Я был, и второй раз меня не будет

Надо сказать, что никто не интересовался, кто мы такие. Ну приехали молодые ребята погостить. Ни один участковый не зашёл проверить наши паспорта…

Осенью, когда мы вернулись в Москву, Олимпиада была давно позади. И о нас счастливо забыли. Так мне удалось обойтись без высылки за 101-й километр.

Потом случились 80-е и 90-е годы, кончилось одно государство, его сменило другое. Но страна оставалась прежней. И прежней оставалась Сибирь – пространство, где любой человек, который не боится жизни и верит в свои силы, всегда может начать с чистого листа, без ощущения, что кто-то толкается рядом или жарко дышит в спину. Когда идёшь по сибирской дороге, возникает удивительное ощущение свободы – вне зависимости от политического режима, воли Кремля и идиотических законов, которые принимают на Охотном Ряду.

2017 г.

На стороне своих

«О том, что началась война, сказал нам Молотов в своей известной речи». Сегодня тот самый день. День, от которого пошёл отсчёт нашей невиданной скорби и трагической славы. Было ли им всё проще решить, чем нам сейчас? Не знаю. Многие ошиблись тогда, после 17-го года прошло чуть больше двух десятилетий – куда меньше времени, чем у нас с 91-го. Те, что ошиблись, навсегда зачеркнули свои жизни, какими бы интересными людьми и героями до того они ни были. Краснов – ярчайший пример. Но всё ли было ясно сразу, на месте, вот я не знаю. Говорят, и Лев Николаевич Гумилёв, так популярный нынче, ждал в первые месяцы прихода немцев. Или брешут люди? Кто теперь разберёт, за проведённой чертой и в тумане времени…

…Отец мой Валентин пошёл на войну сразу, в июне. Он был городским повесой, за пьянство выгнанным из Бронетанковой академии. Это его спасло. Из их выпуска двое дослужились до генералов, остальные легли в землю ещё до Курской дуги. В итоге учился отец в авиационном техникуме. Не был женат.

В 41-м и начале 42-го он командовал артиллерийским орудием, отступал от Смоленска, защищал Москву. Расклад смертельный. Но выжил. В 42-м его ранили, и в госпитале возле подмосковной платформы Мамонтовская он встретил товарища по техникуму, который организовал ему перевод в дальнюю авиацию. Наверное, потому и случилась вся остальная жизнь.

Войну папа закончил под Кёнигсбергом.

Маму же мою война застала первокурсницей истфака МГУ. Они с бабушкой в эвакуации жили на Урале, под Челябинском. Там в сельской школе мама преподавала почти все предметы, не только гуманитарные, но и математику. До сих пор в архивах, в чёрных коробках, которые стоят у меня в кабинете в специальном шкафу с отсеками, хранятся отцовы награды и благодарные нежные письма маминых учеников уже конца 40-х годов. Старшеклассников она была ненамного старше. Закончив школу, мальчики сразу уходили на фронт. Выжили пятеро, они потом приезжали к нам, взрослые дяди, почти мамины ровесники, со всех концов страны. Кто стал офицером, кто агрономом, один, кажется, был даже секретарём райкома там же, в Челябинской области…

После возвращения их не хотели обратно прописывать в Москву: второй дед тоже сидел. Бабушка пришла к управдому и стала жаловаться на участь: вот она, дворянка, институтка, не смогла поступить в вуз, муж в лагере, дочь – студентка МГУ. И что им теперь делать? Управдом посмотрел на неё внимательно и сказал: «Нина Николаевна, что ж вы раньше не говорили, что вы дворянка?» И тут же решил вопрос.

За войну страна изменилась. СССР и Россия стали одно. За это заплачено страшной ценой, и больше мы не дадим разрушать единство отечественной истории. Слишком дорого это встаёт.

Не дадим, и точка.

Сегодня ещё и Троицкая родительская суббота. Матерь Божья, милостью Своей сохрани в небесной обители без тоски и печали всех наших, павших во время войны и переживших её на десятилетия… Сохрани на многая лета остающихся ещё пока с нами в наши тревожные дни…

Память прошлого – суровая вещь. Её нельзя использовать по своему усмотрению. Наши мёртвые нас не оставят в беде, не оставят.

Что значит война в сердце?

Много думал и хотел записать в дневник. Для меня примерно так. Простите меня, люди добрые, – такое ощущение у каждого бывает, тем более перед исповедью. Простите. Иногда просыпаешься с ним, а потом думаешь о релокантах, о тех, кто желает нам поражения, тех, кто хуже прямых врагов, – как, думаешь, ты хочешь, чтоб и эти тебя простили? Вспоминаешь их лица, особенно тех, с кем был близок, разрывал расстояния, коротал дни и ночи, валялся в постели на разных концах земли – и как, думаешь, чтоб они простили, ты тоже хочешь? И понимаешь, что нет. Что тут твоё христианское чувство даёт сбой. Не ждёшь и точно не ищешь ты от них прощения. Если честно, если не округло вообще, а конкретно по именам. Не ищешь и не ждёшь по одной, самой простой причине. Потому что война в сердце.

