Пир победителей

Вскоре заявился Давыдов и стал советоваться, как лучше сделать то-то и то-то или вообще что нужно сделать в том-то и том-то случае. Драчёв отвечал, но глядя на своего начальника, думал: «Растворись! Исчезни!» И Давыдов послушался мысленных приказов Повелеваныча, свернул круг вопросов и исчез. А его заместитель продолжил работу. Он писал и писал распоряжения, просыпался и понимал, что последнее он написал уже во сне и его надо заново писать. Он страшно хотел уже не на диван, а просто повалиться на бок, на ковёр, да и чёрт с ним, что он такой жёсткий, главное – просто упасть и заснуть. Вот так. Отлично!..

Он очнулся и увидел, что и впрямь лежит на боку на ковре. Испугался, вдруг его обнаружат в столь позорном положении, но в ту же секунду оторвался от ковра и стал медленно взлетать, поплыл по воздуху, будто во сне, и оказался на диване, лишь теперь осознав, что это баба Дора его подняла с напольного ковра и бережно, как ребёнка, перенесла.

– Дорофея Леонидовна, – пробормотал он. – Вы не баба Дора, вы фея. Доро… фея… – И, как был в генеральской форме, Павел Иванович счастливо сдался в плен сильному и властному сну. Без сновидений.

Проспав четыре часа, утром следующего дня генерал-майор Драчёв снова окунулся в дела, предварительно побеседовав с феей:

– Дорофея Леонидовна, вы уж, пожалуйста, никому…

– Да что ж, я не знаю? Голубчик! Я же вижу, как ты на этой работе себя тратишь без остатка. Другие не так. А ты, как заведённый. Не жалеешь себя нисколько. Да ещё аккуратный такой, как, ей-богу, не мужик. У других и окурки по углам валяются, и бумажки скомканные, и чего только ни найдёшь под столами, а у тебя вечно так, будто с Господом Богом готовишься встретиться. Или с самим Сталиным. Хороший ты. Жалко мне тебя.

– Отчего же жалко?

– Бабы хороших не любят. Им нужно, чтоб мужик был зверь. А звери аккуратными не бывают. Надо, чтоб пил, курил, матерился и представлял опасность. Чтоб вольный был, ничему не подчинялся, ни жене, ни работе. А ты у своей работы в подчинении.

– Это точно, – вздохнул Павел Иванович. – А что значит «представлял опасность»?

– Ну, что налево ушастает, бабы другие на него заглядываются, то и дело какая-нибудь ночкой пригреет. Тогда жена чувствует опасность и сильнее мужа любит.

– Это философия какая-то дореволюционная, – усмехнулся Драчёв.

– А она и после революции не меняется, – вздохнула фея баба Дора. – Но ты-то себя не переделаешь, вот мне и жалко тебя, хорошего.

– Да у меня и жена хорошая, – решительно заявил генерал-майор. – И ей эта философия глубоко чужда. Любит меня такого, как есть. Хоть я не зверь и опасности не представляю.

– Ну, коли так, хорошо. – Уборщица продолжила наводить в его кабинете порядок, и без неё идеальный. – А народ-то на Москве как осатанел! Надысь что учудил, какое безобразие в себе обнаружил.

– Да уж, учудил так учудил, – согласился Драчёв. – Но вроде бы опомнился.

– Кажись, да.

По поступающим сообщениям паника в Москве начала стихать. Особенно после выступления первого секретаря Московского обкома партии Щербакова, в котором он говорил, что если враг со всей своей мощью рвётся к Москве, это ещё не значит, что у него получится. В виду угрозы бомбардировок многие самые важные предприятия эвакуированы. «Москвы мы не отдадим! Москва будет советской! – уверял Александр Сергеевич. – Трудовое население города Москвы готово в упорной борьбе отстаивать свою родную столицу. Трудовые отряды районов столицы строят укрепления в непосредственной близости от столицы. Каждый дом, каждую фабрику и завод в Москве строил наш родной, русский, советский человек. Это всё наше родное, и мы будем защищать до последней капли крови…» В голосе Щербакова слышалась уверенность – капитуляции Москвы не предвидится, Гитлер не дождётся того, что когда-то получил Наполеон. И люди ему поверили, паника прекратилась. По улицам стали ходить военные и милицейские патрули, метро не прекращало работу, ожил наземный общественный транспорт, по улицам суетливо забибикали такси.

