Пир победителей

Александр Юрьевич Сегень, Николай Борисович Макаров

Пир победителей

Сборник

* * *

© Сегень А.Ю., 2025

© Макаров Н.Б., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

* * *

80-летнему юбилею Великой Победы посвящается

Александр Сегень

(1959)

Николай Макаров

(1960)

Александр Сегень

Альпийские снега

Роман

Глава первая

Хлеб наш насущный

Родное слово «еда»… Не провизия, не провиант, а именно еда.

Конечно, и на войне, и в жизни вперёд выходят такие понятия, как служение Родине, доблесть, честь, отвага, наконец, любовь. Но всё это подкрепляется питанием. Подпитывается едой.

Голодный боец злой, и в первые дни несытую злобу срывает на враге. Но на третий день пустого брюха его злоба начинает перерастать во внутреннее опустошение – пропади всё пропадом, скорее бы уж убили, чем такая голодная жизнь. Он дерётся с врагом ещё злее, но уже и жизнь свою не жалеет. На пятый день такого существования им овладевает тоска, а через неделю наступает вялость, безразличие, умру – не умру…

Совсем другое дело, если боец хотя бы раз в сутки вступает в общение с полевой кухней. Он не обжорствует, но ест основательно, ровно столько, чтобы поддерживать себя в нужной форме. Сытость свою уважает и не станет безрассудно подставлять её под вражеские пули и снаряды, а будет беречь и прятать собственное тело не как пустую ёмкость, а как нечто важное, содержащее в себе ценность. И в смертный бой пойдёт с достоинством сытого воина, а не голодного, которому уже на всё наплевать.

Так размышлял старшина Арбузов, повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, до краев наполняя двенадцатилитровый армейский термос фронтовым гуляшом, который бойцы называют макалкой. Он состоит из говядины и свинины, основательно протомлённых с картошкой, морковкой, луком и чесноком до той кондиции, когда из грудинки сами собой выскакивают косточки. Всё это щедро сдобрено подливой, которая потом остаётся в котелках, в неё макают хлеб и доедают, отчего и блюдо получило своё наименование. Но повар Арбузов слово «макалка» не приемлет, его корёжит, когда кто-то называет харчо или шурпу похлёбкой или того хуже – баландой, картофельные оладьи – драчёнами, спагетти по-итальянски – тягучей лапшой, и потому гуляш для него остаётся гуляшом. Даже при отсутствии столь обязательного компонента, как паприка. А также безотносительно к венгерскому происхождению блюда, но потому что само по себе слово удалое – поел и гуляешь.

Аромат разносился на километр, и полковой пёс по кличке Фортель переживал, что не ему всецело предназначено сие великолепие, а лишь незаслуженно малая порция.

– Ну что, брат, – сказал повар Фортелю, потрепав его за ухом. – Ты, конечно, настоящий ценитель моей кухни. Поэтому сегодня для тебя целое богатство. – И он высыпал перед носом пса гору сочных и сладких грудных косточек.

Уважающий себя Фортель не набросился, как какой-нибудь подзаборный, а с достоинством подошёл, понюхал и приступил к обеду. Зазвучал благословенный хруст.

Наглухо завинтив болтами крышку термоса, Арбузов уложил своё сокровище на брезентовые салазки, на спину забросил рюкзак с хлебом, салом, огурцами и зеленым луком и перекрестился:

– Господи, благослови!

Дивизия, в которой служил Арбузов, вошла в состав 29-й армии в середине июля, совершила марш на Бологое, потом дошла до Демянска и здесь была переписана в 34-ю армию. Во время контрудара под Старой Руссой она в середине августа заняла оборону по линии дороги Славитино – Большое Междуречье и, наконец, вошла в боевое соприкосновение с немцами, подверглась мощным ударам авиации, понесла большие потери, но стойко держала оборону.

Вот уже несколько дней полк под командованием подполковника Попова не имел возможности получить питание, воюя на пустой желудок, и приписанный к роте старшего лейтенанта Зубова фронтовой повар Арбузов по-отечески переживал за своих питомцев, отлученных от нормального питания, а сухой паек у них уже иссяк. Во сне он видел их голодные родные лица и страдал. Вот почему сегодня решился под покровом ночи пересечь огромное голое и насквозь простреливаемое пространство, добраться до своих и спасти их от голода.

