Русское Ничто. Две жизни дона Хуана де Агония, рассказанные им самим

Русское Ничто

Две жизни дона Хуана де Агония, рассказанные им самим

Вадим Филатов

© Вадим Филатов, 2026

ISBN 978-5-0069-8113-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глухие человека не слыхали,Слепые человека не видали,Немые человека замолчали,Зато все остальные закричали:– Так что ж ты медлишь, русское ничто?!(Юрий Кузнецов)

1999

«…труп в метро, это жутко, но обыденно – все там будем. Поражает недоумение и равнодушие пассажиров. Если в одном конце вагона умирает человек, грязный и обмочившийся, люди отходят на безопасное расстояние, бормоча, как будто оправдываясь: „пьяный, точно пьяный“. Такая вот странная сцена… Зрители на безопасном расстоянии, и умирающий паяц, корчащийся на полу. Смерть, она всегда снимает все покровы… становится нечего терять… и человек, опустившийся до такой мерзости и непотребства – умирать в вагоне метро, всегда расценивается как антисоциальный. Должно умирать дома… или в хосписе, накапливая бляшки в сосудах и меняя холестерин с жиром на деревянные руки и перекошенные рты… Смерть ровняет всех, и зачуханному клерку станет на секунду тошно и очень тоскливо, когда он увидит смерть в метро. Клерки умеют умирать правильно». (Денис Афанасьев «Труп в метро. Полная симфоническая версия»)

МОСКВА, 5 ИЮЛЯ 1999 ГОДА. Пассажиры столичной подземки этим утром стали свидетелями не самого приятного зрелища – прямо на платформе лежал труп молодого мужчины.

Как рассказали очевидцы, спустившись этим утром около шести часов на станцию метро «Первомайская», они заметили скопление зевак и милиционеров, охранявших уже завернутое тело умершего мужчины.

Обстоятельства смерти неизвестного уточняются, однако в пресс-службе московского метрополитена сообщили, что, вернее всего, ему стало плохо, случаев умышленного или случайного падения на пути этим утром зафиксировано не было и движение поездов происходило без задержек.

Тело мужчины, умершего утром на платформе станции метро «Первомайская», не могут убрать в течение всего дня. У сотрудников метрополитена нет права даже куда-то унести труп. Как объяснили в пресс-службе столичной подземки, тело до сих пор не увезено и не может быть убрано. Во-первых, без разрешения прокуратуры его запрещено даже перемещать. Во-вторых, вызванная еще утром, после засвидетельствованного «скорой» факта смерти, бригада ритуальной службы до сих пор не приехала. По словам очевидцев, закрытое тело мужчины лежит на станции с самого утра. Труп посыпали хлоркой, чтобы не вонял. Пассажиры вынуждены его обходить. Рядом с телом дежурят милиционеры.

Он имел бесстыдство умереть. Действительно, в смерти есть что-то неприличное. Разумеется, этот ее аспект приходит на ум в последнюю очередь.

Я – САША ГРАЧ

Ближе к выходу с эскалатора я сделал несколько шагов и скоро оказался на ярко освещённой платформе.

Перед тем как покинуть сцену, шут экспромтом произносит очень злую сатирическую речь, разъясняя, что творец, то есть кукольник, не соблаговолил предназначить даму этой кукле, и пьеса, таким образом, приобретает настоящую нелепость и комизм, делая меланхолического дурака наисмешнейшим персонажем фарса.

Душа прогуливается по окружности жизни, встречая неизменно только саму себя и свою неспособность ответить на зов пустоты. «Я мужчина, ищу женщину, такую же, как и я сам, живущую в двух реальностях, но лишь с той разницей, что здесь она должна быть женщиной, а там мужчиной!» – сказала покончившая с собой в возрасте двадцати одного года писательница. Эти слова я обдумываю, находясь на станции метро «Превомайская», охваченный ощущением абсолютной безнадежности. Я все яснее убеждаюсь в том, что в течение всей своей жизни искал женщину – ничто, женщину – несуществующую. Желание во что бы то ни стало отыскать её давно уже завладело мною, наверно в то мгновение, когда пришёл в себя после того как в десятилетнем возрасте очень неудачно прыгнул в воду бассейна.

