Русское Ничто. Две жизни дона Хуана де Агония, рассказанные им самим

Вскоре выяснилось, что слухи о похождениях Вазгена давно уже муссировались в кулуарах истфака МГУ. Последней каплей стало публичное высказывание бывшего друга Вазгена, абхазца, который при всех посоветовал запутавшемуся в своих пристрастиях эстету держаться от него и от его подружки подальше.

На следующий день после вышеупомянутого инцидента с абхазцем я встретил Вазгена возле гардероба учебного корпуса, он был слегка бледен, говорил нечетко и качался. Вазген сообщил мне, что принял целую упаковку димедрола и попросил взять его куртку. Гардеробщица вначале подозрительно посмотрела на меня, поскольку я был уже одет, но, когда я указал ей на прислонившийся к колонне призрак Вазгена, без лишних слов выдала одежду несчастного и я повез его на метро в общежитие. Всю дорогу, к негодованию окружающих, Вазген отчаянно блевал. Когда мы, наконец приехали в общежитие и я открыл нашу комнату, Вазген рухнул на кровать и стал жалобно причитать о своей личной трагедии.

Вскоре он убедился в том, что лекарство не действует, достал из шкафа подтяжки Володи и отправился в душ, чтобы намылить их и повеситься. Сам Володя в это время пил виски в соседней комнате с сыном министра обороны Эфиопии. Напиток был настолько дрянным, что он периодически выходил оттуда с рюмкой и жалобно просил меня выпить вместо него, а я сообщал ему последние известия с суицидального фронта. Когда я поведал о похищении подтяжек, Володя пришел в ярость и стал стучать ногами в запертую дверь душа, требуя, чтобы затворник вышел и возвратил похищенное имущество. Расстроенный таким жестокосердечием, Вазген, наконец, отворил дверь и швырнул подтяжки в лицо Володе, после чего тот удовлетворенно ушел, чтобы пьянствовать дальше с эфиопом. Между тем, Вазген кинулся в нашу комнату и, громко стеная, снова рухнул на свою кровать. Я лежал на своей. Внезапно он вскочил и, отчаянно взвизгнув, забрался на подоконник открытого окна, выставил ножку в пропасть и стал угрожать, что немедленно выпрыгнет с семнадцатого этажа. Мне это жутко надоело и я, не вставая с кровати, кинул в занудливого самоубийцу подушкой, желая ускорить процесс. После чего у него наступил катарсис. Во всяком случае, Вазген отчего-то резко раздумал сводить счеты с жизнью, вернулся к себе на кровать и остаток дня прошел относительно спокойно, если не считать Володи, который периодически появлялся из комнаты эфиопа и, дико вращая глазами, вставал мстительной тенью над кроватью Вазгена и злобно матерился по поводу намыленных подтяжек.

В итоге все закончилось благополучно. Из Еревана прибыл отец Вазгена, которому пришлось выдержать нелицеприятную беседу с представителями армянского землячества. Затем задействовали какого-то именитого психотерапевта, который закодировал Вазгена от его странных пристрастий, в результате чего тот однажды явился в нашу комнату и горделиво заявил о своем возвращении к обычной жизни. Вскоре он женился на московской и сегодня служит искусствоведом в одном из столичных музеев, проводя отчаянную борьбу с церковью на предмет передачи религиозных ценностей в музейное хранение. И это все о нем.

***

Гуляя вместе с моим приятелем, вечно нелепо одетым в какую-то зеленую подростковую куртку Алексеем Д. в окрестностях Великого Новгорода, мы вышли на оставленную кем-то поляну, где живописно открывался вид на пепелище от сгоревшего костра и на кучи отбросов. «Вот это напоминает мне наше поколение, лично нас, нашу жизнь – сказал он, показывая на отбросы. «Да нет, мы, скорее, сгоревшее», – ответил я.