При этом сам ты их – и тех, кто тебе до сих пор дорог как картинка и память, и тех, кого лучше никогда бы не знал по жизни, и тех, в кого пару раз хотелось всадить нож при встрече, – на самом деле давно простил. Отпустил в зону равнодушия или печали и уж точно не держишь в зоне вины перед собой. Передо мной они ни в чём не виноваты. Разве что только в том, что война живёт в моём сердце. Но здесь уж ничего не поделать.

09.05.24

Перед Тобой

Я, конечно, давно гощу на Земле. С лишко́м, не сказать чтоб слишком. Никогда не думал, что так задержусь. Но теперь, когда бросаю взгляд в прошлое, приходит в голову: вот если б помер, как полагал, романтично и молодым, не случилось бы то, не написалось бы это. И сейчас у меня книжка в заказе, замыслов и тревог полна голова. Рядом нежная подруга, друзья, сын, а плюс к этому собака, кошка и пятеро котят. Много всего. И не сказать, что это какое-то приложение к давно случившейся жизни, нет. Всё продолжается, и, несмотря на вызовы окружающей действительности, время открыто для приключений, провокаций и испытаний. Разве что тревожит, как упорно растёт разница в возрасте с друзьями и подругами: одно десятилетие, второе, третье, четвёртое…

Не знаю уж, как я буду выглядеть, когда меня приведут на суд. Чем смогу оправдаться? Что кое-кого и кое-что любил? Оправдание ли это? Человек тут, долу, всегда к чему-то или к кому-то привязывается. Сие неизбежно. Наверное, могу сказать в своё оправдание, что никогда не ценил так называемую область личного комфорта, вообще своё «я». Да его и не существует. Кто такой «я» сегодня, кто такой «я» вчера? Где точка в бесконечном потоке?

Возможно, это буддистский взгляд. Что ж, в юности я увлекался Нагаруджуной и Нагасеной. Шанкарой тоже увлекался, хоть он отнюдь не буддист. Но при этом мне всегда нравилась майя этого мира. «Я выбираю сансару», как с вызовом написалось в юности. И свою авидью / неведение я хотел разрушать только до тех пор, пока иллюзия не начинала рассеиваться.

Что там, за картинкой? Звенящий Космос? Торжествующая любовь? Вечный холод? Трансформированное личное пребывание? Полное ничто?

«Из двух неочевидностей ту, которая даёт нам надежду, всегда следует предпочитать той, которая не даёт нам её».

Всю жизнь, как попугай, я твержу эту цитату из полюбившегося в юности Арнобия.

Но, может быть, на самом деле мне милее другая, от старого арабского мистика: «Господи, если я живу перед Тобой из страха попасть в ад, отправь меня в ад.

Если я живу перед Тобой из желания попасть в рай, лиши меня этой возможности.

Но если я просто живу перед Тобой, делай со мной всё, что Тебе угодно».

26.11.21 г.

Пчёлы здесь

Несколько слов о поэзии Андрея Полонского

Жизнетворец, странник, знаток русских дорог, влюблённый сын своего Отечества, – краткую формулу поэта Андрея Полонского стоит поставить вместе с гумилёвским:

Но всё в себе вмещает человек,Который любит мир и верит в Бога.(«Фра Беато Анджелико»)

Андрей придерживался этой коды и мощно транслировал её, расцвечивая в собственных регистрах:

На перекрёстках всех земных дорог,где столько жизней в пропасть пролетело,благословенны будни, пища, кров,все видимые цели и пределы.А если плоть неумная, устав,вновь возопит, что ей ничто не мило,я вспомню общевойсковой уставв частях архистратига Михаила.