А, может быть, удачно? Ведь, если человек лишается головы, он достигает освобождения от себя самого… Итак, я ударился головой, потерял сознание и начал тонуть, меня вытащили и привели в чувство. Но за мгновение до того, как открыть глаза, я увидел вокруг себя ничего и себя в этом ничего. Когда несуществование улыбнулось мне, моё сердце навсегда погибло.

После этого случая я начал испытывать адские головные боли, почти перестал спать по ночам и иногда терял сознание прямо во время школьных уроков. Меня обследовали в больнице, сделали операцию, вырезали опухоль, и вставили в череп металлическую пластинку. У меня нарушилась координация движений, что потом, когда я поступил в Московский университет и стал жить в Москве, постоянно отравляло мне жизнь, поскольку милиция и просто окружающие – все очень часто принимали меня за пьяного. Я чувствовал, что сил для дальнейшего существования остается все меньше и меньше, и поэтому выбрал несуществование. Я знал, что неприязнь к людям и всему человеческому, с геометрической прогрессией увеличивается в моей душе.

Известный борец за права негров Мартин Лютер Кинг вспоминал, что на формирование его убеждений в детском возрасте сильно повлияла разъярённая белая дама, которая несправедливо обвинила его в краже кошелька из её сумочки в супермаркете. У меня в детстве был совершенно аналогичный эпизод, только в роли белой дамы выступала шизофреническая москвичка, а дело происходило в кондитерской на Калининском проспекте. Но лично мне больше запомнился другой cлучай, тоже из детства. Мы с матерью приехали в Москву, где она в библиотеке Ленина писала свою диссертацию по философии и в обеденное время во главе большой очереди стояли с ней у дверей пирожковой, которая находилась возле этой самой библиотеки – ждали, когда она откроется. В середине очереди стоял прилично одетый негр с кольцами на пальцах и в очках в золотой оправе. Наконец, работница пирожковой открыла дверь и мы уже хотели зайти, но тут она увидела негра, оттолкнула мать рукой и, угодливо перед ним изогнувшись, пригласила его зайти первым. Негр радостно оскалился и горделиво прошествовал в дверь. Удивительно, что вокруг не раздались аплодисменты.

Мы развернулись и ушли, как оплёванные. С тех пор я тоже как Мартин Лютер Кинг, только наоборот.

Я признался себе, что больше мне уже ничего не может быть интересно на этой планете, что я устал придумывать, над чем бы мне еще хотелось поэкспериментировать. Я вынужден был признать, что мое параллельное существование в двух имманентных состояниях – иллюзорного бытия и подлинного, настоящего небытия сделало из меня призрака, неспособного ни на что, кроме ярости созерцания, которая поначалу, когда впервые охватила меня, даже радовала, но со временем, сумела мне надоесть. Теперь я лишь мирился с ненавистью, стараясь не трогать её, потому как она давно уже была похожа на воспалившийся аппендикс, одно лишь прикосновение к которому могло привести к его разрыву. Я явственно ощущал запах гноя и слизи, которыми мой аппендикс ознаменует свой разрыв. Я ждал, терял силы, не стараясь их ниоткуда почерпнуть, поскольку давно уже утратил все, даже самые маленькие, способные случайно, без моего ведома затеряться в уголках моей души, крупицы надежды. Надежда умирает первой. Именно поэтому я был убеждён лишь в том, что наступит день, когда я посмотрю в глаза единственному человеку, в чьём несуществовании я бы не сомневался. Той, которую я бы видел – в силу её невидимости; той, в чьих глазах отражалось бы ничего, которое постоянно таилось в моих зрачках. Я жаждал ее появления, я вожделел ее прикосновений, но больше всего мне нужно было, чтобы появился хоть кто-то, кто бы увидел меня таким, каким меня нет, мне нужно было подтверждение моего собственного несуществования. Теперь, я могу признаться, что по сути дела мне было не важно, кто сообщит мне, что меня нет и что именно поэтому аз есмь. Я есть то самое ничего, которое отражается в зеркале, когда в него никто не смотрит.

***

Кто я?

Я давно уже догадывался, что я есть не тот, кто я есть. Момент узнавания стал точкой отсчета моего освобождения.