Одно только оставалось непонятным: что же произошло на Старой площади? Что за бардак увидел Павел Иванович, возвращаясь вчера вечером с Казанского вокзала в здание бывших Средних рядов? И лишь спустя несколько дней Давыдов тайком сообщил ему, провожая в Куйбышев:

– Да, брат, отличились товарищи на Старой площади. Дружными рядами ринулись рано утром бежать из Москвы. Всё бросили без присмотра – телефонный узел, электрооборудование, отопительную систему, всё! В кабинетах оставили хаос. Спешили ребята, очень спешили. Совершенно секретные документы, кипы материалов! – перетащили в котельную, намереваясь уничтожить, но так и не сожгли. Кабы немцы и впрямь взяли столицу, уж они бы поживились. Продовольствия там брошено ими было столько, что всю Москву хватило бы кормить неделю. Тонны мяса, картошки, бочки с солёной рыбой, с селёдкой, да чего там только не осталось! Сотни тулупов, пар валенок, другой обуви. Только ты никому. Это мне по секрету один приятель, старший майор госбезопасности, рассказал. А он лично делал об этом доклад Меркулову. Ну, ты его знаешь.

– Всеволод Николаевич, – кивнул Драчёв.

Меркулов был назначен наркомом госбезопасности в подчинении наркому внутренних дел Берии.

– Рвёт и мечет! Говорит, надо новый тридцать восьмой… Ну ладно, дорогой, езжай с богом. Счастливого пути. Привет Волге-матушке!

Глава девятая

Фигаро здесь, Фигаро там…

«Эх, Самара-городок, беспокойная я…» Эта глуповатая песенка – первое, что приходит на ум русскому человеку, когда он слышит о Самаре. Да вот только городком её давным-давно называть стало нелепо. Уже в начале ХХ века население Самары перевалило за сто тысяч. Какой же она вам городок?

В то время за высокий промышленный рост Самару стали называть русским Чикаго, но после революции и, как ни странно, в годы индустриализации этот промышленный рост куда-то сбежал в другие города, а русское Чикаго превратилось в большую бакалейную лавку. И всё же любители статистики должны знать, что к началу Великой Отечественной войны население большой бакалейной лавки, которая с 1935 года поменяла пол с женского на мужской и стала Куйбышевом, приблизилось к четырёмстам тысячам! А вся Россия, не дуя в ус, продолжала петь: «Ах, Самара-городок, беспокойная я, успокой ты меня».

Как и по всей России, жилищный вопрос здесь оставлял желать лучшего. Семья из пятерых в двухкомнатной квартире? – Ну, вы буржуи! В трёхкомнатной?! – И вовсе империалистические акулы!

А тут ещё началась война, в Куйбышев от западных пределов великой страны хлынули потоки беженцев, и буржуям пришлось отдавать им одну из двух, а олигархам – две из трёх. Называется: уплотнение. Даже роптать стыдно, а не то что возражать и жаловаться.

А в октябре уже весь город стал уплотняться. В том числе и за счёт семьи генерала Драчёва. Через несколько дней после возвращения в Москву Павел Иванович узнал и адрес, и номер телефона, созвонился с женой и дочками. Подошла какая-то чужая женщина:

– Минуточку, сейчас позову.

– Алло? – раздался в трубке взволнованный голос Марии.

– Привет, мать! – почти закричал Павел Иванович. После рождения дочерей как-то само собой незаметно сложилось такое обращение друг к другу: «мать» и «отец». Какие вам Паша и Маша? Солиднее надо быть. Прошло время троек с бубенцами. – Снова на Красной площади работаю. Как вы там?

– Привет, отец! Всё хорошо. Условия стеснённые, но зато соседи хорошие – жена и сын генерал-майора Василевского.

– Как я рад тебя слышать! Приехал в Потаповский, а вас нет, только что эвакуировались. Буквально за день до моего приезда. Представляешь?

– Да, чуть-чуть разминулись. Жалко. К нам в Куйбышев не собираешься?

– Возможно. Я как раз занимаюсь эвакуацией ведомства к вам на Волгу. Глядишь, загляну.

– Я люблю тебя! Дочки привет передают. И тоже тебя любят.

– И я люблю тебя, родная моя! И доченек. Целую крепко!