Как-то Полонский рассказал нам пару баек из ранней юности. Первая – про поэта Николая Тихонова. Людмила Рафаиловна Гордон, мама Андрея, дружила с ним и как-то спросила, показав школьные тетрадки сына: что делать, мол, стоит ли мальчику заниматься стихами или, пока не поздно, отстранить. На что Тихонов ответил: «Ничего не поделаешь, поздно, это уже поэт!» Вторая история – это когда 18-летний Полонский принёс стихи Андрею Вознесенскому, и тот сказал: «Пиши шире», долго театрально размахивал руками, а потом дал пять рублей. И тогда Андрей отправился к Александру Межирову, который сказал: «Пиши точнее, пиши поу́же!» – и он выбрал его рекомендации, и, как запомнилось, главным аргументом в пользу последнего стало то, что Межиров ещё и мотогонщиком гонял по вертикальной стене…

Полонский частенько вспоминал слова Александра Межирова, которого считал одним из учителей: «Была бы жизнь – стихи приложатся». В этой простой и полной тайны передаче ремесла – всё многообразие ответов и вопросов о том, что такое поэзия и откуда берутся настоящие стихи (сор, хлам, пыль дорожная, любовные соки, пробитый бензобак, русские ухабы, хохоток официантки с иконописным лицом из нижегородской пивнушки…).

О поэзии говорят,исчерпала она себя, говорят,слова потеряли плоть, говорят,теперь их можно на мельнице перемолоть, говорят.Но вокруг нарастает гул голосов.Уши заткнуть? Не получится, он сильней,один поток из наших посёлков и городов,другой, куда более внятный, из царства теней.Там, за Стиксом, слова ещё на местах,там, за Стиксом, шуршат они и скрежещут,а здесь у каждого своя правда, и каждый прав,поэтому надёжнее кажутся китайские вещи.Но выходит одна, подведены глазки, раскрашен рот,умное тело, породистая голова.Кто её снимет сегодня? Кто возьмёт?Будут ли им вообще нужны слова?

Андрею нравились храбрецы, он вдохновлялся дерзостью и вольницей, образами отважных мужчин и блистательных женщин, авантюристов и естествоиспытателей, первопроходцев и рудознатцев… Несомненно, и сам он принадлежал к этому редкому архетипу. Чем бы ни занимался – преподавал в гимназии, читал лекции в универах, дегустировал кубинские сигары, писал политические программы и исторические опусы, имел ли нелады с властью, работал ли летописцем безбашенных байкеров или гнал гуманитарку по трассе на юг, разгоняя железо за 200 км/ч, – всё это было красноречиво витально. Как и невообразимо далеко от диванно-кабинетных приличных людей, но зато как близко к его авторскому стилю, крышесносно драйвовой, парадоксальной и человеколюбивой поэтике. Причём всё его великолепное образование и отличное знание мировой, церковно-славянской литургической, российской и советской поэзии стали отличным подспорьем для палитр и красок. Модернистские приёмы, классические метры, баллады и рондо, верлибры и даже венок верлибров – всё это он использовал как инструменты, презрев разве что деконструкцию как базис и, пожалуй, концептуализм. Впрочем, любое из направлений он мог легко сымпровизировать. Дар импровизации был у него в обойме. Писал быстро, сочинял на лету. Кого-то это и раздражало, наверное.

Что же до «литературы», то он полушутя считал слово это ругательным, сродни производству макулатуры. В литературной среде всех времён и столиц ему было душновато. Лучше железнодорожные перегоны, ночная трасса, чудаки-товарищи и весёлые подруги, разыгрывающие по дороге в сельский лабас пьесу а-ля Арто. А ещё лучше – молчание у костра с промысловиками в отлив на Мезени, в глухомани Поморского Севера…

Не знаю, в каком городе, за углом,если ехать на скрипучем троллейбусе по скрипучему снегу,я не знаю, в каком городе был тот дом,где с разбегумне бросались на шею, я не знаю в каком городе и о комговорю точно, но помню, ванная была направо,налево две комнаты, с рюкзакомя туда вваливался и с оравойслишком шумных друзей, но это было вполне все равно,выходили на улицу стрелять папиросы,ехали к вокзалу купить вино,и надо было долго-долго курить и глядеть в окно,ласкать детей и глядеть в окно,глядеть в окно, где совсем темнои не отвечать ни на какие вопросы.Я тогда путешествовал. Не так, как теперьпутешествуют авторы книг – в Иорданию, в Палестину,в Италию, в Индию, а не в Тверь.У них есть стимул.Они хотят увидеть дальние страны, а я видел свою одну,из окна автобуса, с самого детства,серый снег, чернеющие крыши, луну,на каждом километре хотелось выйти и оглядеться.Я мечтал прожить здесь тысячу жизней. Да, только здесьможно и прожить тысячу жизней. В маленьком окне телевизор,ходики на печи, картошка в подполе, чтоб поесть,и мышиное скрип да скок оттуда же, снизу.В Сольвычегодске, на улице Марковский Ручей,дом стоил триста рублей, он врос в землю до самых окон,я был тогда сам себе хозяином, был ничей,но оказался дурным пророком.Думал, займу и приеду сюда зимовать,каждый вечер по сто на грудь,стану служить паромщиком, поставлю в садике стол, —вернулся лет через пять,и самая жуть,