Мой дедушка был испанским коммунистом, который, после поражения Народного Фронта в Гражданской войне, бежал в Советский Союз, женился на русской женщине и, спустя несколько лет, был расстрелян. Может быть, в связи со своим испанским происхождением, а не только из-за полученной травмы и перенесенной операции, я постоянно ощущал свою инаковость, абсолютное одиночество, вызванное категорической непохожестью на окружающих. «Чтобы знал я, что всё безвозвратно, недотрога моя и утрата, не дари мне на память пустыню – всё и так пустотою разъято. Горе мне и тебе и ветрам, ибо нет и не будет возврата…» Так писал испанский поэт Лорка. Еще в детстве, к удивлению окружающих, я принялся самостоятельно учить испанский язык, чтобы читать поэзию Лорки в оригинале. Мой город, дома, поднимавшиеся амфитеатром в горы, кварталы городских нищих живо напоминали мне хижины цыган в Гранаде – недоставало только красных черепичных крыш.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, мы находились с матерью в Москве и там, в книжном магазине на Кузнецком Мосту, я присмотрел себе пару школьных учебников испанского языка, но купить не решился. Затем случилось так, что наш авиарейс домой отложили, и тогда мать взяла в Домодедово такси. Не считаясь с расходами, мы съездили обратно на Кузнецкий Мост, купили испанские учебники и вернулись обратно, успев к посадке на рейс.

Я, как герой Саши Соколова из «Тревожной куколки», вместо того, чтобы родиться в Буэнос-Айресе, носить гордое имя Алехандро и говорить по-испански, вынужден был родиться в России с именем Александр, нелепой фамилией Грач и необходимостью ежедневно изъясняться на варварском северном наречии. Оказался неизвестно кем, кем угодно, а именно – самим собой. Отсюда, видимо, все мои беды.

***

Pankratus, бедный Pankratus. Ты был слишком развитой фигурой в нашей странной военной стране. Бродяжничая по всей России, ты пристрастился к чтению. Потом случайно оказался владельцем библиотеки дореволюционных антикварных книг, прочитал их все, читал «Диалоги» Платона и делал выписки. Когда ты умер, от всего этого ни осталось ничего.

***

Наша ошибка заключается в том, что мы постоянно воображаем возле себя каких-то невидимых наблюдателей. Мы живем не своими собственными, а чужими мыслями. Оценочная зависимость заменяет нам разум. Что касается меня, то от мнения окружающих я почти не зависел, потому что в обычном общении не нуждался. Из года в год, по мере взросления, я все больше превращался в книжного затворника и осознавал свою категорическую отделённость от сверстников. Первое время я еще играл с ними во дворе, но вскоре мне это стало совершенно неинтересно.

Я собирал возле своей кровати стопку самых разных книг и предавался запойному чтению, выбирая то одну, то другую книжку и прочитывая и перечитывая любимые места. Часто мне не хватало дня и я читал большую часть ночи, спрятавшись под одеялом и освещая страницы фонариком. Я абсолютно одичал и выходил на улицу (не считая походов в школу) только в случае крайней необходимости, поскольку дворовые дети постоянно передразнивали мою расхлябанную, в результате нарушенной координации движений, походку. Когда я шел в одиночестве, мои движения были более или менее непринужденными, но когда я выходил на открытое пространство, где становился легкой мишенью для насмешливых взглядов детворы, походка становилась дерганной, а голова тряслась как у впавшего в маразм старика. Все это не прибавляло мне желания появляться на публике: необходимость общения сковывала и унижала меня. Но больше всего меня парализовывало присутствие девочек, насмешек которых я опасался до слёз. Когда к родителям приходили в гости знакомые вместе со своими дочерьми, я позорно скрывался в маленькой комнатке, стараясь не выходить даже для того, чтобы справить нужду. У меня для этих целей под кроватью была предусмотрительно приготовлена банка, содержимое которой я, улучив момент, выливал через форточку в соседский огород. В итоге, видя мое странное поведение, гости смущались и говорили со смехом моим родителям: «– Ну, мы пойдем, иначе он у вас совсем там умрет от голода».

