Греческий скиф: вкус свободы

Лена не стала отвечать. Она вышла из дома и пошла в школу быстрее обычного — не потому, что торопилась на уроки, а потому что хотела поскорее увидеть одноклассников. Обсудить. Понять. Просто побыть вместе.

Понедельник, 8:15. Москва, школа №124.

Ирина Павловна пришла в школу в седьмом часу, как всегда. Она любила это время — пустые коридоры, тишину в кабинетах, запах хлорки после утренней уборки. Свои шестьдесят два года она чувствовала только по утрам, когда боль в коленях напоминала о себе после подъёма на третий этаж. Но она никогда не жаловалась. Директор не должен жаловаться.

Она зашла в свой кабинет, включила компьютер, налила воды в электрический чайник. На столе, как всегда, лежала стопка бумаг — отчёты, планы, заявления, еще неразобранная почта. Ирина Павловна привычным жестом сдвинула их в сторону и открыла электронную почту.

Среди десятка сообщений от управления образования, рассылок и служебных записок она увидела письмо от Виталия Сергеевича. Отправитель был подписан, и она машинально открыла его, ожидая просьбу об отгуле или больничном. Молодые учителя часто болели по пятницам.

Она прочитала письмо раз. Потом — второй. Потом сняла очки и положила их на стол.

«Ирина Павловна, прошу считать это заявлением об увольнении по собственному желанию с завтрашнего дня…»

Она сидела неподвижно, глядя на монитор, и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, глухая волна. Не злость — нет, злиться она разучила за тридцать лет работы. Скорее усталость. Бесконечная усталость от того, что лучшие уходят, а худшие остаются.

Виталий был из лучших. Она взяла его два года назад, зелёного, с горящими глазами и кучей идей. Он возился с этими детьми, проводил дополнительные занятия, ездил с ними в музеи по выходным — за свои деньги, между прочим. Он не жаловался на зарплату, хотя Ирина Павловна знала, как мало он получает. Она закрывала глаза на его опоздания, на вечно уставший вид, на то, что он иногда забывал заполнить журнал. Потому что знала — он горит. Он делает то, что редко встретишь в школе: он учит детей думать.

А теперь — уходит. С завтрашнего дня. Без отработки, без объяснений. «Семейные обстоятельства». Ирина Павловна прожила долгую жизнь и знала, что за этой фразой обычно стоит что-то, о чём человек не хочет говорить. Долги. Болезни. Бегство. Или просто отчаяние, которое накопилось, как вода за плотиной, и однажды плотина рухнула.

Она набрала номер завуча. Татьяна Николаевна ответила сонным голосом.

— Таня, ты в школе? Зайди ко мне.

— Что-то случилось?

— Зайди, — повторила Ирина Павловна и положила трубку.

Через десять минут они сидели в кабинете, пили кофе из пластиковых стаканчиков, и Ирина Павловна молчала, глядя в окно на школьный двор, где уже собирались первые ученики.

— Он уволился, — наконец сказала она. — Виталий Сергеевич.

Татьяна Николаевна замерла с чашкой у губ.

— Как уволился? У него же классное руководство. Четверть через две недели заканчивается.

— Вот так. Написал письмо. С завтрашнего дня.

— Но он же не может… — начала было завуч, но Ирина Павловна перебила её жестом.

— Может. Мы ничего не сделаем. Не будем его искать, не будем подавать в суд. Человек уехал. Наверное, ему было хуже, чем мы думали.

Татьяна Николаевна хотела что-то сказать, но промолчала. Она знала, что, когда Ирина Павловна принимает такое решение, спорить бесполезно.

— Классное руководство передадим Марине Алексеевне, — сказала директор. — У неё уже есть нагрузка, но ничего не попишешь. А по истории… Найдём кого-нибудь. Может, пенсионерку. Все наши молодые разбежались.

Она помолчала, потом добавила тихо, скорее для себя:

— А жалко. Хороший был учитель. Детям нравился.

8:45. Первый урок. 5 «А».

В класс вошла Марина Алексеевна, пожилая учительница географии, которую попросили «побыть с детьми». Она была женщиной сухой, педантичной, не любила шума.

— Виталия Сергеевича сегодня не будет. Он уволился. Дальше историю у вас будет вести другой учитель.

Лена сидела за первой партой и смотрела прямо перед собой. Она уже знала. Но услышать это от учительницы вслух — было по-другому. Окончательно.