Мы приехали на археологические раскопки в Великий Новгород, когда криминальная ситуация в этом городе напоминала фавелы Сан-Паулу. С семи утра помятые личности приходили похмеляться в кафе, а в продовольственных магазинах кассирши ставили ящики с водкой прямо у своих касс и торговали ею до одиннадцати часов вечера. По всему городу постоянно курсировали милицейские патрули и шныряли шайки подростков, которые каждую ночь пытались проникнуть в здание школы, где ночевали наши девушки. Поэтому их приходилось охранять. В конце концов, когда наш дежурный отлучился выпить пива, злоумышленники проникли в класс через форточку, порылись в сумках и вытащили все, что нашли интересным – в основном, музыкальные кассеты с записями группы «Pink Floyd». На место происшествия приехал следователь – кореец по фамилии Пак и зафиксировал отпечатки ног с подоконника. Как ни странно, похитителей впоследствии обнаружили – когда они пытались продать украденное на местном вещевом рынке. Это оказались школьники из той самой школы, в которой мы жили в период раскопок. Пострадавшим от их действий пришлось потом еще раз приехать в Великий Новгород, чтобы присутствовать на суде.

Мы питались в обычном городском кафе, куда, поскольку это происходило во времена мясного дефицита, наше начальство предусмотрительно завезло закупленное в Москве мясо. Поэтому мясные котлеты выдавали только нам, а местные жители были вынуждены довольствоваться гречкой с жаренной яичницей. Это привело к возмущению аборигенов и в кафе побили витрины. Напуганная администрация отказалась нас кормить и мы были вынуждены до конца археологической практики питаться где придется.

Утро в нашей комнате начиналось одинаково – звенела мелочь, которую страждущие собирали на опохмелку. Что касается меня, то мы с Алексеем Д. почти каждый вечер, сопровождаемые завистливыми взглядами однокурсников, отправлялись в более или менее приличное кафе, где неторопливо потягивали через трубочки коктейль под названием «Жар – Птица». Посетили и расположенный в кремле ресторан «Детинец», где отведали мясо, приготовленное в горшочках. Сходили и в сауну.

Работая на раскопках, я случайно наступил на стекло и порезал ногу. Начальник раскопок прислал ко мне симпатичную, но очень глупую студентку-москвичку, которая выполняла у нас роль санитарки. Естественно, я пришел от ее появления в неописуемый ужас и, лежа на кровати, настолько отчаянно прятал свои грязные ступни под одеяло, что она, устав меня уговаривать, ушла, так и не оказав мне помощь. Мой страх никуда не исчез. Постепенно девушки с нашего курса пришли к заключению, что я слегка не в своем уме и стали смотреть на меня, как на пустое место. Заметив меня где-нибудь в городе, стоящим в очереди в пирожковую, они, ни слова не говоря, просто становились впереди меня. И продолжали беседовать между собой, не обращая на мое присутствие никакого внимания. Я, в свою очередь, отчаянно страдал, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Такая странная ситуация вызывала недоумение других любителей пирожков, добросовестно стоявших в очереди.

– Девочки, как вам не стыдно, – выговаривала какая-нибудь женщина, – парень стесняется вам сделать замечание, а вы лезете впереди него без очереди!

Я продолжал молчать, создавая у окружающих стойкое впечатление, что я действительно впервые вижу подошедших. А девушки, тихонько посовещавшись между собой, уходили прочь от греха подальше – искать другое место, где можно перекусить. Меня на прощание они, разумеется, не удостаивали ни словом, ни взглядом.

***

После археологических раскопок мы вернулись в Москву. Светило яркое осеннее солнце, природа ликовала. Алексей Д. и Витя Бебель – категоричный паренек небольшого роста, родом с Западной Украины – предложили мне поехать куда-нибудь отдохнуть. Мы встретились на «большом сачке» – в большом вестибюле первого гуманитарного корпуса. Это было место встречи студентов, игнорировавших занятия.

– Устроим праздник, – сказал немногословный Бебель.

В это время в Москве иногда продавали зарубежные сигареты. У меня была пачка финского «Мальборо» и, выйдя из метро, я угостил сигаретами Виктора и Алексея. Свою сигарету, прежде чем ее закурить, я тщательно смял пальцами.

– Зачем издеваешься над сигаретой? – недовольно заметил Бебель.

Неторопливо гуляя по центру, мы увидели на Калининском проспекте группу людей, наблюдавших за игрой приехавших с Кавказа наперсточников. Удивило, что напёрстки были очень большие, похожие на металлические стаканы, и шарик, соответственно, тоже был демонстративно большим. Наверное, в расчёте на особо тупых зевак. И они не заставили себя ждать – какой-то подросток в очках, плача, стал кричать, чтобы ему вернули его деньги. Носатый абрек моментально отреагировал и ударил ребёнка по лицу. После чего мальчишку утащил его старший брат, или просто приятель, а толпа москвичей увлечённо продолжала следить за захватывающим зрелищем.

