История, в которой что-то происходит

***

Мы сидим в моей старой машине. Мне восемнадцать, Эве то ли пятнадцать, то ли шестнадцать. Она показывает мне свои картины — толстые мазки масляных красок изображают невероятные фигуры, геометрически искажённые структуры мятых абстракций, напоминающих части тел каких-то уродцев с пружинами вместо голов.

Да, это красиво. Наверное.

Я просто первый раз вблизи вижу рисунок масляными красками.

Я запоминаю этот запах.

К нему примешивается запах бензина и сладкий аромат её духов. Что она понимает в духах, чтобы так элегантно ими распаляться?

Я целую её, стараясь смять всю её полностью. Мне хочется, чтобы она вся была моей.

Её рисунки валяются по всему салону. На моих руках следы от непросохших красок. Я целую её и это самый лучший поцелуй. И самое приятное тело в мягком свитере.

Что я понимаю в поцелуях?

Вполне достаточно, чтобы понять, что это восхитительно.

Её зеленоватые глаза с вкраплением серого смотрят опасливо. Зрачки в них становятся всё шире. Она барахтается, старается меня слабо оттолкнуть, но поддаётся и её губы смазываются с моими.

Она закрывает глаза.

Это свидание, второе по счёту моей памяти, идёт по странному сценарию.

Мне хочется сказать ей, что никакого сценария нет, есть только желание целовать её сладкий рот, а рисунки и подростковая тупая болтовня — лишь предварительный антураж.

Нас бесцеремонно обрывают стуком в окно, слепя белым лучом фонарика.

***

Я возвращаюсь из туалета в зал и решаю отсюда уезжать.

Специально делаю крюк, чтобы посмотреть на «свой» диван. Художник бросает на меня взгляд. Его жена смотрит на меня настороженно безотрывно. Я подмигиваю ей. Афина, делая безумные глаза, расталкивает сидящих вокруг, порываясь выйти. Она идёт ко мне. Я стою как вкопанный, уставившись на неё.

Это наша с ней вторая встреча. Первая была сто лет назад, когда я триумфально был представлен свету на странном творческом вечере, где вобло-сельде-образные бесталанные и не очень придурки зачитывали свою писательскую ерунду. А она, Афина — приглашено пела с саксофоном наперевес.

Она идёт ко мне, чеканя шаги своими длинными ногами, её прямые волосы, в лаконичном образе, мотает из стороны в сторону.

Мы танцуем как парочка отбитых животных в брачный период. Наши движения архаичны, но они от души. И если Афина, имея опыт певицы и работницы масс-культуры на публике танцует относительно красиво и в такт, то я же чувствую, как мне будет потом стыдно за свои судорожные дёрганья. Но это всё будет потом. Мне можно. Я выбил индульгенцию на такого рода мероприятия и выходки.

Шот за шотом.

— ПОЕДЕШЬ со мной? — спрашивает она слишком громко. Кажется, все певицы так громко разговаривают и так раззявисто открывают рот.

Я вижу её белоснежные зубы, на которых следы помады, на которых блики постылого яркого света. Мне не по себе, но что-то внутри отчётливо представляет, как я слизываю эту помаду с её зубов, как мои губы размазывают это ало-красное по её белому лицу. Как она лежит у меня в комнате, на мятом ворсе ковра. Голая, мастурбирующая, под сменяющие один за другим изображения членов на бледном проекционном полотне под гул проектора.

Я показываю головой в сторону выхода, не выходя из танца.

После горячего поцелуя у гардероба, под взгляд вахтёра за толстыми деревянными дверями — резкий отрезвляющий холод.

***

КЛИШЕ №1: «Янос Рувер просыпается ото сна, шумно, с безумным вдохом, резко сев на кровати. Рядом мирно посапывает его жена. Янос успокаивается, вытирает со лба пот, старается дышать глубоко и спокойно. Он безотчётно поправляет одеяло жены, бросает взгляд на детскую кроватку, где ворочается их грудной ребёнок».

***

Афина ёжится, ковыряясь в сумочке, и поглядывая на меня.