Но когда и впрямь выдалась возможность рвануть в запасную столицу, он не стал предупреждать, решил нагрянуть внезапно, сюрпризом. Лишь бы не вышло так же, как когда он в Москву нагрянул, а в квартире тишина.

– Ох, до чего бы мы хотели, чтобы Сталин к нам перебрался! – говорил Павлу Ивановичу попутчик, служащий штаба Приволжского военного округа полковник Щетинин, возвращавшийся из Москвы домой. – А главное дело, что он обязательно переселится. Попомните мои слова.

– С чего бы ему переселяться? – недовольно буркнул Драчёв, помешивая сахар в чае.

– Есть одна примета.

– Какая же?

– Дочка, – мигнул Щетинин. – Она ведь поначалу в Сочи эвакуировалась, а недавно у нас поселилась.

– Светлана?

– А какая же? Других дочек у него нет. Отвели ей особнячок на Пионерской улице с небольшим садиком. Не иначе, и сам в нём же обоснуется. Хотя, я слышал, для него несколько дач на берегу Волги отремонтировали, какую выберет. И будет тогда наш город уже не резервная столица, а действительная. Где Сталин, там и столица. Ста-ли-ца.

– Нет, не ждите, – голосом, не терпящим возражений, произнёс генерал-майор. – Не приедет. Потому что Москву не сдадут.

– Ну, вообще-то, я тоже так думаю, – опечалился полковник. – Иначе это может сильно сказаться на всеобщем моральном состоянии. Москву нельзя сдавать… А зато Большой театр теперь у нас! – хлопнул он весело ладонью по столику. – Раньше мы к вам ездили «Травиату» слушать, «Кармен» всякую, теперь вы, москвичи, извольте к нам ездить. А мы в ближайший год вам их не отдадим.

– Они где разместились?

– На месте бывшего кафедрального собора, во Дворце культуры имени Куйбышева. Здание, хочу уверить, не меньше по размерам, чем сама громадина Большого в Москве. А главное – новое, мышами не пропахло, в тридцать восьмом отгрохали. Козловский и Лемешев останутся довольны. Постойте, вы говорите, Сталин не приедет. А как же его машины? И ЗИС, и «бьюик», и «кадиллак» доставлены к нам. А?

– А «паккард» в Москве остаётся. Покуда «паккард» в Москве, то и Сталин в Москве, – мгновенно возразил Повелеваныч.

– Вас, товарищ генерал-майор, не подковырнёшь.

– Как черепаху.

– А Малый театр, не знаете, куда эвакуировали?

– Знаю. В Челябинск.

В бывшей Самаре его встретила ясная погодка. Огромное семиэтажное здание по адресу улица Куйбышева, дом 145, было отведено для большинства эвакуировавшихся управлений Наркомата обороны, в том числе и для ГИУ, занимавшего почти весь шестой этаж вместе с финансовым управлением и фондовым отделом НКО.

Встречавший Драчёва Белоусов вид имел обиженный.

– Долго ли нам тут? – был один из первых его вопросов.

Павел Иванович в ответ лишь вознёс глаза к потолку.

– Понятно, – усмехнулся начальник по продовольствию. – Вот беда. – Он нахмурился. – Вчера Волоколамск…

– Позавчера Руза, – добавил Драчёв. – Можайск и Тверь уже давно под немцами. Ладно. Отвоюем. Монгольское ханство далеко отсюда?

– В смысле, посольство? На Красноармейской. Можем туда не ездить. Я вчера там побывал. Эшелон выехал из Монголии, не обманули. Будем ждать. Дня через три доставят.

– Отлично. У монголов честное слово не сдержать – лучше повеситься. У них поговорка: «Монгольское да звучит как клятва».

– Я так понимаю, вы в своё время хорошее о себе оставили впечатление. Долго там работали?

– Три года. Лично общался не раз с Чойбалсаном.

– И по-монгольски говорите?

– Орос улс урт наслаарай! – тотчас отозвался генерал-майор.

– Звучит зловеще. Это что?

– Да здравствует Россия!

– Тогда не зловеще.

– Для врагов – зловеще. Не знаете, что сегодня Большой театр даёт?

– Как ни странно, знаю. «Сивильского цирюльника».

– Это хороший знак! – обрадовался Павел Иванович.

Почему он решил, что знак хороший, понятно. Первый спектакль, который они с Марусей смотрели в Омске на второй день знакомства, про Фигаро, и сейчас после долгой разлуки – опять этот весёлый персонаж.