Мы приехали в кинотеатр «Иллюзион», где в те, не баловавшие зрителей разнообразием кинопродукции времена, нередко показывали европейскую киноклассику. Но в этот раз нам не повезло – в кинотеатре шел фильм Шукшина «Калина красная».

– Все равно сходим, – вынес свой приговор Бебель.

Мы с большим удовольствием посмотрели еще раз русский фильм русского режиссера и вышли на свет Божий, все еще находясь под впечатлением от увиденного.

– Докажем, что есть в жизни праздник. Устроим его, – словами героя фильма Егора Прокудина постановил Бебель.

Мы взяли в магазине бутылку «Рислинга» и распили ее в ближайшем кафе, закусывая шашлыком. После второго тоста все явственно ощутили, что все-таки «есть в этой жизни праздник». Когда мы закончили и вышли из кафе, всем стало совсем хорошо, Что касается меня, с моей расстроенной координацией движений, то мои ноги стали предательски подкашиваться. В это время, желая красиво закончить праздник, Бебель предложил добраться до университета по Москве – реке на катере.

Мы пришли на пристань, купили билет и подошли к трапу, соединявшему катер с причалом. Здесь проверял билеты молодой матрос. Увидев, что я раскачиваюсь, как ветка дерева в ветреную погоду, он категорически заявил:

– Этого не пущу, он нам весь салон заблюет!

Произошла короткая перепалка между моими товарищами и матросом. Я молчал, от жуткого унижения во рту у меня пересохло и уши горели от стыда, но Бебель что-то негромко сказал матросу, после чего тот, злобно ворча, все-таки меня пропустил. Я стал спускаться на катер, но оступился и полетел с лестницы. Матрос и остальные присутствующие захохотали…

Потом мы в сидели пассажирском салоне катера и обсуждали происшедшее.

– Этому придурку нужно было пятак начистить, – злобно заявил Бебель. С соседнего сиденья какой-то парень повернулся к нему и что-то так же злобно спросил. Они некоторое время ругались. Мы с Алексеем Д. ничего не понимали.

– Он тоже из команды, – закончив перебранку, пояснил нам Бебель. – Угрожает вызвать по рации милицию, чтобы нас повязали прямо на пристани. Поэтому лучше сидеть тихо.

Остаток плавания мы действительно просидели молча. На университетской пристани милиции не было. Мы сошли на берег и так же молча направились в общежитие. Прощаясь с нами возле лифта, Бебель неуверенно и задумчиво сказал:

– Нет, я все равно думаю, что все-таки есть в жизни праздник…

***

Несколько ночей напролет мы с Алексеем Д. готовились к сдаче экзамена по истории стран Азии и Африки в средние века. В соседней комнате одиноко спал Юра Пухляев.

Большую часть времени он проводил, лежа на своей кровати, выставив на всеобщее обозрение грудастый торс. При этом часто курил. Однажды пепел его сигареты поджог набитый ватой матрас, который стал тлеть и дымиться. Пухляев, недолго думая, залил очаг возгорания водою из чайника, перевернул матрас, лег ан него и невозмутимо продолжал курить. Внезапно он прервал разговор и как будто начал к чему прислушиваться. Его одутловатая физиономия приняла вопросительное выражение. Затем он вскрикнул и резко вскочил. Сзади у него повалил едкий дым. Оказывается, не до конца погашенный огонь прожег матрас насквозь и уязвил своего владельца с тыла.

Как-то уже под утро, когда осенившая нас тень призраков средневековой Индонезии стала сгущаться, мое сознание начали теснить ужасные видения. Мне казалось, что я потерпел кораблекрушение, что погибаю от жажды на острове Сулавеси, что неодолимое течение все дальше уносит меня в неведомое море мрака. Я разразился демоническим хохотом.

– Все, хватит, – решительно заявил Алексей. – Нужно как-нибудь отвлечься. А то мы здесь совсем с ума сойдем.