Я в тёплой куртке, потому как соображаю на несколько ходов вперёд. А она не соображает на несколько ходов вперёд, потому как стоит в модном, но тонком пальто. Она находит увешанный безделушками брелок от маленькой машины и жмёт на кнопку. Где-то далеко на парковке скромно запищало.

С неба, траурно, начинает падать снег.

Мы идём к машине. Мы садимся в машину. Мы едем в машине. В маленькой, тесной, воняющей тропическим ароматом машине. До безумия холодной машине.

Холодный дешёвый пластик.

Афина неумело крутит тумблеры, пытаясь настроить печку.

Я отбрасываю её руки и включаю тепло как надо.

— Может… Я поведу? — спрашиваю я и понимаю, что не поведу — алкоголь мне даже эту фразу нормально не даёт сказать.

Афина многозначительно смотрит на меня. Я отворачиваюсь и представляю.

Представляю.

Пытаюсь представлять.

Как выдавливать из пустого тюбика пасту. С силой сжимаешь дно и давишь до самой горловины. Сука, вылезай, блять, мне надо.

Мне срочно надо…

Мы едем на секретную базу? Мы погружаемся в пучину великого приключения? Что? Мы едем в прошлое? Она откусывает своими белыми зубами жертвам пальцы, раззявив рот? Она делает из них губную помаду?

ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ?

И что делаю я?..

Как же воняет.

Мне хочется спать, меня гипнотизируют жёлтые огни светофоров, я подмечаю, что над каждым перекрёстком висит камера. Я подмечаю, что на каждом перекрёстке стоят патрульные.

***

Стук в окно.

Машина в тёмном дворе с запотевшими стёклами. Кругом сырая стылая осень. Меня окружают трое патрульных, они проверяют мои документы и допрашивают меня.

Эва поправляет свой свитер, свои пышные волосы и улыбается.

Патрульные заботливо советуют мне отключить фары и сесть к ним в машину. Там они спрашивают, где я служил, и кто я по жизни. Я поясняю им, где я служил, и кто я по жизни. Мы ещё беседуем с полчаса. И они уезжают.

Мы с Эвой едем домой. Я кидаю рисунки на заднее сиденье. Целую и обнимаю её на прощанье. Она скрывается за дверью подъезда, обернувшись на прощанье и подняв в прощальном жесте руку.

Отныне мы видимся часто, нелепо, незрело, в соответствии с кодексом подростковой влюблённости.

6. «Пе»

У Афины красивое тело. Анатомически. Я до последнего надеюсь, что под платьем у неё геометрически искажённая структура какой-нибудь мятой абстракции. Но у неё аккуратная грудь, идеальной длины ноги, ровные пальцы, правильные пропорции вообще всего. Такое встречается не так часто, как многим кажется. Тела некрасивы, всегда есть изъяны. Этим они запоминаются, и на этом строится фетиш. Но почему бы и не изобрести фетиш идеального тела?

Мысли меня отвлекают, рассуждения сбивают с ситуации.

Я останавливаю свои похотливые действия как раз вовремя — на мне ещё остались джинсы, и я не стану выглядеть конченным импотентом.

Афина говорит, что у неё кружится голова, а я говорю, что нам лучше не торопиться. Афина гладит меня ступнёй: проводит от груди до ширинки. До меня доходит: её ступни. Вот оно — совершенство мира, в его совершенном обличии.

Позже она сидит на краю своей кровати и смотрит на меня тёмными глазами. В них огромные, как под кислотой зрачки. В её взгляде блеск обожания. Влюблённая после первого удачного свидания.

Я иду на кухню, укутанный в одеяло.

У неё в квартире повсюду холодный кафель. И в холодильнике лишь полупустая бутылка вина. Делаю глоток и морщусь, попутно пытаясь вспомнить, можно ли хранить вино в холодильнике.

Мерзотно, товарищ низкоквалифицированный «пе», корявый обольститель, хороший тунеядец, и плохой алкоголик. Пить больше суток не получается. По истечении суток — любой алкоголь воспринимается как концентрированный яд. И это хорошо, в какой-то степени.