Одновременно меня неудержимо влекло выйти за пределы, ведь границы явно скрывали какую-то тайну. Причем влечение к свободе распадалось у меня на две почти не связанные между собой части: в первую очередь это были мечты о том, как меня полюбит создание, которое станет смыслом и содержанием всей моей жизни, кому я смогу рассказать об Испании, читать стихи и посвятить во всё. А другая половина – чисто интимный интерес, возникший у меня значительно позже. Лишь в пятом классе я внезапно узнал из разговоров со сверстниками, что девочки оказывается устроены совершенно иначе, до этого я a priori предполагал, что у них в сокровенных местах все выглядит примерно так же, как у людей. Точнее, я вообще не задумывался об этом. Совершив это потрясающее открытие, я время от времени становился перед зеркалом и, как будто бы в первый раз, с удивлением трогал и разглядывал то, что в корне отличало меня от них. Мне было странно, что их одежда, внешность, голос, привычка бежать по-утиному, враскоряку – все это отличается от того, как выглядел и что делал я. Скажем, для чего они носят не штаны, а юбки и платья? Наверное для того, чтобы время от времени, ветер поднимал бы их одеяния, чтобы все могли ненавязчиво уловить мелькнувшую на мгновение тайну, рассуждал я. Да что там одежда – ведь даже их речь изобиловала совершенно необычными для меня оборотами: «трусиха», вместо «трус», «я подумала», вместо «я подумал» и т. п. Помимо этого, я недоумевал, каким образом взрослые люди на полном серьезе способны наброситься на человека противоположного пола и начать вонзать в него свой предмет? Как вообще можно… живого человека?

Да, были для меня марсианками, таинственными пришелицами из иных галактик и я все чаще мечтал о том, как в один прекрасный момент какая-нибудь из них откроет мне свои природные тайны. Причем в моем восприятии это не имело никакого отношения к мечтам о романтической, возвышенной любви – все разворачивалось как будто бы параллельно.

***

Как я уже рассказывал, я был посторонним. Этому во многом способствовала моя клоунская походка, нечеткие движения и странная привычка повсюду читать книги. Читая трилогию австралийского автора Алана Маршалла, в которой он рассказывает о своем нелегком взрослении – а он ещё ребенком перенес полиомиелит и мог ходить только на костылях – я с особым интересом вникал в его отношения с женщинами. Так же как он, я часто задавал себе вопрос: найдется ли та, которая полюбит меня? Полюбит таким как я есть – до крайней степени стеснительного и необщительного полуинвалида…

Ближе к старшим классам парни из нашего класса каждую перемену собирались в ближайшем к школе дворе, чтобы покурить. Даже не курившие все равно стояли в общей массе, беседуя на специфическом языке, состоявшем, в основном, из мата:

– Ты, б…, вчера видел, б…, фильм, б…?

– Какой, б…?

– Молчание доктора Ивенса, б….

Один лишь я оставался в классе с девочками и, сгорая под их насмешливыми взглядами, читал художественную литературу. В основном, книги, воспевавшие мужество: Алана Маршалла, Джека Лондона, Фенимора Купера. Когда случались коллективные драки, иногда заканчивавшиеся вызовом милиции, меня никто и не пытался позвать присоединиться к большинству. Моя личность бытийствовала исполнением самости.

Время от времени на меня кто-нибудь нападал. Однажды во время перемены ко мне подошел какой-то малыш и стал оскорблять меня. Я ответил ему и даже слегка стукнул по шее, не зная, что его подослали старшие. Они почти сразу же появились и стали избивать меня прямо в коридоре, возле моего класса. Только появление одноклассника, сказавшего: « – Не трогайте его, он больной», избавило меня от дальнейших мучений. Однако унижение осталось, причем та самая фраза, сказанная в мою защиту, увеличила его многократно. Долгое время я с горечью прокручивал в памяти происшедшее, всячески избегая сталкиваться на школьном дворе и по пути домой со своими обидчиками. Благо, они были известными хулиганами, прогульщиками уроков и в школе появлялись не часто.