Она опустила глаза в парту и увидела, как Аня Семелёва, сидящая через ряд, вытирает щеку рукавом. Пашка Кузнецов, главный хулиган класса, который на истории всегда сидел тихо и слушал, раскрыв рот, молча сжал кулаки под партой.

Никто не открыл тетради. Никто не сказал ни слова.

Марина Алексеевна открыла журнал, поправила очки и начала:

— Откройте страницу сто сорок пять, параграф «Греческие полисы»…

Но никто не открыл.

И в этой тишине, в этом молчаливом сопротивлении десятилетних детей, было что-то большее, чем просто отсутствие домашнего задания. Было горе. Была обида. Было — «мы вам не верим, мы его не бросим, мы будем ждать».

А Виталий Сергеевич в это время был уже за тысячу километров от Москвы. Он стоял на крыльце заброшенного дома в Виноградной Балке, смотрел на холмы, заросшие диким виноградом, и не знал, что там, в городе, девятнадцать пар глаз смотрят на доску и не видят ничего, кроме его лица.

Глава 3. Забытая строчка в архиве

Поезд пришёл в Краснодар рано утром, когда город только просыпался. Виталий вышел на перрон, и южный воздух ударил в лицо — влажный, тёплый, пахнущий акацией и чем-то неуловимо сладким. После московской духоты здесь дышалось иначе: тяжело, но не гнилостно, а сытно, как после хорошего обеда.

Он не стал задерживаться в городе. Перекусил в вокзальном кафе — кофе и два пирожка с картошкой, — потом нашёл автостанцию. Автобус до Апшеронска отправлялся через час, и Виталий провёл это время, сидя на лавке у здания, с телефоном в руке. Сим-карта была ещё вставлена, но он включил авиарежим, чтобы никто не мог его найти. Навигатор, карты, заметки — всё работало без сети, по загруженным заранее данным.

Он открыл приложение с заметками и нашёл нужный файл. «Краеведческая практика, 2014 год». Тогда, на третьем курсе, он приезжал на Кубань с научным руководителем — собирать материал по греческим колониям в Причерноморье. Две недели они ездили по маленьким сёлам, лазали по раскопам, сидели в местных архивах. Виталий тогда вёл дневник, записывая всё, что казалось важным. А потом защитил курсовую и забыл.

Теперь он перечитывал эти заметки, и каждая строчка казалась посланием из прошлого.

*«Село Виноградная Балка. Основано в 1880-х годах греческими переселенцами. По переписи 1912 года — 147 дворов, винодельня купца И. И. Ставриди, вина поставлялись в Санкт-Петербург и за границу. В 1920-х годах виноградники пришли в упадок. В 1930-х — коллективизация, большинство жителей переселено. В 1942-м — оккупация, почти все дома сожжены. После войны — частично восстановлены, но к 1970-м годам население сократилось до нескольких десятков человек. По данным на 2012 год — постоянное население отсутствует, используется под дачи и летние участки». *

Дальше шла приписка, сделанная уже от руки на полях распечатки: «В окрестностях сохранились одичавшие виноградники, предположительно — потомки сортов, завезённых греческими колонистами. Местные называют их „греческими скифами“. Вкус ягоды — мелкой, тёмно-синей, почти чёрной — необычайно терпкий, с долгим мускатным послевкусием. Старожилы рассказывают, что из него гнали чачу, которая „лечила все болезни и прогоняла тоску“. Требуется дальнейшее исследование».

Виталий тогда сделал эту запись со слов старого пастуха, который торговал на базаре в Апшеронске. Дед был уже совсем древний, с жёлтыми от никотина усами и руками в глубоких трещинах. Он долго смотрел на студента, который задавал какие-то странные вопросы про старые сорта, а потом сказал: «Ты, парень, поезжай в Виноградную Балку. Там ещё корни есть. Настоящие. Греческие. Только дороги туда нет, и людей нет. А корни — есть». Виталий тогда не поехал. Побоялся, что не успеет к сессии. Или просто не поверил. Сейчас он думал об этом и чувствовал глухую досаду — потерянные десять лет. Где сейчас этот дед, вдруг подумал он, — наверное уже умер..

Автобус до Апшеронска шёл три часа. Дорога петляла между холмами, поросшими акацией и диким виноградом. Виталий смотрел в окно, и постепенно равнина уступала место предгорьям. Воздух за окном становился чище, прозрачнее, и в нём уже явственно чувствовалась полынь.