Посовещавшись, мы взяли в туалете прокачку для унитаза под звучным названием «вантуз» и стали подкрадываться к заранее намеченной жертве. Делали мы это очень громко, смеясь и переговариваясь между собой. Открыв дверь, так что в темную комнату проникла полоска света, мы некоторое время рассматривали спящего. Затем кинули в него вантуз и бросились бежать. Тухляев неожиданно резво вскочил и, схватив вантуз, устремился в погоню. Мы выбежали в коридор и стали бегать вокруг лифтов. Наконец, он выдохся и, размахивая вантузом стал дико кричать:

– Что это?!

– Это вантуз, – пояснил я. В ответ инструмент полетел мне в голову, но я успел уклониться. Тухляев, мерзко ругаясь, отправился дальше спать, а мы вернулись в комнату к нашим занятиям.

Следующей ночью мы вновь решили развлечься. В качестве орудия опыта избрали на этот раз обычную банку, в которую натолкали вату, извлеченную из матраса. Затем эту вату подожгли. Я как-то читал у Джека Лондона, что когда он, будучи бродягой, угодил ненадолго в американскую тюрьму, заключенные в той тюрьме таким способом хранили и передавали друг другу огонь, чтобы можно было прикуривать. Это устройство они называли «трут». Обо всем этом я рассказал Алексею, после чего, морщась и затыкая нос от едкого, вонючего дыма, мы снова прокрались к комнате Пухляева и, приоткрыв дверь, поставили на пол банку, после чего вернулись к себе. Некоторое время все было тихо. Внезапно, в коридоре раздался шум шагов, дверь распахнулась, и на пороге появился бешено вращающий выпученными глазами Пухляев. Над головой он поднял злополучную банку.

– Что это?! – закричал он.

– Это трут, – все так же невозмутимо пояснил я. Пухляев некоторое время постоял, переваривая информацию, затем, ничего не сказав, вышвырнул банку в открытое окно и возвратился к себе.

Так мы по мере сил пополняли его лексикон. Однако наш труд не пошел Пухляеву на пользу, его интеллектуальное развитие продвигалось с черепашьей скоростью. Каждое утро он подходил к окну, выставляя напоказ свое рыхлое, женоподобное тело, кокетливо отставлял ножку и произносил, озирая окрестности:

– Майский день – именины сердца…

Если сидя у себя в комнате, студенты слышали из туалета характерный звук выкручиваемой лампы – можно было не ходить к гадалке, чтобы узнать, кто это пакостничает. Когда его ловили с поличным, Пухляев сползал на пол и, сидя на корточках, выставлял перед собой руки, защищаясь от ожидаемых оплеух и затрещин. Однако до этого дело, как правило, не доходило – всем было противно. Когда после очередной неудачной попытки похищения лампочки ему напоминали об этом инциденте, Пухляев визгливо кричал:

– Не напоминайте мне о лампочках!

Однажды Пухляев возвращался в общежитие с какой-то пьянки в троллейбусе и совершил, по его выражению, «утробный хихик», испачкав полушубок соседнего пассажира. За это он натурально получил в глаз и пришел к себе в комнату, пугая всех встречных экзотическим видом. Немного пошумев, незадачливый выпивоха лег спать. Войдя к нему ночью, Алексей Д. сразу ощутил специфический запах. Включив свет, обнаружил, что Юра Пухляев, свесив огромные сиськи, трубно храпит, нет, скорее хрипит, а из его рта через всю постель на пол тянется рыжая лужа. Вскоре в комнату началось паломничество: весь этаж желал посмотреть на «утробный хихик»…

Наутро мы с Алексеем Д. сдавали экзамен по истории стран Азии и Африки. Войдя в аудиторию, мы сели за последний стол и начали списывать. При этом нервничали, мешали друг другу, и шумно переругиваясь, раскачивали стол, так что преподавательница была вынуждена сделать нам замечание. Наконец, я сел отвечать и благополучно получил четверку. За мной отвечал Алексей, который, вдохновленный моим примером, бойко изложил необходимый материал. Но здесь, как говорится, нашла коса на камень… Преподавательница, возмущенная нашим непристойным поведением, обрушила гнев на его несчастную голову. Прервав на полуслове его ответ, она стала задавать заведомо сложные дополнительные вопросы. Спустя какое-то время мой приятель, потный от напряжения, вышел в коридор и сообщил, что получил тройку.

Я вспомнил наши бессонные ночи, проведенные за чтением учебника и меня переполнила волна черного гнева. Не понимая, что делаю, я распахнул дверь и ворвался в аудиторию.