Конечно, можно дождаться, когда еда малость остынет, и тогда надеть термос на спину с помощью лямок, а рюкзак разместить на груди, но ему мечталось, как он раздаёт горячее чудо по котелкам, и бойцы ликуют: «Ты смотри, ещё дымится!» А потому он спешил.

– Товарищ старшина, разрешите с вами, – в последний раз попытался напроситься младший повар рядовой Никитин. Арбузов, в мирное время работавший в лучших ресторанах, предпочитал только готовить, а потом смотреть, как Никитин разливает еду по котелкам. Лейтенант Репейников однажды заметил, что у бойцов именно Никитин инстинктивно ассоциируется с едой, поскольку его черпак доставляет пищу в котелки. Но с мнением Репейникова нельзя согласиться, бойцы прекрасно понимали, кто им готовит, а кто всего лишь разливающий.

– Отставить разговоры, – возразил Арбузов. – Если меня убьют, ты приготовишь щи да кашу?

– Доведётся, так приготовлю, – почесал за ухом Никитин. – Но лучше не погибай. Немцы шпарят, осторожнее будь, Василий Артамоныч. Термосом закрывайся, его наскрозь не пробьёшь.

– Учи учёного, – проворчал старшина и пустился в путь.

И он полз, таща за собой салазки, что нисколько пока не обременяло. Вот только ночь, как назло, стояла светлая, полнолунная, а потому предательская. Чтобы не думать о возможных неприятностях, Арбузов продолжал рассуждать о великом значении еды.

Ещё Суворов говорил: «Штык да каша – победа наша», приравнивая оружие к еде. Однажды в Италии великий полководец шёл берегом реки Треббии и увидел, как солдаты, заметив его, зачёрпывают воду, садятся и принимаются есть из котелков ложками. Подойдя, обнаружил, что в котелках одна вода. «Это что вы такое едите, братцы?» – «А изволь видеть, душа фельдмаршал, италийский суп», – отвечают они с издёвкой. «А ну-ка, дайте попробовать!» – присел к ним Суворов, взял котелок, ложку, стал хлебать да нахваливать: «А хорош суп италийский! Не жирный, не пересолен, не переперчён». Облизал ложку и говорит: «Ничего, ребята, как только крепость возьмём, будет нам суп настоящий».

Эту историю Арбузов очень любил и часто рассказывал бойцам, всякий раз добавляя: «А при мне, ребята, вы ещё ни разу италийского супа не пробовали». Опытный вояка и повар, был он и отменным добытчиком ещё со времён той, предыдущей Германской войны, особенно когда служил во Франции, где лягушатники лишь поначалу заботились о пище для русского солдата-союзника, а потом кормили всё хуже и хуже.

Но сейчас мы на своей земле, и должны во что бы то ни стало найти солдату пропитание, особенно когда он держит оборону. Поскольку известно, что в наступление иди натощак, отступай в полжелудка, а обороняйся с полным животом. Оттого и ползёт старшина Арбузов по древней земле русской под музыку пуль.

Его всегда злило, когда вспоминал, как донской казак Возовсков, тогда ещё, в Первую германскую пел: «На редуте мы стояли три часа, пуля сыпалась, жужжала, как оса». Ибо осы не жужжат, а жужжат пчёлы. А главное, каких только звуков ни издаёт летящая пуля, но только не жужжит она по-пчелиному. Стрижом – да, свистит, бывает. Или ласточкой. Или будто вдоль по натянутой струне проведут лезвием ножа. А вообще, трудно с чем-то сравнить звук пули, не говоря уж о том, что чаще всего она вовсе бесшумно летит, словно летучая мышь. Особенно – твоя. Свою пулю никогда не услышишь, которая тебя ранит или убьёт. Это всякий знает, в том числе и Арбузов, переживший несколько ранений. Лишь в нынешней войне пока, слава богу, не обозначился. Хорошо бы и на сей раз пронесло.

Итак, Суворов… Но, думается, не только он, а и всякий полководец, великий или малый, понимает необходимость правильного и своевременного приёма пищи. Горячее питание на фронте дают в часы предрассветные или послезакатные, остальное время боец пользуется сухим пайком – хлебом, салом, консервами, подножным кормом. Так положено по уставу и так правильно.