В Апшеронске он сошёл на автостанции — маленькой, запылённой, с одним кассовым окошком и несколькими лавками, на которых сидели такие же, как он, — люди, едущие дальше, в сёла и хутора, которых нет на картах навигаторов.

Он не стал задерживаться в городе. Перекусил в вокзальном кафе — кофе и два пирожка с картошкой, — потом вышел на площадь перед автостанцией. До Апшеронска он уже добрался, но дальше — только попутки или пешком. Автобус до Горного, говорят, ходит раз в день, и тот уже ушёл утром.

Он осмотрелся. На другой стороне улицы, у магазина «Продукты», стояли несколько машин — «Нива», старенький УАЗ, пара «Жигулей». Рядом с ними курили мужики.

Виталий перешёл дорогу, подошёл к самому старшему — мужчине лет пятидесяти в выцветшей кепке и замасленной куртке.

— Здравствуйте. Мне нужно в Виноградную Балку. Не подбросите?

Мужик снял кепку, почесал затылок, внимательно оглядел Виталия — рюкзак, немодная одежда, небритость, спокойные глаза.

— В Балку? — переспросил он. — Там же никого нет. Зачем тебе?

— Виноград смотреть.

Мужик усмехнулся, показав щербатые зубы:

— Виноград? Там одни дички. Неурожайные. Давно за ними никто не ходит.

— Я знаю. Довезете? Я заплачу.

Мужик прищурился, видимо, оценивая — то ли дурак городской, то ли с приветом. Потом кивнул:

— Пятьсот рублей. До Горного. Дальше — сам.

— Поехали.

Машина оказалась «Нивой» — грязной, пахнущей соляркой и старой кожей. Виталий забрался на заднее сиденье, пристроил рюкзак рядом. Мужик сел за руль, завёл — двигатель чихнул, зарычал, но завёлся.

— Ты хоть знаешь, куда едешь? — спросил он, выруливая на грунтовку.

— Знаю.

— Ну, смотри. Дорога там — никакая. Дальше Горного моя «Нива» не пройдёт. А там ещё километров двенадцать, не меньше. И всё — пешком.

Виталий кивнул, не отвечая. Ехали молча. Дорога пошла вверх, петляя между холмами, покрытыми редким кустарником и высокой, выгоревшей на солнце травой. Запах полыни стал сильнее, к нему примешивался горьковатый аромат чабреца.

Примерно через час они въехали в Горное — десяток домов вдоль единственной улицы, колодец, заросший бурьяном, и магазин с облупившейся вывеской «Товары». Виталий расплатился, вышел из машины.

— Слушай, — сказал мужик, уже готовясь развернуться, — там, в Балке, хаты стоят, но они ветхие. Ночуешь — смотри, чтобы крыша не рухнула. И воду проверь — колодец, говорят, есть, но кто его чистил — неизвестно. И осторожнее. Там кабаны бродят.

— Спасибо, — сказал Виталий. — Учту.

Мужик уехал, оставив его одного посреди деревенской улицы. Было около трёх часов дня, солнце стояло в зените и пекло нещадно. Виталий снял куртку, закинул в рюкзак, надел кепку. Достал телефон — навигатор показывал, что до Виноградной Балки 11,7 километра. Пешком — часа три, если идти хорошим темпом.

Он пошёл.

Дорога была — или, скорее, то, что от неё осталось — разбитой грунтовкой, уходящей в холмы. Колея от колёс давно заросла травой, местами дорогу перегораживали упавшие ветки. Виталий шёл быстро, чувствуя, как рюкзак привычно тянет плечи, а ноги сами находят твёрдую землю среди кочек и рытвин.

Через час он остановился на привал. Сел на большой камень у дороги, достал флягу с водой. Пейзаж вокруг был почти инопланетным — холмы, поросшие редким кустарником, вдали — тёмная полоса леса, небо — высокое, синее, без единого облака. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался физическим. Ни машин, ни голосов, ни даже птиц — только ветер шевелил сухую траву.

Он закрыл глаза и вдруг почувствовал — остро, отчётливо, почти болезненно — что находится именно там, где должен быть. Не как беглец, не как неудачник, спрятавшийся от кредитов и коллекторов, а как тот, кто наконец-то пришёл. Будто его вела не случайная заметка в студенческом дневнике, а что-то более древнее — может быть, сам «Греческий скиф», тот самый, что две с лишним тысячи лет назад приплыл с эллинскими колонистами и пустил корни в этой земле.