– Сука! – завизжал я, брызгая слюной, – Сука! Подлая, грязная б…!

Изумленная преподавательница выкатила на меня глаза, ее челюсть отвисла. Подозреваю, что с ней в жизни еще никто так не разговаривал… Я поорал еще немного и выскочил вон, оглушительно хлопнув дверью.

Вопреки всеобщим ожиданиям, эта история почти не имела для меня последствий. Меня вызвали на воспитательную комиссию и долго воспитывали, однако этим все ограничилось. Очевидно, была принята во внимание моя болезнь. После этого случая я приобрел среди студентов некоторую известность – если не сказать, популярность. Что касается специалистки по Востоку, то, после описанного выше, она, завидев меня в коридоре университета, нервно взбрыкивала обширным крупом и галопом уносилась прочь.

Вернувшись после происшедшего скандала в общежитие, мы застали очень печального Юру Пухляева за развешиванием постиранной одежды и простыней. Он сокрушенно расспрашивал о подробностях вчерашнего «утробного хихика», но нам было не до этого. Я с тоскою думал о возможном отчислении из университета.

После той роковой ночи Юра Пухляев, как принято говорить в таких случаях, взялся за ум: перестал сильно пить, начал исправно посещать занятия, завел полезные знакомства среди москвичей. И хотя по окончании университета ему пришлось несколько лет отработать в провинции, впоследствии он вернулся в столицу и сегодня служит главным редактором верноподданнического журнала «Отчизна». То есть, стал вполне благополучным россиянином. и это все о нем.

***

На нашем курсе восстановился отслуживший в армии Сергей Нолик. Два года назад он был отчислен из университета, после того как организовал свои собственные поминки. Дело было так: однажды Нолик испытывал, как обычно, настоятельную потребность в алкоголе. Проснувшись поутру и обнаружив, что вся наличность благополучно истрачена, он шаркающей походкой отправился в соседнюю комнату. Там пировал его сосед Сережа Тузов – он сделал несколько бутербродов с сыром и выставил на стол флакон тройного одеколона, а также стакан воды – чтобы не сблевать. Увидев эту картину, Нолик поспешно вышел, едва сдержав рвотные позывы. Постояв в глубоком раздумье в коридоре, он, держась за стены, направился в комнату к своей подружке. И там у них созрел план.

С серьезным видом подружка Нолика обошла студенческую общественность, рассказывая, что Нолик умер и необходимо его помянуть. Почти все по такому случаю поделились денежными средствами, с помощью которых была достигнута цель – был закуплен необходимый алкоголь. В комнату Нолика началось паломничество. Хозяин встречал безутешных приятелей, лежа с закрытыми глазами на кровати, при этом в руке он держал горящую свечку. Все сокрушались и вспоминали заслуги покойного. Естественно, выпивали. Время от времени «умерший» хитро подмигивал и в рот ему лили вино. В итоге присутствующие, включая самого виновника торжества, напились до неадекватного состояния. Свеча выпала из ослабевших пальцев «умершего», загорелся толстый ватный матрас. Началась паника, гости метались по комнате с пылающим матрасом и не знали, что делать. Наконец догадались выкинуть матрас в окно. В итоге прибыл оперотряд и арестовал всех присутствовавших. Основная масса участником пьянки отделалась легким испугом, однако организатора решили наказать по всей строгости и отчислили из университета. Почти сразу же после этого его призвали на службу в армию.

Служил Нолик в городе Балашов Саратовской области, в стройбате. Там кто-то из не обремененных интеллектом сослуживцев пробил ему голову молотком, однако Нолик благополучно выжил и даже нисколько не утратил жизнерадостности.

Восстановившись в университете, Нолик восстановил и свои отношения с прежней подружкой. Изголодавшись в армии, он постоянно с ней уединялся. Коварные соседи сладкой парочки, увидев это, включали в самый ответственный момент проигрыватель с песней группы «Земляне» под названием «Земля в иллюминаторе», которую страстный любовник отчего-то ненавидел всеми фибрами своей души. После первых же аккордов несчастный в голом виде, не удосужившись даже прикрыться полотенцем, выскакивал в коридор и начинал отчаянно ругаться.