Вот и сейчас опытный повар старался до рассвета достичь наших позиций. Он думал о молитве «Отче наш», с которой когда-то в детстве родители приучали его к посещениям церкви. Там человек просит у Бога о прощении прегрешений, об избавлении от искушений лукавого, но прежде всего – «хлеб наш насущный даждь нам днесь», ибо без хлеба насущного трудно не грешить и не впадать в искушения, трудно бороться. То есть он, повар Арбузов, является мостом между Богом и человеком и по этому мосту доставляется хлеб наш насущный.

Поначалу Василий Артамонович, имея копчёную свиную грудинку, намеревался затеять гороховый суп. Его не все одобряют, поскольку у многих суп-горох пробуждает музыкальные способности, но пища эта основательная, достаточно и равномерно снабжённая жирами, белками, углеводами и имеющая хороший калораж. Сытость от неё вязкая и продолжительная, держится в человеке крепко. По мнению Арбузова, ничто так не утешает проголодавшегося воина, как полный котелок наваристого горохового супа, выполненного по всей строгости рецепта. Даже пустой, без мяса и жира, он способен поддержать силы, а уж если в нём много говядины и разваренная до изнеженного состояния грудинка, то это не еда, а настоящая симфония хорошего композитора!

Но суп – жидкость. На передовой нужно что-то потвёрже. Хороша гречневая каша, разумно облагороженная тушёнкой, тоже занимающая долговременную позицию в животе. Великолепен рис, и можно бы сделать настоящий плов по-самаркандски.

И всё же особым почтением пользуется гуляш-макалка, а суп – если пули пробьют термос, то, как ни затыкай, он больше, чем наполовину, вытечет, в то время как макалка лишится лишь трети своей составляющей.

Гороховый суп хорош, если следом за ним идёт второе блюдо, а гуляш – верный друг, он являет собой соединение первого и второго блюд. И сейчас, двигаясь через простреливаемое поле, добрый повар чувствовал, что рядом с ним не термос с бездушной смесью горячих компонентов, а живое существо и хороший собеседник, столь же сильно взволнованный тем, чтобы быть доставленным на позиции целым и невредимым. «Ну что, гуляш, доберёмся мы до ребят?» – «Доберёмся, кашевар!»

Слово «кашевар» Арбузов почему-то считал обидным, как если бы писателя назвать писакой или бумагомаракой, хирурга – мясником, художника – мазилой, поэта – рифмоплётом, пожарного – топорником, а журналиста – щелкопёром. Да, повару приходится почти всегда, кроме супов и вторых блюд, варить разные каши, но ведь не только ими ограничивается его искусство. Почему-то ресторанного повара кашеваром не назовут, а фронтового – трудягу и профессионала – запросто.

А самая худшая несправедливость, что у многих неискушённых советских людей образ повара сложился негативный – эдакий жирдяй, уплетающий во всё рыло, и пока собственное брюхо не наполнит, к приготовлению пищи не приступает. И даже приворовывает и куда-то там перепродаёт. Хотя куда он может перепродать, одному чёрту известно.

Взять хотя бы Арбузова, он, конечно, не скелет, но и не толстяк, вполне подтянут, жировая прослойка минимальная и возникла лишь потому, что приходится постоянно снимать пробу и вдыхать калорийные испарения. Ему что, нос затыкать? Он даже пригарок, вполне пригодный для поедания, не делит с Никитиным, а отдаёт желающим бойцам, и те охотно его употребляют, поскольку пригарок у Арбузова не чёрный и горький, а представляет собой хрустящие вкусные коржики, порой даже вполне похожие на блины. Обычно субтильный Никитин предварительно тщательно моет ноги, залезает в котёл, соскребает со стенок сей отход производства, и Арбузов угощает любителей, при возможности сдабривая маслом или топлёным салом. А, заметьте, нигде в инструкциях не сказано, что пригарок обладает собственной ценностью и обязан распределяться среди поставленных на довольствие. Ни в конституции, ни в уставе про пригарок вообще нигде не упоминается.

Вот ещё интересное выражение. У них в полку, да и во многих подразделениях Красной армии принято говорить о павших иносказательно и именно с точки зрения питания. Если кто-то погиб, часто о нём с тяжёлым вздохом так и говорят: «снялся с довольствия».

Поскольку словообразование носит ироничный оттенок, его охотнее применяют к немцам. Говорят, прицелившись: «Ну-ка, снимем этого фрица с довольствия». Или: «Волков сегодня молодец, двух гансов с довольствия снял».