Я смотрю в окно, на унылый тёмный двор, на мусорную кучу, в которой ковыряются коты. Проезжает машина, тускло отсвечивая фарами по стене грязно-серого дома.

— Мне надо уезжать, — говорю я, натягивая джинсы.

— Я тебя отвезу, — мурлычет Афина.

Я взвешиваю «за» и «против» этого предложения. Банальное нежелание ожидания такси и объяснения таксисту адресов заставляют меня согласиться. Но дело не только в этом. Мне вдруг страшно остаться с самим собой.

Ведь придётся: работать.

С самим собой нехорошо, да?

С отвлекающим фактором не лучше, но хотя бы повод есть ничего не делать.

Мы спускаемся к неровно припаркованной машине. Вино (бутылка) мешает мне открыть дверь. Я решаю покурить, раз такое дело (подожду, пока дверь сама откроется). Но у меня нет сигарет.

Я пинаю дверь машины, пинаю так, что там остаётся большая вмятина. Продолжаю пинать с большим азартом, и дверь загибается внутрь, она слетает с петель, нелепо вваливается. Коты разбегаются от грохота. Ко мне бегут одинаковые в одинаковой же форме патрульные. Они светят фонариками, фанатично/маньячно целясь лучами мне в лицо, будто в этом их великое предназначение, будто только это их и заботит. Я прошу у них прикурить, не особо на что-то надеясь.

Мы садимся на холодные сиденья. И аккуратно закрываем двери.

Мы едем.

Дешёвый пластик покрыт пылью.

Тропический аромат приобретает новые оттенки неприятного.

Я делаю глоток из бутылки и подавляю громкую отрыжку.

Афина смотрит на меня и делает «воздушный поцелуй».

7. «Первый»

Афина трогает моё пианино. Она трогает мои черновики. Она трогает мои ручки и блокноты. Она включает мой проектор и выбирает на нём фильмы. Она бесцеремонно надевает мою рубашку и делает вид, что имеет на всё это право.

Я говорю ей сварить кофе.

И под шум кофеварки она орёт:

— Над чем ты сейчас работаешь?

Я делаю вид, что не слышу.

Не твоё дело, над чем я сейчас работаю. Это моя работа и ты мне мешаешь.

Засунь ей кляп в рот и перебей ноги, в таком случае, умник.

— …ты слышишь?

Я беру из её рук кофе и говорю, что мне надо работать. Она соглашается и ничего не происходит. Я спрашиваю, есть ли у неё идеи? Какие-нибудь гадости? Мерзкие подробности? Что-нибудь из области психологических давлений и отклонений? Извращения?

Я сажусь за компьютер и открываю новый документ.

Абсолютно пустой. Девственно чистый, притягательный. На нём сейчас — миллиард миров, миллиард ситуаций и героев в этих ситуациях. Их тянет поговорить. И темы их от глобального нытья о жизни, до низкой ругани за скидку на трусы.

Ну?

Я сморю на свою нимфу: она лежит на животе, в одной рубашке, болтает босыми ногами и молчит. У неё нет историй.

У меня нет историй.

Белый лист остаётся белым листом.

— Ты помнишь, как мы впервые встретились? — вдруг спрашивает Афина.

— Эээ, — честно отвечаю я.

***

Она обнимает меня так, будто мы давно знакомы.

Её грубый голос в разы лучше, чем по телефону. Она вся в разы лучше, чем на фото и чем я себе представлял.

Мы идем по узким тропинкам парка. Мы бредём быстрым шагом, мило беседуем и несмело подшучиваем. Она в больших белых кроссовках. Она одета компактно, стильно.

Мы сидим на лавочке, касаясь друг друга. Её пышные волосы приятно пахнут. Меня охватывает дрожь, как какого-нибудь придурковатого девственника.

До нас доносятся рупорные переговоры железнодорожной станции — они здесь звучат постоянно, с интервалом в десять-пятнадцать минут. Солнце клонится к закату, освещая розовым серые дома. Взбитый асфальт пешеходных дорожек зарастает травой. Шумные деревья из последних сил стараются сбросить жёлтые листья. Недовольные лица проходящих мимо людей фиксируются в моей памяти на годы.

Этот старый город — перевалочная станция.