Помимо регулярных занятий сексом, Нолик затеял коллекционировать всевозможные таблички, безжалостно срывая их со стен в присутственных местах. На дверь туалета он приколотил табличку, собственноручно украденную из пивного бара «Коралл». На ней было написано: «Вход в зал прекращается в 20 часов».

Его книжные полки с произведениями классиков марксизма – ленинизма украшала обильная, заботливо собранная по всему общежитию паутина. Выпив водки, Нолик приходил в лирическое настроение и включал на своем дешевом проигрывателе пластинку с речами Л.И.Брежнева, произнесенными на съезде комсомола. При этом слушал речи на скорости 78 оборотов в минуту, так что бормотание престарелого вождя напоминало писк мультипликационного героя – и грустил. Иногда по его щеке скатывалась скупая слеза…

Вот с этим Ноликом судьба нас однажды забросила на овощную базу, где мы перебирали картошку. Естественно, вечно голодные студенты, после работы выносили некоторое количество картошки себе на прокорм, и охрана базы в лице сидевшего в домике на входе милиционера смотрела на это сквозь пальцы. Предварительно все запаслись небольшими по размеру, но вместительными рюкзаками и мешками. Все, кроме нас с Ноликом.

Чтобы вынести картошку, Нолик пожертвовал своей курткой, куда мы высыпали целый мешок. Поскольку Нолик внес таким образом свой посильный вклад в предприятие, нести картошку довелось мне. Я шел последним, сгорбившись под тяжестью ноши и не обратить на меня внимание было невозможно.

Милиционер, скучным взглядом провожавший покидающих овощную базу студентов, при виде меня заметно оживился.

– Стой! – рявкнул он. – Покажи, что несешь.

Я с облегчением бросил на землю свой груз, и по асфальту весело посыпалась картошка. Я увидел, как мои товарищи, воровато оглянувшись, убедились, что я попал в беду, и ускорили свой шаг по направлению к ближайшей станции электрички.

– Собирай и неси в дом, – приказал милиционер. Я послушался.

Но едва я оказался наедине с ним в домике, меня прорвало. Я стал возмущенно, постоянно срываясь на визг, кричать, что я – голодный студент, что другие тоже выносят, но их никто не хватает… Вначале страж овощной базы пытался отвечать мне отборным матом и угрозами, но затем замолчал и, исподлобья поглядывая на меня, угрюмо морщился от моих несносных криков.

– Забирай картошку и проваливай, – наконец приказал он.

Пока происходило это разбирательство, ушла последняя электричка. Все уехали – никто из студентов не захотел меня подождать. Я долго пытался остановить какую-нибудь попутную машину, нелепо размахивая руками на безлюдной дороге. Наконец, меня бесплатно подвез водитель бензовоза. Глубокой ночью я вошел в незакрытую комнату Нолика и с грохотом вывалил на пол злополучную картошку.

***

Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень смеялся. Тоска! – вот заветное слово, которое я произносил и вслух и про себя, все чаще и чаще. Слишком емко это слово отражало мою мизантропию и всю мою жизнь…

Читая роман швейцарского писателя Сильвио Блаттера «А тоска все сильней» я постоянно переносил на свою жизнь поступки и размышления героев и с горьким удовлетворением отмечал большое сходство. Тоска…

Хорошо изученные, привычные недуги не кажутся уже ни страшными, ни опасными: притерпевшись к ним, их легче переносить. Вот только к тоске нельзя притерпеться. В ней нет той примеси игры, которая есть в грусти, – настырная, глухая, она знать не знает причуд и фантазий, от нее не увильнешь, с ней не пококетничаешь. Сколько ни рассуждай о ней, как ни расписывай, ее от этого не убудет и не прибудет. Она есть, да и все.

По мере осознания никчемности жизни во мне рос бунт, и черная волна озлобленности теперь накрывала меня все чаще и сильнее. С тоскою я понимал, что поступление в университет не вырвало меня из замкнутого круга одиночества и отчаяния, от которых перестали спасать даже тайные мечты. Но все равно я не оставил грез, хотя они стали более целеустремленными. Бежать! – стучало в моих висках, когда я наблюдал очередную несправедливость. Наивный! Я не знал, что это абсолютно безнадежная затея – попытаться убежать от самого себя…

Меня постоянно останавливала милиция, поэтому я всюду носил с собой паспорт. Убедившись, что я не пьян, милиционеры озадаченно возвращали документ. Один даже сказал: