Уроки словесности

— Ты, Анют, не удивляйся. Дядя так устает от кухни на работе, что дома хочет отдохнуть. Встает он засветло и едет на своем велосипеде в санаторий готовить отдыхающим завтрак. Потом обед и ужин. Людей у него много в подчинении, нервов, знаешь, сколько? Так что пусть себе отдыхает, а дома кухня — это мое, помощники мне не нужны. Ты, Анечка, не в счет, ты мне только в радость!

Тетя Лена готовила простые, но очень вкусные блюда: щи со свежей и квашеной капустой, запеканки, свекольник, мясо с картошкой и рыбу. Любимый Анин суп — с грибами, и еще каша, название которой Аня не запомнила, но каша та имела свою историю. В ее городе кашу ели утром в школе и в детском саду, а латышская каша подавалась как самостоятельное блюдо и в столовых, и в санаториях, и в ресторанах. Удивительно и странно, но как вкусно!

— Когда я только устроилась на работу после декрета, работала у нас одна дамочка. Бабулькой ее назвать язык не поворачивался. Ходила всегда с прямой спиной, одевалась старомодно, говорила мало, только по существу. Уколы делала — как комарик укусил. Больные говорили, что рука у нее легкая. Я молодая была, неопытная. Всего боялась: и уколы делать, и кровь брать, и замечание получить от врачей. Я ж не всегда такая была, Анечка! Вот, глянь на фотокарточки в альбоме: смешная, тоненькая, испуганная. Никита меня так любил, надышаться не мог. Что смеешься? Не веришь? Эх, девочка моя, что время-то с людьми делает!.. И тетка Ленка твоя была когда-то молодая да звонкая!

— Так вот, время было трудное, послевоенное. Есть всегда хотелось, а та самая Ивета Янисовна жила на хуторе каком-то и всегда приносила на обед вкусную кашу. Обедали мы, медсестры, все вместе и однажды попросили ее поделиться рецептом. Она не отказала. Все просто, говорит: отварить перловку, белую фасоль и желтый горох. Лучше не промывать — каша тогда будет тягучей и мягкой. Варить часа два, а то и больше, постепенно помешивать. Масса та набухает и густеет на глазах.

Отдельно пожарить морковь, лук и чеснок, лучше на сливочном масле, а потом добавить шкварок. Оставить на какое-то время, чтобы все сроднилось, а потом разложить по глиняным чашкам и подавать на стол, украсив зеленушкой. Соль и перец, само собой.

Кашу Иветы Янисовны мы ели как манну небесную. А вот у меня такая все равно не получается. Наверное, дело в печи — у нее, на хуторе, она была дровяная, а у нас газовые баллоны. Или был еще какой-то секрет, о котором она не рассказала… До сих пор помню вкус той каши. Хочешь, завтра с тобой сделаем? Только нужно все замочить на ночь — так быстрее будет. Хочешь?

Аня, конечно, хотела. После такого рассказа кто же не захочет? Слюнки потекли. В Анином городе таких блюд не было. Там на праздник резали баранов и вывешивали на всеобщее обозрение — на это девочка смотреть не могла. Готовили вкуснейший плов с каштанами и с сухофруктами, варили мясо с целой картошкой и с круглым горохом. Специи добавляли разные — у каждой хозяйки они свои. Край был южный, изобильный, недостатка в овощах и в зелени никогда не было.

Мама по праздникам тоже делала плов — Аня съедала каштаны в первую очередь. Еще вкусно запекала курицу с орехами, заворачивала крошечную долму и утрамбовывала сверточки из виноградных листьев так тесно в кастрюле с толстым дном, что они не могли даже пошевелиться. Мама начиняла баклажаны, перцы и маленькие твердые помидоры мясным фаршем с рисом и с зеленью, делала тонкие лепешки, кутабы, с зеленью и с мясом, посыпала их кисленьким барбарисом и сумахом и подавала на стол со сметаной или со сливочным маслом — кто как любил. На десерт пекла медовик или яблочный пирог, а традиционные сладости покупала.

Все, что готовили в латышском городе, было для девочки в новинку. Но они с мамой все пробовали, ели и благодарили. А вот дядя Никита, когда приезжал к ним покупаться в Каспийском море, мамину стряпню есть категорически отказывался, как говорила Ленуся, отказывался с ослиным упрямством. Вкусно ж, Никит, ну че ты, как маленький ребенок? Попробуй!

Но Никита вспоминал про диетическое питание в своем санатории и твердил, что все это вредно, очень вредно. От такой жирной пищи у него, оказывается, живот болит! А как же шкварки, свинина и шпик или шпек, как поправлял повар? Почему же все это он ест без всяких проблем, спрашивала мама? Но кто ее слушал? Мама, конечно, обижалась, но не оставишь же гостей без обеда. Поэтому по законам гостеприимства мама готовила то, что соглашались есть гости: куриный супчик, борщ и котлеты с пюре. Овощной салат, конечно, тоже.

Зато Никита очень радовался, когда мама с Аней привозили с Кавказа фрукты и овощи. Брал с благодарностью. Но баклажаны просил не трудиться, не привозить. Анечка удивлялась: как же так, они такие вкусные! Не любил и не знал, как готовить. Так что не надо. Даже Аня понимала, что их можно и жарить, и запекать, и овощное рагу делать. Бабушка на зиму банки закручивала с вкуснейшей баклажановой икрой. Права тетя Лена: упрямец этот дядя Никита! Включался в нем вредный санаторский повар: и все-то он знает, и только за диетическое питание. Смешно! А мама говорила резко: самодур он и все тут, Ленка его разбаловала!

Однажды еле довезли до Юрмалы арбуз двенадцати килограмм. В рижском аэропорту им не давали прохода и просили продать богатыря. Мама наотрез отказалась: родным везем в подарок, двоюродной сестре и племянникам.

Ели потом тот арбуз всей семьей, с детьми и с внуками Ленуси, пригласили даже соседей, которые случайно вышли во двор в самый нужный момент. Все восхищались размерами арбуза, его сладости и сочности. В Латвии такая ягода не росла.

Хлеб в Латвии тоже был другой. Особенно полюбился Ане черный, ржаной, с тмином. Был еще один, тоже вкусный, с семечками и с изюмом, кажется. В городе детства говорили: кишмиш, а в Юрмале такого слова не знали.

Любимый Анин хлеб был кисло-сладкий, ароматный, приготовленный на закваске по старинному рецепту — так объяснял дядя Никита. Несмотря на то, что из ржаной муки, хлеб получался нежным и очень мягким. Ели его с супами и вкусно было с селедкой или со шпротинкой, если смазать тонкий кусочек мягким сыром и украсить петрушкой и колечком фиолетового лука. Аня с мамой даже брали хлеб с собой, чтобы угостить бабушку и дедушкой.

В южном городе хлеб продавался в магазине самый обычный, белый круглый или кирпичиком. Очередь за ним выстраивалась огромная, до небес. Многоэтажек много, а магазин хлебный был один. Булочки, бублики тоже, конечно, имелись. Но к столу с дорогими гостями или к празднику Анина мама покупала другой хлеб: тонкий, круглый, пышный, будто простеганный крупными стежками. Так мама с бабушкой простегивали шерстяные одеяла большой иглой, которую в семье почему-то называли «цыганской». Сначала шесть мыли, потом раскладывали на солнце сушиться, потом били тонкой палкой и шерсть подпрыгивала, зацепившись на палку, а уже в самом финале одеяла простегивали.

Хлеб тот можно было купить на базаре или у тех уличных торговцев, кто разносил товары по дворам. Пекли его в специальной печи, складывали потом стопками и прикрывали чистой тканью. Покупали сразу по два или три, в зависимости от того, сколько было в семье детей или сколько ожидалось гостей.

К такому хлебу Аня привыкла с детства. Его можно было нарезать крупными ломтями или рвать руками, его окунали в тот самый зеленоватый бульон от долмы или в мацони, им можно было чистить тарелку после того, как съедена курица с орехами, а на следующий день бабушка его подрумянивала в духовке или на сковородке и подавала на завтрак с маслом и с медом. Универсальный хлеб! Вкуснее его не было!

Но латышский хлеб все равно подкупал Аню и ее маму своей новизной. Ленуся удивлялась: ну, девули, вы даете — это ж просто хлеб, ничего необычного!

Если у тети Лены появлялось свободное время, они с Аней по пути к морю обязательно заходили к ее подружке, к тете Тане. Та работала в центральном универмаге на улице Йомас в галантерейном отделе. У Ани впервые в жизни появилась возможность заглянуть за прилавок. Было интересно!

Если кто-то спросит: и что такого особенного было в тех каникулах, если Аня запомнила их на всю жизнь, то она скажет, что все, все для нее было особенным! Просто они ничего не понимают!

Татьяна, моложе Ленуси лет на десять, казалась еще младше своих сорока лет, потому что была маленькой, юркой, смешливой и голосистой. Чувство юмора и легкость восприятия жизни их с тетей Леной объединяли. С продавцами из других отделов и с покупателями она так и общалась: то посмеется, то накричит. Но зла ни на кого не держала: ни на надоедливых покупательниц, ни на «змеюку-свекровь». Легкая была и отходчивая.

В галантерейном отделе чего только не продавалось! И нитки, и иголки, и разного рода швейные товары, ленты, резинки, тесемки, кнопки, крючки, спицы, пуговицы каких только цветов и размеров, пряжа — шерстяная, мохеровая, самая простая и ничем не примечательная. А вот это, между прочим, товар дефицитный, за пряжей выстраивалась очередь, потому что в Латвии вязали, кажется, все. Анечка это сразу заметила и удивилась: в ее городе вязание не было таким популярным.

Тетя Таня и сама не выпускала из рук спицы, вязала во время работы, когда приходила в гости и когда они веселой женской компанией с Ленусей и с Аней ездили на электричке в Ригу. И таких «белочек-умелочек», как говорила Ленуся, было вокруг много.

Татьяна даже связала Ане тоненький белый свитерок паутинкой, и сделала это так быстро, что девочка удивилась. Только сняла мерки — и на тебе, пожалуйста. Паутинку ту Аня носила вечерами, когда они ходили на прогулку к морю или к Лиелупе. Сказать подружкам — не поверят, чтобы летом да в свитере! А они ведь сейчас — Аня смотрела на маленькие часики с коричневым ремешком, подаренные мамой на день рождения, — только собираются выйти на улицу, дожидаясь, когда спадет дневной зной.

У Тани была своя беда: с детьми никак не получалось. Она ходила к врачам, ездила даже к целительнице в какую-то деревню, но все безрезультатно. Они и с Ленусей так познакомились — в кабинете врача. И уколы ей потом Лена делала дома, но ничего не помогло.

Красавец-муж Татьяну очень любил, не упрекал и не терял надежду. Жизнь отравляла только свекровь, которая уговаривала любимого сына бросить «пустоцвет», пока не поздно, и найти себе нормальную латышскую девушку, чтобы «кровь с молоком, а не эта пигалица», которая сможет наконец родить ему здоровых детей.

Аня не очень-то прислушивалась к женским разговорам, особенно если у нее в руках была книга, но тетю Таню ей было жаль, ей она сочувствовала. Ленуся отвлекала подругу веселыми разговорами, подкармливала вкусностями и восхищалась Таниной стройностью. Белые джинсы на ее ладной фигуре сидели как влитые. Сверху — майка с открытой спиной или приталенная клетчатая рубашка.

— Везет тебе, Танюша! Я поправляюсь, даже если только принюхаюсь к пирогу.

— Ленусь, ты — красавица, как сдобная булочка! Мягкая и уютная! Тебе идет!

— Ага, идет! Ты видела мой купальник?!? Трусы, как парашюты, а в лифчик дыни поместятся, — говорит, а сама смехом заливается.

— Зато Никита тебя любит!

— Это правда!

Аня смеялась тоже. Она видела, что тетю Лену на самом деле собственный вид ни капельки не волнует. А на Таню и ее мужа смотреть было сплошным удовольствием: крепкий блондин казался влюбленным в свою Дюймовочку, да и в целом создавалось впечатление, что дети им не очень-то и нужны. Оказывается, Татьяна была на пять лет младше своего мужа — кто бы мог подумать? И «змеюка-свекровь» считала, что отсутствие детей — это результат ее бурной молодости. Аня ничего плохого про тетю Таню и подумать не могла и что такого она могла совершить, даже не знала. А вот та загадочная свекровь ей уже не нравилась.

Только однажды Аня была в гостях у Татьяны, в Булдури. Свекровь уехала на несколько дней погостить к сестре, и Таня решилась пригласить подругу. Пока женщины после легкого обеда переговаривались на кухне, пили кофе и курили — Ленуся такое позволяла себе очень редко, «баловалась», пока не видит Никита, — Аня нашла книжные полки и застыла там на целый час.

Книг там было много и самых разных. За стеклом благородно блестели бока темно-коричневых неподъемных томов Шиллера, Байрона и Гете. Стройными рядами выстроились собрания сочинений Вальтера Скотта и Дюма, Толстого и Чехова, Пушкина и Лескова. Внизу легкомысленно пристроились недостойные быть размещенными на центральных полках детективные романы и фантастика. Легкое чтиво, как говорила Анина учительница литературы.

Кто, интересно, все это читал? Красавец-муж или та самая злая свекровь? Почему-то тринадцатилетняя Аня была уверена, что точно не веселушка Татьяна. Ей нравилось красиво одеваться, танцевать под модный в то время «Зодиак» и напевать «Листья желтые», ходить с мужем в бар и радоваться тому, что многие мужчины не могут отвести от нее восхищенных глаз. Книги, очевидно, принадлежали родителям ее мужа.

Когда Аню нашли, Ленуся рассмеялась:

— Ты только глянь, Танюх! Ну что за ребенок такой! Ничего ей не надо — дай только новую книгу. В следующий раз запишу тебя в библиотеку, а так не напасешься на тебя. Три дня — и готово, нужно новую.

— Так это ж хорошо, подруга! Пусть девочка читает! Станет умной, хорошее образование получит. Не то, что я…

— Так кто ж спорит? Племяшка у меня прелесть! Как же хорошо, что я уговорила Люсю оставить ее у нас еще на месяц! Эх, умочка ты моя! Жила бы рядом, я бы тебя на каждые выходные забирала к себе!

Анечка улыбнулась от счастья. Хотя не бывать такому, но как представила на минуту, что все это: и теплая Ленуся, и дом, и сад с качелями, и море, и прохладная река с мягким и скользким дном — могли бы быть в ее жизни чаще, так сразу стало очень хорошо!

— Ты прости меня, Анют, что не могу разрешить тебе взять книги, — сказала Татьяна, — это не мое. Свекровь пылинки с них стирает, бережет. Она сразу увидит.

— Она все понимает, она же умочка! — ответила за нее Ленуся. Аня ответила бы так же. Даже не надеялась…

В уютном доме тети Лены огорчало только одно: книг там было очень мало, всего-то три полочки. Одна отдана под кулинарные рецепты — это дяди Никиты, и под медицинские справочники — это Ленуси. Оставалось только две. С книгами, которые Аня уже читала: Жюль Верн, Дефо, Дюма, Дрюон, Коллинз и Джек Лондон. И с детективами, которые Аня не любила. Их, наверное, читали сыновья Ленуси, когда жили с родителями. Дядю можно было увидеть только с газетами, которые он читал, находясь в благостном расположении духа, а тетя не читала вообще. Зато слушала Анечкины рассказы с удовольствием, когда они шли к морю. Начиналось это так: «Расскажи-ка, Анют, что это ты сегодня читала?» Аню два раза просить не надо — рассказывала подробно, бежала вприпрыжку, не забывала откусывать яблочко или грушу. Мама ее никогда о книгах не спрашивала.

Делать нечего — пришлось, как говорила Ленуся, идти по второму кругу. Ане читать очень хотелось, это уже был важный компонент ее жизни. Вначале она перечитала Дюма, потом взялась и за Лондона, которого не очень любила. Ей казалось, что все эти истории про суровый север и сильных мужчин скорее для мальчишек. Мальчик, который ей нравился, любил рассказы Лондона. Серый трехтомник таскал в школу несколько месяцев.

Удивило то, что многие романы на полке у тети Лены были точь-в-точь такие же, как у нее дома. И обложка, и издательство. Они назывались «макулатурными». Нужно было вначале сдать двадцать килограммов старых газет и журналов, чтобы получить заветный талончик — право на приобретение дефицитной книги. И только потом идти в книжный магазин, где за полную стоимость можно было купить роман, которого в свободной продаже не было.

Когда Аня нехотя взялась за Коллинза, вовремя подоспели отпускные тети Лены. Чувствуя себя невероятно богатой, она перво-наперво отложила в деревянную коробочку, что хранилась в «стенке», определенную сумму на необходимые расходы, а потом они с Аней пошли в универмаг к тете Тане.

Там Аню оставили посторожить галантерейный отдел — она уселась за прилавком и стала рассматривать проходящих мимо покупательниц, — а сами пошли туда, где продавалась детская одежда. Там по слухам имелся какой-то новый товар, но не для всех, а только для своих, поэтому нужна была своя, то есть Танюха.

Через полчаса молодая бабушка Лена купила внукам трех и пяти лет костюмчики. В отделе игрушек — по машинке. В женском отделе — «справила себе новое платье», которое как две капли воды было похоже на все те, что она обычно носила. Анют, нам ж на свадьбу в субботу идти — помнишь?