Он усмехнулся своей пафосной мысли, встал и пошёл дальше.

Виноградная Балка открылась ему внезапно. Он поднялся на очередной холм — и увидел её внизу, в небольшой ложбине, окружённой пологими склонами. Дома стояли хаотично, вразброс, многие — с провалившимися крышами, с заколоченными окнами, с заборами, которые давно уже не держали никого, кроме дикого винограда. Виноград душил всё — заборы, стены, крыши, торчащие трубы. Он рос повсюду, образуя зелёные водопады, спускающиеся по склонам к низине.

Солнце клонилось к закату, и весь этот заброшенный мир был залит оранжевым светом, в котором тени домов казались длинными, а виноградные листья — золотыми.

Виталий медленно пошёл вниз. Тишина здесь была ещё плотнее, чем на дороге. Ни собак, ни петухов, ни голосов. Только ветер, шуршащий виноградными листьями, и где-то далеко — крик птицы.

Он прошёл мимо нескольких домов — все заперты, заколочены, заброшены. У одного из них забор рухнул, и дикий виноград заполз прямо на крыльцо, закрывая дверь плотной зелёной стеной. В другом — провалилась крыша, и сквозь дыру было видно небо. Третьи стояли ещё крепкими, с целыми стёклами, но пустыми, как скорлупа.

У старого пруда, наполовину заросшего ряской, он нашёл то, что искал. Крайняя хата, чуть поодаль от других, стояла на небольшом пригорке. Крыша — шиферная, местами пробитая, но в общем целая. Крыльцо покосилось, но не сгнило. Дверь — деревянная, тяжёлая — была прикрыта, но не заперта.

Он толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом. Внутри пахло сыростью, мышами, старым деревом и — чуть сладковато, терпко — тем самым запахом, который он помнил с детства. Запахом старого вина, въевшегося в стены.

Виталий шагнул через порог.

И понял, что вернулся. Не в этот дом, конечно, — в доме он был впервые. Но в свою жизнь. Ту самую, которую потерял где-то между кредитами и стопкой тетрадей по истории Древнего мира.

Он скинул рюкзак, достал фонарик, прошёлся по комнатам. Две небольшие комнаты, кухня с русской печью, сени. Печь была разрушена, из трубы сыпалась сажа. Полы местами прогнили. Но стены — бревенчатые, толстые — стояли крепко. И потолок, кажется, не грозился рухнуть сегодня ночью.

Виталий вернулся в первую комнату, постелил на полу спальник, положил рюкзак в изголовье. Достал черенки, проверил — влажная ткань ещё не высохла. Хорошо.

Он вышел на крыльцо. Солнце уже почти село, склоны холмов горели багрянцем. Дикий виноград, обвивающий заборы, казался чёрным в сумерках. Где-то в темноте ухнула сова, и этот звук был таким естественным, таким правильным после московского шума, что Виталий улыбнулся.

Он достал телефон, вынул сим-карту, сунул её в карман. Нажал кнопку включения, ввёл пароль. Навигатор показывал маленькую точку посреди ничего. «Краснодарский край, Апшеронский район, урочище Виноградная Балка».

Он выключил телефон, убрал его в рюкзак.

Завтра начнётся новая жизнь. А сегодня — просто ночь. Первая ночь на свободе.

Виталий вернулся в дом, забрался в спальник, подтянул его до подбородка. Спать было страшновато — каждый шорох казался шагом, каждый скрип — голосом. Но это был хороший страх. Живой. Не тот, что давил в груди, когда звонили коллекторы, а настоящий, человеческий.

Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, как в детстве.

И ему снилось, что он идёт по винограднику, а между лоз — старик в белой рубахе, с живыми, смеющимися глазами. Дядя Вано. Он протягивает гранёный стакан, полный прозрачной, чуть мутноватой жидкости, и говорит: «Ну что, племянник, начинаем?»

Глава 4. Дом, который пахнет полынью

Первый луч солнца пробился сквозь щель в ставне и упал прямо на лицо. Виталий открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Над ним — тёмные доски потолка, в углу — паутина, в воздухе — запах сырого дерева, мышиного помёта и ещё чего-то сладковато-терпкого, что он уже начал узнавать.