Впрочем, друг мой гуляш, гансами их уже не называют, более популярным стало слово «фрицы», и Арбузов недавно вычитал в «Красной звезде», что это слово имеет следующее происхождение: сами немцы так называют тех, кто отправлен на восточный фронт. План нападения на СССР имеет название «Барбаросса». Этого средневекового германского военачальника звали Фридрихом, а уменьшительно – Фриц.

Тут мысленную беседу с гуляшом прервал звук, ужасный для сердца старшины Арбузова. Пробоина! – бросился он к термосу, ожидая увидеть дырку, сквозь которую вытекает вкуснейшая подлива. На сей случай у него был заготовлен патрон «Маузер», чтобы вовремя заткнуть им дырку, соответствующую распространённому немецкому калибру 7,92.

– Слава тебе, госссп! – обрадовался он, увидев лишь глубокую царапину, а не проникающее ранение. Груз оставался невредимым.

Повар полежал немного, отдышался, перевесил рюкзак на грудь, термос с помощью лямок надел на спину, а брезентовые салазки сложил и поместил между спиной и термосом.

– Вот так, – прокряхтел Арбузов, лежа лицом в сторону немцев, заслоняя термос собою.

Стрельба не прекращалась, и фронтовой повар почуял ещё пару пуль, беззвучно пролетевших неподалёку. Следовало поспешить, и он живее пополз, заслоняя собой термос, хотя это очень неразумно – если ранят макалку, всего лишь вытечет подлива и оставит обильную гущу, а если убьют человека, то и человеку каюк, и груз сам собой до позиций не добежит. Но сейчас судьба подливы Василию Артамоновичу казалась важнее, и он продолжал ползти на правом боку, заслоняя собой термос.

В защиту столь неразумного поведения Арбузова можно сказать одно: в двадцатые годы жена его вместе с пятилетним сыном Витей ушла к герою Гражданской войны комбригу Уралову, ставшему одним из деятелей индустриализации, тот усыновил Витю, и мальчик гордился бравым отчимом, а родного отца, всего лишь повара, стеснялся и не признавал. Так Василий Артамонович остался на свете один-одинёшенек и другую семью взамен горячо любимой завести не смог. Правда, случилась в его жизни одна история страсти, но о ней повар Арбузов никому не рассказывал. Отец и мать его тоже давно снялись с довольствия, и случись пуле отпраздновать успех, никто на родимой земле не зарыдает о доблестном старшине.

Вдруг кто-то сильно дернул Арбузова за рукав. Кто это?! Он оглянулся и никого окрест себя, кроме луны, не увидел. В следующий миг горячее разлилось по предплечью, и первым делом повар вновь взволновался о судьбе подливы, но боль дала о себе знать, и он понял, что ранен в руку.

Василий Артамонович достал ремешок, чтобы перетянуть запястье выше раны и остановить кровотечение. Если вытечет подлива, останется съедобная основа – картошка, мясо, макароны и прочие ингредиенты, но если вытечет кровь, в гущу превратится человек, а он для пищи совершенно не пригоден. Повар горько усмехнулся, представив себе, как его мёртвого осматривают и так, и сяк, и выносят вердикт: «Нет, не пригоден».

Арбузов прополз ещё несколько метров и от отчаяния взвыл:

– Что вы припёрлись опять на землю нашу! Всё равно мы не дадим вам жить на ней. И не завоюете вы нас никогда, сволочи!

С чего он взял, что легко и невредимо пересечёт простреливаемую насквозь местность? Откуда родилась пагубная уверенность?

– Эхма! – воскликнул повар, встал на ноги и побежал.

Раненому, ему тяжелее было тащить на спине горячее живое существо, но злость родила некую лихость – пропади всё пропадом! – и он довольно много пробежал, чувствуя, как бронхи до боли сжались от дыхательного перенапряжения. Кровь не так сильно, но сочилась из раны на руке, боль подзадоривала, и старшина продолжал бег на виду у смерти, покуда его снова не дёрнули, на сей раз за штанину, и теперь горячая человеческая подлива потекла под коленкой, забралась под портянку и дальше в ботинок. Он успел пробежать метров двадцать, прежде чем боль в ноге ниже колена не остановила его.