Острота мечтаний уносила меня в придуманный мир: я сидел на уроках, ходил по улицам и лежал в своей комнате подобно зомби. Даже потом, когда я стал студентом и начал употреблять алкоголь, изощренные мечтания оставались для меня основным допингом, а спиртное было всего лишь подспорьем, дополнительным импульсом, запускавшим калейдоскоп грез. Может быть поэтому я и тогда не нуждался в компаниях – меня вполне устраивал старенький проигрыватель, лирическое бормотание Окуджавы и четыре бутылки пива. Для меня было важно, чтобы исполнители пели по-русски. Тогда их самые примитивные тексты создавали дополнительные образы и я часами вышагивал по своей комнате отшельника, воображая себя в роли популярного исполнителя и придумывая самые замысловатые ситуации, в которых люди, особенно девушки, равнодушно или насмешливо воспринимавшие меня в реальности, вынуждены были реагировать на мой оглушительный успех.

***

Учительница географии некоторое время вела урок, а потом внезапно сказала:

– Сегодня плохой день…

– Почему? – заинтересовался класс, радуясь возможности отвлечься от ее скучного пересказа учебника.

Оказалось, что в воскресенье ученик нашей школы, который был на несколько лет старше нас, ходил в зоопарк. Там он перелез через ограду и начал дразнить сидевшего в клетке тигра. В этой же клетке находилась и тигрица. Она некоторое время наблюдала за происходящим, затем внезапно прыгнула, схватила мальчика когтями за джинсы и, не давая вырваться, стала грызть его руку. Проходившая мимо женщина потеряла от увиденного сознание.

Тигрица отгрызла руку и отпустила жертву, в этот момент прибежали люди. Потерпевшего отвезли в больницу, о случившемся написали в местной газете. Спустя какое-то время однорукий мальчик появился в школе, притягивая к себе любопытные взгляды окружающих. Он старался держаться как раньше, как будто бы ничего не случилось.

Все закончилось – и началось по-другому – когда на школьном стадионе проходили игры в футбол. Хотел поиграть и однорукий, но тренер прогнал его с поля, сказав: « – Ну, куда ты такой, без руки?» После этого парень ушел из дома. Его мама, школьная уборщица, выплакала все слезы. Подчинившись ее мольбам, ученики старших классов проверили местные водоемы, но тело так никто и не нашел. Поэтому мать до самого конца верила, что ее сын жив. Тем более, что, вместе с его исчезновением, из дома пропали какие-то деньги.

С тех пор исчезнувший человек стал моим постоянным мысленным собеседником. От него я узнал, что он бродяжничал по стране, прошел всю Сибирь, от Новосибирска до поселка Сеймчан Магаданской области, лишился почти всех зубов. Когда были деньги, то пил водку, но мало, больше читал подвернувшиеся под руку книги и запойно мечтал о чем-то своем. Потом поселился в деревне, где, на чердаке оставленного кем-то дома, нашел библиотеку старинных книг, включая литературу по истории и философии. Днем работал, насколько позволяло увечье, в своем огороде, а вечерами читал Платона, Геродота и Плиния Младшего, делал выписки. Своими мыслями, возникавшими у него в процессе чтения, периодически делился со мной. Этого человека звали Pankratus. Он потом умер, так и не выпустив из рук очередной томик «Диалогов» Платона. Его мертвые глаза были широко открыты, а на желтом, иссохшем лице черным провалом выделялась отвисшая, без единого зуба, челюсть. Умер он от угарного газа, от печки, во сне, заснул и практически сразу оказался в пустоте. Это большая удача, поскольку в России часто бывает, что больные, например, онкологические, вначале, отвернувшись к стене, пытаются терпеть боль, потом верещат, срывают голос и умирают от болевого шока, а родственникам ничего не остается, как кричать вместе с ними. А у Pankratus"a не осталось никаких родственников, а был один единственный мысленный фантом-собеседник – я. Такой вот счастливый человек.

Странно, что люди укладывают закоченевших мертвых в ящиках на дне глубоких сырых ям и заваливают тяжелыми глыбами земли, которые впоследствии раздавят гроб и земля осядет. Как будто бы мертвые ничего не чувствуют. И, тем не менее, мы продолжаем с ними разговаривать.

***

После школы я со второй попытки поступил на исторический факультет Московского университета, без всяких сожалений расставшись со своим городом и домом. Поступать было сложно. На экзамене по истории, чтобы получить оценку «отлично», необходимо было отвечать декану.