Виноградная Балка.

Он сел в спальнике, потянулся — спина затекла, все тело ныло после вчерашнего перехода. В доме было холодно, несмотря на то, что за окном уже вставало солнце. Толстые бревенчатые стены держали ночную прохладу, и воздух казался влажным, почти погребным.

Виталий выбрался из спальника, натянул кофту, вышел на крыльцо. Рассвет в предгорьях был не таким, как в городе. Не серо-розовым, туманным, а чистым, золотистым, с длинными тенями, которые тянулись от каждого камня и каждого куста. Небо над холмами горело оранжевым, и в этом свете Виноградная Балка казалась не заброшенной деревней, а спящей страной из детской сказки — заколдованной, ожидающей, когда её разбудят.

Он спустился с крыльца, прошёлся по двору. Трава здесь была по пояс, а местами — по грудь. Крапива, лопухи, какой-то высокий бурьян, и повсюду — виноград. Дикий, неухоженный, он лез отовсюду: из-под забора, из-под крыльца, из разбитых окон соседнего дома. Лозы были толстыми, в палец толщиной, а у оснований — и вовсе в руку. Они обвивали всё, что попадалось на пути, создавая зелёные арки и тоннели, в которых пряталась утренняя прохлада.

Виталий подошёл к одному из кустов, растущему прямо у стены. Пригляделся. Листья — пятилопастные, с глубокими вырезами, снизу — светлые, опушённые. Грозди — мелкие, ещё зелёные, но уже плотные. Он осторожно сорвал лист, растёр между пальцами, понюхал. Запах был резкий, травянистый, но в нём чувствовалось что-то знакомое — то самое, что помнил с детства, когда дядя Вано водил его по винограднику и учил определять сорта по листу.

«Греческий скиф», — подумал он. — Или то, что от него осталось.

Он вернулся в дом, чтобы начать осмотр. Вчера, в сумерках, он видел только общую картину: две комнаты, кухня, сени. Теперь, при дневном свете, можно было рассмотреть детали.

Первая комната, где он ночевал, была самой большой. Пол — из широких досок, местами прогнивших, местами — ещё крепких. Стены — бревенчатые, тёмные от времени, с глубокими трещинами между венцами. В углу — старый буфет, пустой, с выдвинутым ящиком. На стене — гвоздь, на котором когда-то висело что-то тяжёлое. На подоконнике — окаменевшая муха и засохший цветок герани в горшке.

Вторая комната была меньше, без окон, похожая на чулан. Там стояли какие-то ящики, старый матрас, свёрнутый рулоном, и груда тряпья. Пахло там сильнее, чем в первой, — мышами, сыростью и чем-то металлическим.

Кухня была сердцем дома. Русская печь занимала почти половину пространства — массивная, беленая когда-то, но теперь серо-жёлтая, с осыпавшейся штукатуркой. Устье печи было завалено битым кирпичом, из трубы сыпалась сажа, и на полу вокруг лежали чёрные хлопья. Рядом с печью — чугунная плита, заржавленная, но целая. Над ней — шесток, где когда-то стояли горшки. Виталий заглянул в подпечек — там было темно и сыро, пахло землёй и плесенью. В углу кухни, над дверью, висел старый электросчётчик с круглым диском. Виталий крутанул его пальцем — диск дёрнулся, замер. Проводка — алюминиевая, в потрескавшейся изоляции, кое-где скрученная синей изолентой. Лампочки в люстрах не было, но сам факт, что в деревню когда-то провели свет, внушал надежду. «Включать пока не буду, — решил он. — Мало ли замкнёт. Потом проверю».

Сени отделяли дом от улицы — небольшой тамбур, где когда-то хранили дрова и сбрую. Сейчас там валялись обломки досок, ржавая лопата и старый, проржавевший насквозь бидон.

Виталий обошёл дом снаружи. Стены — из толстого бревна, местами подгнившего снизу, но в целом — крепкие. Крыша — шиферная, с несколькими провалами, но основной скат держался. Крыльцо покосилось, но если подпереть — выдержит. За домом — небольшой огород, заросший бурьяном, и сарай, у которого рухнула крыша.

И повсюду — виноград. Он лез из земли, из стен, из-под фундамента. Он обвивал забор, полз по земле к колодцу, карабкался на крышу сарая. Казалось, деревня не умерла — её просто задушили эти зелёные щупальца, как питон душит свою жертву.