– Ну да, – улыбнулся Белоусов, – Фигаро здесь, Фигаро там, это прямо про вас, Павел Иваныч.

– Сейчас это про всех нас. Всем приходится быть Фигарами.

Тогда в Омске, гуляя с Марусей и её друзьями, они продолжали спорить о том, надо ли оставлять дореволюционное искусство или оно хлам, плесень, мешает развиваться. Роман наизусть цитировал «Пощёчину общественному вкусу»:

– Нет, граждане самоделы, всё чётко. Вот послушайте: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с корабля современности! Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней».

– Я тоже это читал, – сказал Драчёв. – Даже восхищался. И всё-таки, это дерзкий, но детский лепет. Кто забудет первую любовь, не поймёт, чем от неё отличается последняя. И к тому же многие всю жизнь любят один раз, всю жизнь живут с первой любовью и счастливы, что не познали других. Например, мой отец Иван Дмитриевич и мать Мария Павловна, как встретились, так и живут вместе, и любят друг друга.

– Это удивительно… – промолвила Маруся.

– А, по-моему, такое часто случается, ничего удивительного, – возразил бойкий комбат, уверенный, что любовь должна быть одна и навеки.

– Я про другое, – сказала она. – Если у тебя отец Иван, значит ты Павел Иванович, а у меня отец тоже Павел Иванович. Я – Мария Павловна, а у тебя мать Мария Павловна. Надо же, какие совпадения.

– А я считаю, что все эти отчества тоже пережиток прошлого, – рассердился Роман, но становилось очевидно, что его ария ухажёра уже спета. – В передовых странах Европы и в Америке люди не носят отчеств. Только имя и фамилия. Пора и нам перестать загромождать свой обиход. Иной раз и не запомнишь, какое у него имя-отчество – Герасим Емпифидорович или Григорий Емпидикоколович.

– Емпидикоколович! – рассмеялась Лиза.

– А почему это они передовые? – возразил Драчёв. – Кто сейчас во главе мировой революции? Мы, жители новой России. Стало быть, мы и есть самые передовые.

– Точно! – согласилась Маруся, и Драчёв смекнул, что Роман давно осточертел ей со своими завиральными идеями.

– А по-моему, нам следует избавиться от отчеств, а имена и фамилии сократить до предела, – продолжал тянуть свою спетую арию проигравший ухажёр. – Я хочу быть не Роман Вержбицкий, а Ром Вер. Допустим, не Мария Буранова, а Мара Бур. Коротко, как выстрел.

– Не хочу быть Марабурой, хочу оставаться Марией Павловной Бурановой.

Тут Павла кольнуло: захочет ли она поменять Буранову на Драчёву? Но тотчас Маруся успокоила:

– А выйду замуж, возьму фамилию мужа. Традиция есть традиция.

– Так смысл всей нашей революции в том, чтобы разбивать традиции! – воскликнул Роман.

– И я хочу оставаться Екатериной Гусевой, а не какой-то там Ека Гусь, – заявила Катя.

– Екагусь! – засмеялся Сергей.

– А тебя если сократить, ты вообще будешь Серсер, – усмехнулась Лиза.

– Он что, Серов? – спросил Драчёв.

– Сербовеликов, – ответил Сергей.

– Куда лучше, чем просто Сер, – сказал Павел. – Я тоже не хочу быть Пав Драч.

– Драч это что? Драчушкин? – ехидно спросил Ром Вер.

– Нет, – гордо ответил комбат. – Драч это Драчёв. Который не боится идти в драку. – И добавил: – За правое дело.

– А ты и вправду драчун, – сказала Маруся. – А все эти дурацкие сокращения… Получается какой-то дыр бул щир убещур.

– Заскоки поэта Кручёных, – выказал знание Драчёв.

– Я гляжу, мы знакомы с поэзией, – подбодрила его Маруся.

Так, болтая о старом и новом, они дошли до особняка купца Батюшкина. Роскошное строение сильно пострадало от взрыва и до сих пор шли работы по его восстановлению.

– Резиденция Колчака, – объявил Виктор. – Видите ремонтные работы? Это на него покушение было. Но повезло гаду, находился в другом помещении.

– Когда мы взяли Омск, мой отряд первым подошёл к этому дому Колчака, – не сдержал хвастовства Драчёв.

– Ого! Да ты у нас герой Гражданской войны! – восхитился Сергей.

– Я тоже воевал, – обиженно произнёс Роман.

– Воевал он… – фыркнула Маруся.

– Да, воевал, – встал в позу Ром Вер. – Омска не брал. Но пороху, знаете, тоже довелось понюхать.

– Ребята, айда на пляж купаться? – предложила Лиза.

– Там и лодочное депо открыли, – добавил Сергей.

– Конечно айда! – подхватила Катя. – Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

– Стойте, самоделы!

– Что такое?

– Давайте так, вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдём в кассу. Купим билеты и найдём вас там на реке. Вы же на Фигаро не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

– Я с вами, – нерешительно произнёс Роман.

– Здрасьте! Это же хлам, плесень! – решительно отрезала его Маруся.

– Ну, вообще-то, хлам, – огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул – не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоём!

– Хорошо без них, – словно прочла его мысли Маруся. – Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел её впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом, она ещё подумает, что он врёт. Но в любви даже интендант становится нерасчётливым.

– А ты знаешь, это не первая наша встреча, – само собой вырвалось из него.

– В каком смысле? – спросила она.

– Я уже видел тебя однажды.

– Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

– Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

– И?

– Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

– Училась. И ты что, меня запомнил?

– Запомнил. Ты была в шапочке, и на её опушке снег сверкал, как жемчуга.

– Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, – улыбнулась она. – И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои весёлые глаза. Разве так бывает?

– Как видишь.

На мосту через Омь они остановились и, опершись о перила, смотрели, как течёт река. Потом повернулись лицом друг к другу и замерли.

– Учти, – сказала она, – сегодня мы ещё не будем целоваться.

– А когда?

– Не скоро. Я во многом девушка старых правил.

Она была чуть выше него, но за счёт каблучков.

– У тебя какой рост? – спросил он.

– Метр шестьдесят семь. А у тебя?

– Метр шестьдесят девять.

– Ладно, идём, а то там все билеты раскупят.

Они продолжили путь, спрашивая друг друга о том о сём.

– А ты чего из еды больше всего любишь? – спросила она.

– Пельмени. Сто лет их не ел.

– Ладно, первое, что я тебе приготовлю, будут пельмени. Я их так готовлю, что попробуешь и упадёшь. Только с тебя мука, мясо и всё остальное.

– Обеспечу, – пообещал он, и тотчас до него дошло: она сказала ему про пельмени, а на самом деле – что они и впредь будут вместе! Ему ещё сильнее захотелось обнять её и осыпать лицо поцелуями. Но сдержался. – А ты что больше всего любишь?

– Мороженое. Особенно с викторией.

– В смысле, с клубникой?

– Ну да, у нас в Иркутске клубнику викторией называют. Только где взять в наше время мороженое с викторией? Как думаешь, нехватка долго ещё будет?

– Думаю, мы её скоро одолеем. Скольких врагов победили, уму непостижимо. И нехватку победим. Когда мы взяли Омск, здесь такой тиф свирепствовал. А теперь редкие случаи.

– А ты командир чего? Комбат – это командир батареи? Артиллерист?

– Комбат – это и впрямь командир батареи в артиллерии. Но я в пехоте, командир батальона. Соответствует старому званию майора. А служу в интендантском ведомстве.

– Интендант? – удивилась Маруся.

– Да, а что такого? Между прочим, Суворов тоже три года служил интендантом.

– А я что? Очень даже и хорошо. В таком случае тебе легче раздобыть исходные продукты для пельменей.

– Я раздобуду, но не потому что интендант. Многие ошибочно считают, что все интенданты не чисты на руку. Есть, конечно, и несознательные личности, но в Красной армии большинство – честные люди. Как бы то ни было, всё для пельменей и мороженое с викторией раздобыть обещаю. Дай только срок. Небось в прежние времена много мороженого кушала?

– С чего ты взял?

– Родители, поди, зажиточные?

– Да почему же?

– Раз в Первой женской гимназии обучалась.

– Хочешь, секрет открою? У меня отец дворник, а мать прачка.

– Не может быть! А сама такая холёная.

– Вон, у меня и жемчужина стеклянная, сама покрасила и нацепила на цепочку фальшивого золота. Мать и отец всю жизнь тяжело вкалывают. А за гимназию они только в первый год платили. Потом меня на льготу поставили. Хорошо училась. Лучше всех. Ей-богу, не хвастаюсь.

– Да я верю, верю.

– Попечители мою учёбу со второго до последнего класса оплачивали.

– Небось на французском, как на родном, шпаришь?

– Не то чтобы шпарю, но говорить могу. Спроси что-нибудь.

– Как будет шмель? – спросил Павел, поскольку мимо как раз прогудел мохнатый пчелиный родственник.

– Ох ты… – задумалась Маруся. – Даже не стану врать, что не помню. Просто не знаю. Как-то мы шмелей не изучали.

– А я знаю. Бурдон.

– Ого. Ты тоже гимназию окончил?

– Увы, только церковно-приходскую. Но пять классов. Не три.

– Кстати, ты откуда родом?

– Из Пермской губернии. Город Оса.

– Оса? – засмеялась Маруся. – Так вот почему ты знаешь, как шмель по-французски. Изучил всю осиную родню?

– Не поэтому, – улыбнулся Павел. – Я французский язык учил во Франции.

– Во Фра-а-анции? – удивилась иркутянка. – Как это, как это?

– Вот так это. Воевал там. Послал нас царь Николай помочь французикам. А то без нас немцы бы Париж взяли.

– Да ладно! Париж! – не поверила она.

– Париж, – заверил он. – Нас, русских, кинули затыкать длинную щель в обороне, образовавшуюся между Шампанью и Парижем. Иначе бы Парижу крышка.

– А для меня это нечто сказочное – Шампань, Париж… Они и в самом деле существуют?

– Естественно. Я много могу чего рассказать про них. И хорошего, и плохого. Если будешь со мной дружить, многое узнаешь.

– Буду, буду! – засмеялась она. – Надо же! Красноармейский командир, а защитил Париж! Слушай, комбат Драчёв, а с тобой не скучно.

– Да, товарищ Буранова, со мной не скучно. Фамилия у тебя сильная. Жалко будет менять на Драчёву.

– А что, придётся?

– Придётся.

– Это ты мне уже предложение делаешь?

– Это я намекаю, что рано или поздно сделаю.

– Давай не рано, но и не поздно, хорошо?

– Договорились.

С билетами в театр тоже вышло удивление.

– Берите, молодые люди, – сказала кассирша. – Как раз два последненьких осталось. Только что один мужик вернул. Пришли бы пораньше, не было бы, пришли бы попозже, кто-нибудь уже бы купил.

– C'est incroyable! – наконец-то и Маруся блеснула познаниями во французском, мол, это невероятно.

– Что анкруаябль, то анкруаябль, – со смехом согласился Павел, пряча билеты в карман брюк. – Ну, слава Карлу Марксу, билеты куплены. Куда пойдём? Обратно на берег Иртыша к твоим самоделам?

– Да ну их! Опять Ромка будет всякую чушь молоть. Всё думает мне этим понравиться. Влюблен в меня по уши. С тобой проще. Да и занимательнее. Надо же, во Франции воевал. Хорошо, что Вержбицкий не знает, а то бы сам себе нос откусил от злости.

– Тогда куда?

– Так пойдём на пляж, тут который. Он ничем не хуже тамошнего. Да и течение поспокойнее, чем там.

И они отправились на небольшой пляж, расположенный в десяти минутах ходьбы от драмтеатра. Вечерело, стояла теплынь. Люди купались, загорали в лучах предзакатного солнца. Маруся легко скинула с себя юбку и блузку с воланами, небрежно бросила их на песок, сверху накрыла чайными розами и будёновкой, осталась в купальнике, ведь они же с самоходами заранее намеревались купаться. Решительно направилась к реке:

– За мной, спаситель Парижа!

Павел, раздевшись, явил себя миру в красноармейских трусах по колено и поспешил за той, в кого уже тоже был по уши. Течение здесь и впрямь оказалось спокойнее, чем там, ниже, где в Иртыш впадает быстрая Омь, можно плавать, не опасаясь, что оттащит далеко.

– Вот мы – иркутяне, а жителей Осы как называют? Осы? Осияне? – спросила Маруся, отфыркиваясь.

– Осинцы, – ответил Павел, подплывая к ней саженками. – Только я уже пять лет не осинец. Мотаюсь по всей Сибири великой. А ты когда в Иркутск намереваешься возвратиться?

– Собиралась там свои двадцать три праздновать, а теперь уже и не знаю даже…