разбудит в нем хоть каплю энтузиазма.

Глубоко вздохнув, он решительно выбросил чайный пакетик в урну, который шмякнулся о дно с противным мокрым звуком.

Согрев руки, Виктор громко, по-стариковски, отхлебнул чаю и прислушался к тому, как обжигающая пищевод жидкость медленно проникает в пустой желудок. Потом он зажал в теплом кулаке свой холодный, с легкой горбинкой нос, доставшийся от прадеда — полковника НКВД, и совершенно неуместный на лице субтильного и вечно замерзающего зимой интеллигента, — и пожалел о том, что не прихватил из дома бутерброды.

«Неплохо бы было сейчас перекусить, — подумал он рассеянно, глядя, как пар от чая оседает на холодном стекле кухонного шкафчика. — Глядишь, сразу бы и слова нужные нашлись».

Он представил себе идеальный бутерброд: толстый ломоть бородинского хлеба, масло и кусок докторской колбасы. Картинка была такой яркой, что Виктор сглотнул слюну. В пустом желудке благородно заурчало.

«Да ну, бред, — тут же одернул он себя. — Какие бутерброды? Там никакая колбаса не поможет. Тут надо водки выпить, тогда только слова нужные найдутся».

В это время на кухню вошла Светлана, коллега Виктора и соседка по кабинету, отвечавшая в отделе за визуальный контент.

— А что ты меня чай пить не позвал? — укоризненно проговорила женщина и, взглянув на него своими цепкими, как два клеща, глазами, направилась к чайнику. — Сижу там, бумажки перебираю, а он тут чаи гоняет в одиночестве.

— Так тебя же на месте не было, — виновато пробормотал Виктор, чувствуя себя школьником, которого застукали за чем-то неприличным.

На вид Светлане было около сорока пяти. Её фигура уже потеряла былую стройность, но, благодаря умело подобранной одежде, пока ещё выглядела вполне презентабельно. Год назад она развелась с мужем и, попав в категорию женщин, находящихся в активном поиске, сразу выкрасила волосы в агрессивно рыжий цвет. Теперь она напоминала пожарную машину на пенсии — всё ещё яркая, но уже слегка потрёпанная жизнью.

— Ну и что сидим? — спросила она, поворачиваясь к нему с кружкой в руке. — Муза не приходит?

Она принадлежала к той категории женщин, поступки которых всегда находятся в прямой зависимости от настроения. Если оно было хорошим, то дама готова была любить и носить на руках весь мир, а если — не в духе, то её мрачный взгляд и подчеркнуто сухие фразы, говорили о том, что разговор с ней лучше не заводить. По крайней мере до того момента, пока она не попьёт кофе.

Последнее время соседи по кабинету никак не могли найти общий язык. Панически боясь заразиться коронавирусом, Светлана, не снимая, носила маску, требуя аналогичного поведения и от своего соседа.

— Зачем мне надевать маску, если ты её носишь? Ты же себя уже обезопасила, вот и успокойся, — говорил Виктор.

— Ты сидишь рядом, дышишь, распространяешь вирус, а я его вдыхаю.

— С чего это ты взяла, что я распространяю вирус? Я не болею.

— А откуда мне знать? Может быть, ты болеешь, но бессимптомно, а я недавно прививку поставила и мне в течение шести недель нежелательно контактировать с носителем вируса.

— Так ты же в маске.

— А почему я одна должна бороться с бактериями? Почему мужчина всё привыкли перекладывать на хрупкие женские плечи? Мы оба должны ответственно относиться к здоровью друг друга. Вот почему ты не хочешь вакцинироваться?

— Я привьюсь, возможно, но потом, когда вакцина будет надёжной. У человека должен быть выбор.

— Это называется чужими руками жар загребать, а не проявлять свободу гражданского выбора!

— Я ничего не хочу чужими руками загребать, — продолжал оправдываться Виктор.

— Хочешь! Ещё как хочешь! Ты хочешь быть здоровым за мой счёт! В рай въехать на моём горбу! Подождать, пока на нас прививки испытают и потом поставить себе проверенную. И никак не можешь понять, что мир сейчас находится в состоянии войны, в моменте формирования коллективного иммунитета! И я на переднем крае, а ты сбежал в кусты, как дезертир. Но я тебе не подопытный кролик! В общем, если ты не наденешь маску, я напишу докладную Викентию Павловичу.

Виктор долго сопротивлялся, но ему всё-таки пришлось уступить. Массовый психоз, который овладел сознанием большинства работников мэрии, подействовал и на начальника их отдела — пресс-секретаря мэра — Викентия Павловича, который, в конце концов, издал приказ об обязательном ношении масок всеми работниками отдела.

Однако Виктор всё же нарушал это распоряжение. Работая за компьютером, он опускал средство индивидуальной защиты на подбородок. Но на этот демарш, который создавал лишь видимость свободомыслия, Светлана внимания не обращала, удовлетворённая тем, что победила в их споре и нашла способ надеть на своего соседа, как она выражалась, намордник.