«Дядьке Никите» выбрала голубую рубашку. Будет сердиться, но все равно наденет. Ленуся посмотрела в кошелек и, немного подумав, совсем чуть-чуть, сказала: «Ничего, скоро у дяди зарплата! Выкрутимся!»

А потом настал черед любимой племяшки. Ане досталось красное платье в белую ромашку, ниже колен, с пышными фонариками и с пояском, подчеркивающим ее тонкую талию. Ленуся смотрела на племянницу с таким счастьем и с восхищением, будто это платье примеряла молодая и звонкая Лена. Потом купили недорогие, но удобные босоножки с маленьким каблучком и вспомнили, что новый свитерок паутинкой будет идеально подходить к этому наряду.

— Вечерком, на свадьбе, и накинешь, — сказала довольная Ленуся.

Даже став большой и взрослой, Аня подарки принимать не научилась: смущалась, суетливо благодарила, считала, что все это зря, не стоило, не достойна, а будучи ребенком вообще от чужой щедрости растерялась.

Она знала, что они с мамой живут от зарплаты до зарплаты, пенсия бабушки и дедушки — на продукты и квартплату. Мама тоже покупала продукты, но больше тратила на одежду, откладывала целый год на отпуск и на ремонт. Если нужно было купить что-то непредвиденное, сломался холодильник или телевизор, «выбросили» в соседнем магазине ковер или модные сапоги, мама обращалась в кассу взаимопомощи на своем заводе. Что это такое, Аня до конца не понимала, но знала: мама берет в долг и отдавать все равно надо.

А тут вдруг такая расточительность! Да и кто им Аня — не дочка же и не внучка! Всего-то двоюродная племянница — кажется, так. Очень неловко было Ане, но как же ей все понравилось! Ленусю она, смущаясь, расцеловала там же, в магазине, а дяде сказала «спасибо» дома, но он ничего не ответил, только поцеловал Аню с довольной улыбкой в макушку.

Мама накануне своего отъезда хотела о чем-то серьезном с супругами поговорить на кухне, но они и слушать не стали, рассердились:

— Ты, Люсь, нас обижаешь! — сказала дядя Никита.

— С ума сошла что ли? Думаешь, Анюта нас объест?!? Убери, если не хочешь поругаться! — кричала тетя Лена.

— Ленок мой, видишь, как Ане твоей рада! Убирай, Люся, деньги свои от греха подальше! Билет обратный есть — отправим в лучшем виде аккурат через месяц. Успеет к школе подготовиться, три дня до первого сентября. И на этом разговор закончен! Все! — в этом коротком разговоре точку поставил мужчина и так, что всем стало ясно, что больше никаких слов на эту тему сказано не будет.

За месяц Аня почти ничего не просила. Она и у мамы просить была не приучена. Мороженое, конфеты и пряники Ленуся покупала сама. Просто видела по лицу девочки, что ей этого очень хочется. И еще купила Ане две книги: рассказы Конан Дойля и Эдгара По. Ходили в книжный вместе, а выбирала Аня, конечно, сама.

И тут, совершенно смутившись от таких даров, влюбившись с первого взгляда и в платье, и в босоножки, Анечка оторопела от того, что тетя Таня, покопавшись за своим прилавком, протянула ей приготовленный заранее сверток и сказала:

— Это от меня. Бери-бери, будет память. Тетя тебя научит. Бери, не бойся! Ну что ж ты такая стеснительная, Ань! В этой жизни нужно быть смелее, а то тебя затопчут!

Так в первый раз в своей жизни Аня начала вязать. Спицы и два мотка с голубой пряжей — таким был подарок от Татьяны. И всю оставшуюся неделю до отъезда Аня училась вязать и это ей очень понравилось.

Ленуся учила терпеливо: две лицевых и две изнаночных — будет резинка. Можно замахнуться на носки, но с пяткой там возня, так что будет у нас сначала шарфик. Чем хорошо вязание, Анют? Тем, что всегда можно распустить и сделать что-то заново. А с шитьем так не получится.

А маме решили ничего не говорить — лучше сделать сюрприз. Вот она удивится! Вязать она не могла, считала, что лучше купить готовое. Но Ленуся объяснила: вязание — это не только про результат, это нервы успокаивает и дает душе отдых. Пока ты там набираешь свои петли, небосклон проясняется и проблемы уходят.