– Да что ж ты делаешь-то! – возмутился Арбузов, обращаясь непонятно к кому – к пуле, к гуляшу, к фрицам, к Фридриху Барбароссе, к Гитлеру или даже к самому Господу Богу. Он припал на здоровое колено и другим припасённым ремешком туго перетянул ногу выше ранения. Попытался встать и идти дальше, но не смог – боль молнией пронзила навылет от ноги до виска, он упал и потерял сознание. Очнувшись через несколько минут, попытался встать и не смог. Тупо смотрел на лежащую неподалёку раздувшуюся коровью тушу, нельзя ли торчащую заднюю ногу оторвать и использовать в качестве костыля.

– Ну что? – простонал Арбузов, теряя надежду.

Но нет, он сам всегда утверждал: потеря надежды есть последнее, что может позволить себе русский человек, да и то лишь за секунду до смерти. А у Василия Артамоновича имелась заповедь: всегда исполняй то, что проповедуешь. И он, собрав силы, встал и пошёл. Адская боль грызла ногу, но теперь он понимал, что медленно ковылять всё равно получается быстрее, чем ползти.

От боли и усталости начало мутиться сознание. Луна смотрела на него безжалостным белым ликом и стреляла по нему. Руку, ногу, теперь что, голову? Но зачем же? Ведь он хороший, несёт голодным бойцам еду, которую полагается выдать в предрассветный час. А не так, как у фрицев, их горячим кормят только раз в сутки, в полдень. А на завтрак – хлеб с сыром и кофе. Они без кофе, видите ли, и воевать не могут.

Только представить себе, что он сейчас притащит ребятам термос не с гуляшом, а с кофеем. Стыдобища!

И спиртное гансам не положено, а у нас можно. Чтоб душа не зачерствела. И сейчас в рюкзаке у Арбузова спрятано то, о чем ранее не говорилось, оно закупорено под самую крышку в его старой дореволюционной стеклянной фляге, одетой в кожу.

Словно потешаясь, смерть сдёрнула с Арбузова пилотку и унесла её метра на три. Кровь потекла по лбу, по переносице, по усам и подбородку. Неужели конец? Фронтовой повар ощупал голову и с облегчением обнаружил там всего лишь большую царапину. Смерть чиркнула лезвием по струне его жизни, но струну эту не перерезала.

И он пошёл дальше, превозмогая нестерпимый ад в ноге, перед которым боль в руке меркла, а царапина на голове и вовсе казалась укусом комара. Он шёл и, скрипя зубами, рычал.

В голове у Арбузова окончательно помутилось, только бы не упасть, только бы дойти! Страх не выполнить приказ, данный самому себе, жёг его страшнее, чем раны. И он шёл, шёл…

Сквозь туман Василий Артамонович увидел чёрный окоп, а главное – подопечных ребят в нём. И, падая в бездну окопа на руки своих родных питомцев, фронтовой повар, прежде чем потерять сознание, выдохнул громко и счастливо:

– Гуляш, ребята!

Глава вторая

Повелеваныч

Достанется же такой кабинет человеку! Даже плохо – сядешь работать, а так и манит встать и хоть на минутку подойти к окну полюбоваться. Отвлекает от работы. А скольким не повезло – окна на узкую улицу, обычная картина, ничего примечательного. Зато не манит и не отвлекает…

К тому же и окно не простое, а венецианское, двойное, с полукружиями арок наверху, а посредине – колонна. Посмотришь, и глазам не верится: храм Василия Блаженного прямо перед тобой! Кузьма Минин указует князю Пожарскому на Исторический музей. А за ними ещё Спасская башня Кремля строго вытянулась со звездой на голове.

Жаль, что ещё с лета по проекту архитектора Иофана замаскировали весь Кремль и Красную площадь. К Василию Блаженному добавили фальшивые стены из парусины, на разноцветные нарядные купола надели чехлы. И Спасскую башню фанерными щитами закрыли, а на Мавзолей, как коронку на зуб, надели фальшивое большое здание, тоже из фанеры и парусины. На брусчатке Красной площади нарисовали крыши домов. В итоге сверху кажется, что пролетаешь не над центром Москвы, а непонятно над чем. Все главные здания столицы, словно на комический карнавал, нарядились в некое бутафорское безобразие. Ходишь, и диву даёшься. Был Большой театр, стал большой урод. И думаешь, лишь бы всё это ненадолго, хоть бы к весне отбросили немца подальше от священного русского града на семи холмах. Чтобы всё это ненастоящее сняли с величественных строений.