За всеми этими спорами угадывался её общий критический настрой по отношению ко всем, по её мнению, ничего не представляющим из себя мужчинам. Именно таким она считала и своего супруга, который, устав от её бесконечных претензий, не просто ушёл от Светланы, а переехал в другой город.

— Ты знаешь, что сегодня к нам Абдулла Маратович придёт? — спросила она, продолжая недобрыми глазами смотреть на коллегу.

Положив в кружку две ложки растворимого кофе, Светлана начала энергично двигаться по кухне, заглядывая во всех шкафы и ящики небольшого кухонного гарнитура.

— Это зачем ещё?

— Хочет нам спасибо сказать за то, какую мы ему поддержку на депутатских выборах оказали.

— А ты откуда знаешь?

— Он мне сам звонил, — с важностью проговорила она, и выразительно подняла свои широкие брови, плод кропотливого труда косметолога.

«Свалить бы куда-нибудь», — подумал Виктор.

— Кстати, Викентий Павлович сказал, чтобы мы были на месте. Ты сахар случайно не видел?

— Нет. А во сколько он придёт?

— Он сейчас с мэром общается. Как только закончит все свои дела — сразу к нам.

— Понятно, деваться некуда, будем ждать, — обреченно вздохнул Виктор.

— Ты так говоришь, как будто тебе неприятно видеть Абдуллу Маратовича. А он, кстати, много хорошего для нас делает.

— И что он для нас делает?

— Поддерживает во всём, — загадочно проговорила Светлана и, резко повернувшись, смахнула со стола свою кружку, которая, ударившись об пол, разлетелась на несколько крупных осколков.

Глядя на то, как тёмно-коричневая жидкость растекается по линолеуму, Виктор вдруг вспомнил сцену из первого «Терминатора», где герой Арнольда Шварценеггера громил полицейский участок. Разыскивая Сару Коннор, он врывался во все кабинеты и хладнокровно расстреливал стражей порядка. Услышав звук выстрелов, один из них выбежал в коридор с чашкой кофе, и пуля, выпущенная терминатором, попала прямо в неё…

— Посуда бьётся к счастью, — попытался успокоить женщину Виктор.

— Что за банальщина, — как будто бы предчувствуя неладное возмутилась Светлана и выбросила в урну пришедшую в негодность посуду.

Вернувшись в кабинет, Виктор сел за компьютер и снова начал набирать текст. «Благодаря осеннему субботнику у каждого есть возможность не только навести порядок на территории, но и разогнать грусть в печальную пору увядания природы, а также просто размяться на открытом воздухе». Журналист бодро стучал по клавиатуре, пытаясь представить, как чиновники энергично орудуют граблями и живо между собой переговариваются, собирая в кучи пожухлые листья.

Спустя некоторое время на своё рабочее место вернулась и Светлана, громко разговаривая с кем-то по телефону. «В субботнике самое активное участие принимал Михаил Михайлович Озеров, исполняющий обязанности мэра города, который…», — на этом слове Виктор, сбитый с мысли разговором коллеги, снова забуксовал.

И в этот момент дверь в их кабинет распахнул сам Абдулла Маратович. Депутат выглядел безупречно. Дорогой костюм, безукоризненно сидевший на его статной фигуре, швейцарские часы, шелковый яркий галстук и эффектные запонки, как завершающий штрих стильного образа, все это говорило о том, что у него отличный вкус и приличный финансовый достаток.

Раскрасневшееся от выпитого алкоголя широкое лицо крепко сбитого татарина расплылось в улыбке, когда он нежно обнял Светлану.

— Вот ты где, вот где, красавица моя, — сказал он с лёгким восточным акцентом. — Вот за что я тебя люблю, Светочка, так это за то, что ты всегда такая позитивная!

— Спасибо вам, — манерно поблагодарила она, — всегда волнительно такие слова от вас слышать.

— Многих женщин в парчу, жемчуга одевал, но не мог я найти среди них идеал. Я спросил мудреца: «Что же есть совершенство?» «Та, что рядом с тобою!» — он мне сказал, — без запинки процитировал Омара Хайяма депутат, не выпуская из объятий Светлану, которая в ответ зашлась фальшивым смехом.

Потом Абдулла Маратович крепко пожал холодную ладонь Виктора и пригласил их на кухню, где, как он выразился «чуть пригубить игристого вина по случаю его избрания в депутаты».

Когда гость покинул кабинет, Светлана, глядя в миниатюрное зеркальце, начала в срочном порядке осматривать своё лицо, поправляя густой макияж, а Виктор выключил компьютер, решив для себя, что бокалом шампанского он сегодня не ограничиться.

Когда они зашли на кухню, гость уже стоял за столом в компании Викентия Павловича, полного мужчины средних лет в тёмном пиджаке, похожем на френч.