Самые последние дни Аня запомнила особенно. И домой, с одной стороны, уже хотелось, и по маме с бабушкой скучала, и подружек хотела увидеть, но, с другой стороны, как же грустно было расставаться с тетей Леной!

Хотя все обсуждали ее приезд на следующее лето как уже решеное дело, Аня отчего-то была уверена: так, как сейчас, больше не будет. И ведь оказалась права: больше так никогда и не было!..

В следующем году приехали с мамой на недельку, а потом «скоренько» махнули в Вильнюс — там была какая-то поездка для детей сотрудников. Если бы Аню спросили, она бы выбрала, конечно, остаться у тети Лены в Юрмале, гулять по сосновому лесу и дорожкам, обильно усыпанным хвоей, обходить сплетенные корни, задирать голову, рассматривать пушистые зонтики и ловить лучи редкого солнца. Она бы помогала Ленусе с пирожками, что на два укуса и в форме рогаликов, собирала бы в саду красную смородину, а потом бы они вместе перетирали ее с сахаром, она бы чистила лисички, купленные у бабушек на рыночке. Утром бы просыпалась от свежести и пения птиц за окном, натягивала бы одеяло на нос и снова засыпала. Чувствовала бы, как по дому витает благородный запах боровиков, что сушатся на кухне, глотала бы Ленусины блинчики на завтрак, наводила бы на кухне чистоту и бежала бы до обеда в сад, на качели, с новой книгой под мышкой.

Но Аню никто не спрашивал. Мама все решила сама. Едем в Вильнюс — и все, разговор короткий.

А погода, как назло, будто чувствуя настроение Ани, в последние дни началась портиться. Мелкий дождь то затихал, то усиливался вновь. Со стороны реки доносились раскаты грома. Тучи, нависшие над городом, стали черными, и полил дождь, холодный, неуютный, уже осенний. Сидеть во дворе стало невозможно, и Аня, расстроенная, шла домой.

Она ждала Ленусю с работы, но они после обеда тоже оставались дома. Пили чай, а потом дремали, обнявшись на диване. Просыпались, разбуженные веселым голосом дяди Никиты:

— Есть кто дома? Где вы там, девчата? Смотрите, что я вам принес! Мороженое сегодня делали, и я вам немного отложил, и пирожков тоже. Хватит хандрить — ставьте чайник! Кормилец домой пришел!

Взрослые, казалось, не понимали Аниного уныния и вели себя так, будто ничего особенного через три дня не произойдет. А она чувствовала: все закончилось, и такого лета у нее больше никогда не будет.

Ах, если бы осталась еще неделя, как бы она была счастлива! Ела бы за обе щеки мороженое, строила бы с тетей Леной, несмотря на дождь, планы на выходные, лепила бы вареники с вишней и мечтала бы, чтобы они еще раз с Татьяной зашли в то кафе в сосновом лесу, которое больше похоже на избу из темных бревен, где пахнет кофе и звучит приятная музыка, а вокруг так много красивых девушек и мужчин. Совсем другая жизнь!

Но осознание того, что впереди только два полных дня, все портило. Не хотелось мороженого. Показывать обновки маме и бабушке тоже не хотелось. «Форсить», как говорила Ленуся, в новой школьной форме, оборачивать книги и тетради — любимое Анино занятие накануне первого сентября — и бежать в библиотеку за новой книгой не хотелось тоже. Очень грустно было Ане, и тетя Лена это понимала, сама тоже грустила, но вида не показывала. Только чаще обнимала племяшку, готовила ее любимые блюда, водила ее, несмотря на пасмурную погоду, к морю и наблюдала, как девочка вращает огромный бронзовый глобус, что на пересечении с улицей Йомас.

И еще она рассказывала, что они будут делать следующим летом, когда Аня прилетит к ним снова, и с такой уверенностью, будто все уже решено:

— Слушай, Анют, а в Сигулду в этот раз не съездили. Там такая красота — тебе понравится! В Домском соборе были на экскурсии, а нужно будет и на концерт тебя свозить. Ты умненькая, тебе понравится. А у вас в городе орган есть? Не знаешь? Тем более обязательно нужно будет поехать!.. Погода что-то испортилась. Лето уходит. Грустно. Знаешь, как мой батя говорил про такую погоду? «Погода никуда не годится — даже если денег нет, займи, но выпей!» Но мы с тобой люди непьющие, так что жахнем чайку, напечем блинов и откроем банку варенья. Какое хочешь?