Но как бы то ни было, а стоишь у окна напротив древнего собора с его восточной стороны и видишь, что это он, родной, один из главных символов Москвы. Настоящие его стены и под маскировкой виднеются, вот – колокольня, вот – Святая Троица, рядом – церковь Трёх Патриархов, а за нею и церковь Василия Блаженного, давшая название всему этому величественному каменному кусту. Чудо замаскированное!

А Минин и Пожарский и вовсе не спрятаны, можно с ними вполне разговаривать: здравствуйте, Кузьма Минич! Здравия желаю, Дмитрий Михайлович!

Дивный кабинет с таким видом из венецианского окна достался генерал-майору Драчёву недавно, всего неделю назад, когда его назначили заместителем главного интенданта Красной армии Давыдова, тоже генерал-майора. И уже на второй день он переставил стол так, чтобы сидеть спиной к окну, а лицом к двери. Во-первых, вид из окна не отвлекает, а во-вторых, когда кто-то приходит, не надо поворачиваться на сто восемьдесят градусов.

Ох уж это слово «интендант»! Какими только анекдотами оно не заляпано! Придумано, например, будто Суворов сказал: «Берёшь самого честного офицера, ставишь на интендантскую должность, и уже через год можно его расстрелять. Всегда есть за что». Но где такое произнёс Александр Васильевич, доподлинно не известно, и точных доказательств принадлежности данного афоризма великому полководцу не существует. Зато есть точное доказательство, что так он сказать не мог, поскольку в начале своей карьеры Суворов при фельдмаршале Бутурлине целых три года являлся не кем иным, как интендантом! Представьте себе, будущий великий полководец занимался вопросами снабжения и комплектования армии. И никто его ни за какое воровство не расстрелял. И потом он говаривал, всегда готов выменять десяток отважных героев на одного хорошего снабженца. К тому же и само слово «интендант» появилось не при Суворове, при нём провиантмейстеры занимались питанием армии, а комиссары – её вещевым обеспечением.

Забавно, что Суворов сначала служил обер-провиантмейстером, а потом стал боевым воином, у Драчёва же всё наоборот – сначала доблестно сражался, а потом постепенно и навсегда перешёл на службу снабжения.

Или вот ещё анекдот, с давних пор шастающий повсюду, про то, как Сталин на параде поздравляет войска, поздравил пехоту – ура-а-а! Поздравил артиллеристов – ура-а-а! Поздравил всех остальных – ура-а-а! Дошёл до интендантов: – Ну что, гады, воруете? – Ура-а-а!

Смешно? Как-то не очень. Но надо же на кого-то сваливать поражения, и вот они, козлы отпущения, тут как тут: интенданты всё разворовали. Или с еврейским акцентом – Сталин: «Здравствуйте, товарищи интенданты!» А они ему: «Здгавствуйте, здгавствуйте!» Хотя евреев в интендантской службе всегда насчитывалось столько же, сколько и везде, ни больше ни меньше. Да и слово «интендант» отнюдь не евреями придумано, а французами, и переводится оно как «управляющий», и впервые таковую должность учредил знаменитый французский кардинал Ришельё, которого в своих «Трёх мушкетёрах» Александр Дюма изобразил в виде угрюмого борца против любовных похождений королевы.

В России налаженной организацией снабжения армии первым занялся Пётр Великий. Постепенно служба снабжения вооружённых сил заняла своё достойное место среди главных, без которых победа немыслима. В девятнадцатом веке появилось Главное интендантское управление с главным интендантом, коему подчинялись интенданты окружные, им – корпусные, тем, в свою очередь, – дивизионные, и так далее. А в ведомстве находились вещевые склады, обмундировальные и обозные мастерские, продовольственные магазины, хлебопекарни, мукомольни и сенопрессовальни.

После революции 1917 года интендантская служба Красной армии быстро развивалась, и в 1935 году появились воинские звания от высших до низших чинов. А спустя пять лет ввели и генеральские звания.

И вот теперь генерал-майор Павел Драчёв со стороны улицы Разина, бывшей Варварки, входил в Главное интендантское управление РККА, имеющее численность почти в тысячу сотрудников и состоящее из четырёх управлений – продовольственного снабжения, вещевого снабжения, обозно-хозяйственного снабжения и квартирно-эксплуатационного, а также нескольких отделов – мобилизационного планирования, организационного, кадров, перевозок, складов, торговли, эвакуации, восточных складов, приёмки и отправки посылок, инспекций по пожарной охране, котлонадзору, служб интендантского снабжения, и, наконец, двух отделений – секретного и общего.