Колодец был во дворе, недалеко от крыльца. Виталий подошёл к нему с замиранием сердца. Сруб — из дуба, почерневшего от времени, но ещё крепкого. Крышка — из двух половинок, сбитых из досок, заросла мхом. Он поддел её лопатой, которую нашёл в сенях, и откинул в сторону.

Из колодца пахнуло сыростью, холодом и чем-то гнилостным. Он заглянул внутрь — темно, хоть глаз выколи. Схватил камень, бросил. Через секунду раздался глухой всплеск — вода была. Глубоко, метра четыре, но была.

— С водой, кажется, порядок, надеюсь — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, и ему стало немного не по себе от того, как странно он звучит в этой тишине.

Он вернулся в дом за фонариком, потом долго шарил лучом по стенам колодца, пытаясь оценить состояние. Брёвна сруба казались целыми, но на поверхности воды плавал какой-то мусор — листья, ветки, дохлая мышь. Воду нужно было чистить, а колодец — прочищать. Но это потом. Сейчас главное — вода есть, и это уже хорошо.

Следующие несколько часов он провёл в разведке. Деревня была не такой уж большой — три десятка домов, разбросанных по склону, и ещё несколько — в низине, у пересохшего ручья. Почти все они были в плачевном состоянии: провалившиеся крыши, выбитые окна, заросшие дворы. Но некоторые — как та, что он выбрал, — выглядели ещё пригодными для жизни. Видимо, их использовали как летние дачи до тех пор, пока последние жители не уехали окончательно.

На краю деревни, ближе к холмам, он нашёл то, что искал. Виноградник.

Террасы, вырубленные в склоне, спускались к речке. Когда-то здесь ровными рядами тянулись лозы, теперь же всё заросло диким кустарником и молодыми деревьями. Но сквозь эту зелёную стену Виталий видел старые, мощные стволы, в несколько обхватов, которые когда-то были основой виноградника.

Он осторожно спустился по склону, раздвигая ветки, продираясь сквозь крапиву и ежевику. Здесь, внизу, было сыро, темно, и пахло так, как пахнет только дикий лес — грибами, прелой листвой, влажной землёй.

И вдруг он увидел.

Лоза.

Она росла прямо из земли, мощная, тёмная, с корой, покрытой глубокими морщинами. Её ствол был толщиной чуть ли не с ногу, и от него в разные стороны отходили побеги, образуя зонтик, под которым можно было спрятаться от дождя. Листья — крупные, ярко-зелёные, с характерным пятилопастным рисунком. И грозди — маленькие, плотные, уже наливающиеся соком.

Виталий опустился на колени, провёл рукой по коре. Она была шершавой, тёплой от солнца, живой. Он сорвал лист, растёр между пальцами, понюхал. Запах был сильным, терпким, с отчётливыми мускатными нотками.

— Греческий скиф, — прошептал он. — Ты жив.

Сердце забилось быстрее. Он осмотрелся вокруг — таких лоз было несколько, может быть, десяток, разбросанных по склону. Они не были посажены рядами, как на культурном винограднике, а росли хаотично, как в лесу. Это были потомки тех самых кустов, которые когда-то возделывали греки, а потом — купцы, а потом — колхозники, а потом — никто. Они выжили сами, без человека, приспособились, одичали, но сохранили вкус и аромат своих предков.

Виталий сидел на корточках, смотрел на лозу, и ему казалось, что он смотрит вглубь веков. Две с половиной тысячи лет назад эллинские колонисты привезли с собой этот сорт на берега Чёрного моря. Они сажали его, ухаживали, собирали урожай и давили вино в честь своих богов. Потом пришли римляне, потом — византийцы, потом — турки, потом — казаки, потом — русские переселенцы. И всё это время лоза жила. Менялись империи, умирали люди, исчезали деревни, а она продолжала расти, цепляясь корнями за эту землю.

«И если я уйду, — подумал Виталий, — она будет расти дальше. Без меня. Сама по себе. Ей начхать на мои кредиты и стопку тетрадей по истории Древнего мира».

Он усмехнулся этой мысли, встал, отряхнул колени. Решил, что обойдёт все террасы, составит карту лоз, оценит их состояние. Это будет его первым делом. А потом — расчистка, обрезка, прививка черенками, которые он привёз. И, может быть, через год — первый урожай.