Мы говорим и нас тянет друг к другу, но никто из нас не движется. Мы сидим на лавочке, не смея коснуться друг друга.

Я предлагаю отвезти её до дома.

Мы садимся в машину, но никуда не едем.

Эва влюблено смотрит на меня.

Я впервые целую её, покорную, ожидающую, романтично красивую до безумия. И это самый лучший поцелуй в моей жизни.

***

— …но ты уже стал знаменитым. И поэтому я подумала, ты решишь, что это из-за этого.

— Зря. Поцелуй на первом свидании — залог отличных отношений.

У меня неудобное кресло. Оно перемалывает меня. Экран чересчур тусклый. В комнате очень душно. Мне не хватает дыхания. Все мои мысли — замотаны в толстый слой грязной ваты.

Афина всё смотрит на меня, у неё между налитых грудей, отсвечивает золотым крест. Мне кажется это чем-то неправильным, но символичным.

Пытаюсь развить идею. Всё время, блять, этим занимаюсь.

В квартирах соседей постепенно нарастают бытовые шумы.

Уже утро.

Я закрываю глаза и пытаюсь понять — хочется ли мне спать?

Мне хочется медитировать, бессмысленно мыча какую-нибудь мантру, но точно не спать.

Нужно выстроить строгий режим.

Нужно выстроить, да всё как-то невпопад.

8. «Пробег»

«Уезжаю в турне».

Да, она же певица. Фартовая, талантливая. Успех коммерческий — отсвет, показатель и эквивалент таланта? Есть же бездари, попавшие в момент.

Не попадание в момент, а ёрзанье на плаву после этого момента — талант.

Мой субъективизм пытается загнать всех причастных в одну со мной лодку. Да только: по себе зачем судить?

Образ Афины — талант, в нормальном понимании этого слова. Афина человек-в-быту — ничем не пахнет и слишком громко разговаривает. Неконцептуально снова. Философские заметки по типу белое — бело, чёрное — черно. Надо встать, разбежаться и удариться головой об стену.

Это поможет.

Я встаю и прохожу широкими шагами из комнаты в комнату, разгоняясь. Слишком мало места для достойного сотрясения мозга удара.

А!

— Отмазок больше нет, Янос, приступай к работе… — Воображаемый шёпот настойчив, как опытный доктор, заставляющий пройти курс терапии.

Доктор? Есть ли у нас на примете доктор?

Какой-нибудь доктор-маньяк-убийца-с-нехорошим-детством-и-отклонениями? Какая-нибудь безумно больная история, что заставит сопереживать сложным героям? Дерьмо, наркотики, искалеченные организмы и души, нелепые поступки, нестандартные фетиши, инвалидности, унижения, война, пытки (детализированные), боль и сопутствующие результаты?

Толерантность с кулаками и добро без мозгов.

А?

Так банально, чтобы этого не заметили.

Так банально.

Так всё банально, Господи…

Неужели обычной истории недостаточно, всё тебе подавай гадостей…

Моя работа — это ходить из комнаты в комнату, злобно захлёбываться в приступе паники и бить стены в желчной ненависти к нерешительной тупости и самобичеванию.

Я смотрю на деревянную доску, которую недавно повесил на стене. На ней ровные таблицы с полями «символы; страницы; главы». Ровные таблицы со списками посещения спортзала. Расписания правильного питания. На ней — какое-то недосягаемое, противное всему внутреннему жеманство. Попытка как-то устаканить происходящее внутри черепа. Обман, самообман. Ничего этого ты не делаешь. Просто живёшь. Просто ждёшь.

За окном мокрая текстура снежного вечера. Серый вечер. Одинокий вечер.

Рабочий вечер.

Я бегу прочь из квартиры.

Хлопьями снега поглощаются звуки городской суеты. Фасады выполнены из фанеры. Массовка из обычных неприметных людей спешно расступается. Я бегу в лёгкой куртке далеко вглубь парка. Я бегу в темноту, всё ускоряясь.