– Ну, что, соглашаетесь на четверку? Если пойдете к декану, то можете и ее не получить, – недобро прищурившись, предупредил один из опрашивавших меня преподавателей. Я заметно засомневался.

– Идите, идите! – ободрил меня второй.

Я сел отвечать к декану. Это был вальяжно развалившийся в кресле, еще вполне молодой человек в черных очках.

– Что бы вас спросить такое поверх школьной программы? – задумался он. – Ну, вот что: каких полководцев Наполеона вы могли бы назвать?

– Мюрат, Массена, Ней, – ответил я, и на этом мои знания по данному вопросу закончились. Однако я читал приключенческую книгу Артура Конан Дойля «Подвиги бригадира Жерара».

– Жерар! – нимало не смущаясь, назвал я этого вымышленного персонажа.

– Отлично! – воскликнул декан и размашисто поставил в мой экзаменационный лист оценку «отлично».

На сочинении я специально сел за первый стол, в то время как остальные, в основном, сгруппировались позади аудитории и принялись активно переписывать заранее приготовленные сочинения. Я выучил несколько цитат на все случаи жизни и стал писать так: «Хочется начать сочинение с красивых поэтических строк…» Преподавательница, видя, что я не пытаюсь списать, подошла ко мне в самом конце экзамена, прочитала начало текста и проговорила: «неплохо». Так оно и оказалось – я вновь получил оценку «отлично».

Но от себя убежать очень сложно и, вскоре после поступления в университет, мне стало очевидно, что в моей жизни – не во внешней, а в ее глубинной сущности – мало что изменилось. Вначале я исправно посещал занятия и исправно слушал лекции профессоров, некоторые из которых были в своем роде, знаменитостями. Разумеется, пребывание в стенах лучшего университета страны повышало мою пострадавшую в результате несчастного случая самооценку. Во второй половине дня я обычно сидел в библиотеке и читала очень редкие, ранее совсем не доступные для меня, книги по истории.

Помню первую ночь в общежитии. Когда я заселился в комнату, на кровати уже лежали чьи-то вещи, но сосед появился только поздно ночью. И не один. Я делал вид, что сплю и некоторое время слушал раздававшуюся по соседству подозрительную возню. Потом внезапно все прервалось и парень предложил кому-то выйти покурить. Пара покинула комнату, но скоро вернулась. С кровати раздался виноватый голос девушки: «– Извини, но ты должен понять, у тебя ведь папа врач». Потом я узнал, что у парня ничего не вышло, а его случайная партнерша, вырвавшаяся из-под родительской опеки, переживала по этому поводу и стеснялась того, что первой проявила инициативу.

На следующий день в комнате поселился еще один сосед и я познакомился с обоими. Ночного неудавшегося любовника звали Володя и был он поляком, родом из Латвии, а второго – Вазген. Это был очень вертлявый и картавый юноша, который трещал без умолку и вечно разбрасывал свои многочисленные трусы по комнате, создавая поэтический беспорядок. Вскоре оба стали третировать меня свысока, разговаривая между собою в основном по-английски и переходя на русский исключительно для того, чтобы поругать «русских варваров».

Спустя какое-то время у Вазгена начались сердечные страдания, связанные с неразделенной любовью к некой Виктории Александровне. Он ее всегда так и называл – по имени-отчеству, искоса поглядывая своими черными глазами на собеседника и напоминая при этом блудливого кота. Вазген стал периодически занимать у окружающих деньги для того, чтобы съездить в Краснодар, где проживала его пассия. Одновременно произошло заметное охлаждение в отношениях Вазгена и Володи, который прекратил с ним общение на языке джентльменов и нередко, подвыпив, отзывался о своем бывшем приятеле в нецензурных выражениях.

Однажды, когда Володя отбыл на праздники к себе в Ригу, Вазген, видимо за неимением других собеседников, предложил мне слегка выпить. Мы взяли бутылку водки, которую он стал пить из чашки маленькими глоточками, утверждая, что следует «прочувствовать букет». В процессе беседы Вазген решился показать мне фото своей возлюбленной. « – Да, – горделиво заявил Вазген, – я не такой как все».