Я чувствую незримое, витающее рядом, протяни руку — ухватишься, утащишь клубок какой мысли, какой идеи. Пытаюсь разглядеть знаки, осознать, сколько сюжетных линий должно быть на поприще Той Самой Истории, сколько Персонажей, их отправные точки и их финишную прямую: расставь вешки — и всё пойдёт как по маслу — они побегут по нужному маршруту, задыхаясь от новых впечатлений.

Но увидев, разглядев эти вешки, эти опорные пункты, я понимаю, как их много. Их так много и между ними можно составить столько витиеватых маршрутов, что вся сущность внутри сжимается, разрываясь в стороны, как от взрыва, под мнемонический дикий крик бессильного ужаса (коллапс ЦНС от невозможности «правильного, якобы истинного» выбора).

Я поднимаю глаза вверх — огромные Читатели медленно бредут вперёд, возвышаясь над заснеженными елями. Большие, размером с двадцатиэтажные дома, сплошь чёрные фигуры искажённых, но гуманоидов.

Медленно вверх. Медленно вниз.

Ты тот, кто сидит у костра и что-то рассказывает в передатчик, который усиливает твой голос через рупор, пока эти Читатели бредут за твоей спиной позёвывая.

Они раздавят тебя, когда найдут.

Когда увидят, кто ты есть.

Обыкновенный сплетник и выдумщик.

Если ты их не опередишь. Если снова не сбежишь, отвлекая бормочущим с записью рупором у пустого костра. Потом, конечно, снова устанешь и присядешь отдохнуть, разожжёшь костёр и — стеклянное дно на память в подарок. Но отсрочка будет получена.

Читатели идут на фоне серого неба и серой действительности вокруг. Они всё-таки раздавят тебя. Им неинтересны твои судорожные желания убежать от себя, поймать что-то, что ты там придумываешь себе. Им бы заткнуть тебя. Послушать перед, если повезёт, если понравишься. Но часто — не слушать, если скучно, если пресно, если как обычно. Заткнуть и раздавить.

Тяжёлый звук на низких частотах так же медленен, как их путь вперёд. Звук этот — растянутый во времени голос, что раздаётся из рупора железнодорожной станции.

Читатели переговариваются.

***

Спустя три года с нашей первой встречи, перед её отъездом в другую страну мы практически не общаемся. Этот отъезд воспринимается как побег в нечто светлое, прекрасное новыми надеждами и перспективами.

Я же — жалкий, мелочный, остаюсь на этой перевалочной станции. Я пишу ей гадости, где-то глубоко недоверчиво радуясь за неё, опустошённый от самого себя и бессмысленных ожиданий.

Она улыбается на фотографиях.

Она на них совсем чужая.

Она напишет, что рассталась со своим прошлым парнем, она будет писать, что счастлива с новым парнем, она будет писать про учёбу, полную яркого жизнь, горизонты, возможности, друзей.

А я отстранённо забуду об этой интриге, искренне позабыв обо всём этом спустя пару лет.

***

Холодный воздух внутри лёгких. Два коротких выдоха, один глубокий вдох. Глухой удар стопы о землю. Множество белых лап ветвей в парке проносятся мимо. Боль в мышцах изнуряюще суживает сознание.

Мне хочется загнать этого ублюдка до смерти.

Беги, мразь.

БЕГИ.

***

КЛИШЕ №2: «Янос Рувер сидит в тесном офисе за рабочим компьютером в приятной прокрастинации. Он пересчитывает в голове денежные накопления за последний год и радостно улыбается. Он звонит в турагентство и будто небрежно интересуется о выгодных семейных предложениях».

***

Я лежу на мягком ковре, пытаясь втянуть побольше воздуха. Окна раскрыты настежь, в комнаты летит бриллиантовой дымкой снег. Я не могу надышаться.

Пронзительный звонок телефона, лежащего на столе. Звонок цикличен. Он нагнетает истеричную атмосферу. Он неуместен, раздражающе криклив. Он заражает меня панической атакой.

Я продолжаю лежать на мягком тухлом ковре с примятым ворсом, пытаясь втянуть побольше воздуха.

Порядок не работает. Беспорядок не работает. Работает наскоком сесть под противное, никем не принимаемое «вдохновение», а потом удача и подмахивания готовым материалом в момент обращения её взора на тебя. Делай свой материал и броди с ним по обочине, пока кто-то не спросит: «Работаешь?». Давеча свезло пару раз подъелозить задницей навстречу фаллосу судьбы, а теперь стало ясно, что за фрукт этот Янос Рувер.

Кончился интерес от фортуны, нет умения ёрзать на плаву?

Кончился ты. Не правда ли?

Это навевает каким-то фатализмом.

Это всё от безделья, веселья, вольнодумности под соус необязательств. Работать надо. Дисциплина нужна. «Вдохновение»…

— Выдумал тоже… ДИСЦИПЛИНА!..

Телефон продолжает звонить. Мне кажется это бестактно так делать. Дюжина за дюжиной звонков. Прекратите. Даже если это и что-то важное. Оно не сравнится с той катастрофой, что сейчас на самом деле происходит. Без гипербол. Я слышу сдавленный смех воображаемого шёпота. Я здорово его смешу. Даже самому как-то забавно.

Телефон замолкает.

Тишина — ласкает и баюкает.

Я лежу. В моей голове словно разорванное лоскутное одеяло: разрозненные люди бредут по пустым страницам. Я пытаюсь раскрыть их за первые пять сцен. Это такая игра. Это следование дурацкому совету, вычитанному неизвестно почему и научно не обосновано. Но всё же… Мы же заложники впечатанных в наши ищущие простоты мозги — устоев.

…я обнажаю их характеры, их мотивации, их прошлое, их надежды. Я пытаюсь связать всё это воедино, упорядочить структуру, а позже удалить ненужное.

Одеяло трещит по швам от ЕЩЁ (ПАНИКИ) тревожного звонка телефона. Стол разваливается на две части, будто раскрытая книга, телефон падает на пол. По полу ползут трещины, обнажая бетонные внутренности с торчащей из них арматурой. На меня недоумённо глядят соседи. Я подмигиваю им, на секунду превращаясь в их предмет очарования, заставляя их простодушно махнуть на меня рукой. Подумаешь, расколол жилища наши спалил — он Писатель, ему можно!

…крошево бетона разлетается в стороны. Дом разваливается серыми в пыли бетонными блоками на огромные фрагменты.

Жители падают, кашляют, трезвеют и осуждающе на меня смотрят. А Писатель-то — та ещё сука.

Зелёная кнопка.

— ДА!?

Илья восторженно напоминает мне, что завтра я должен быть на ток-шоу. Он спрашивает, как мои дела? Я отвечаю ему, что всё прекрасно. Он также напоминает мне о встрече с киноделами, и я чувствую, как Илья счастлив. Это заразительно. Я вдохновенно расспрашиваю детали встречи, что надеть, чем смазать, как разработать, на чём акцентировать внимание. Такой притворщик, вы посмотрите, страшно ему было, а теперь — болтает как прирождённый трепач.

И спустя минуты разговора — тишина.

Ласкающая.

9. «Ток — шоу»

— Микрофон повыше, — делает замечание редактор. Рядом со мной возникает один из его ассистентов. Он дёргает петличку микрофона на моей рубашке, бесцеремонно пытаясь натянуть её повыше. Я бью его по рукам и поправляю всё сам.

Позади, на трибунах, рассаживают массовку. Ассистенты просят расчёски, пересаживают людей по своему внутреннему порядку, дают рабочие указания в рации и всё никак не могут настроить свет. Оператор, рядом со мной, деловито покручивает наушник и возится с камерой. Я пью предложенный мне невпопад кем-то из проходящих мимо кофе в крошечном стаканчике, в какой раз поражаясь этой закадровой суматохе, закулисной захламленности и всеобщему хаосу.

На площадке появляется Майер. Она тянет губы трубочкой, перечитывает с планшета текст, держа его в вытянутой тонкой руке. Время от времени она на автомате покручивает в воздухе затёкшую кисть. Визажист, будто совсем не к месту — вальяжно водит по её щекам толстой кисточкой. Майер, ощущая, поднимает глаза, видит меня. Я салютую стаканчиком и гипертрофированно ухмыляюсь.