Сказки на ночь. Страшные и фантастические истории

– Вот ведь горе-изобретатель! – невесело усмехнулся Лозинский, отметив про себя, что голос его стал тоже молодым, звонким, насыщенным. – И что же теперь делать?

Он оказался в ловушке, сделанной самолично. Такая мелочь как дверная ручка, упущенная при проектировании регенератора, не выпускала его наружу, навстречу своему триумфу. Оставалось только надеяться, что, когда включится свет, ничего не перегорит и программа, доработав до конца, распахнет вертикальный гроб. Не хотелось погибнуть молодым в этой чёртовой западне лишь потому, что двери не раскроются. Лозинский нервничал. Полная темнота лишь усугубляла клаустрофобию, появившуюся вдруг. Он почувствовал, что неприятные холодные струйки пота потекли по всему телу, и этот пот пах ужасом, надвигающейся паникой.

Включился свет – так же внезапно, как и погас. Регенератор заработал. Профессор облегченно вздохнул.

Он не мог видеть, что на табло таймера светится цифра 19. Лозинский запаниковал лишь тогда, когда почувствовал, что из крепкого молодого человека он стал превращаться в подростка. Он закричал, забарабанил кулаками в дверь, но усилия его оставались тщетными —

машина добросовестно выполняла свою работу, регенерировала все ткани организма, омолаживала его, превращая угловатого подростка в тщедушного мальчишку.

Так как масса тела облучаемого объекта уменьшалась, процесс ускорялся. Теперь уже не Владимир Михайлович, а мальчик Вова упал на пол кабины регенератора и отчаянно заплакал, осознав чудовищность своего положения. Он плакал, становясь всё младше. Уже через минуту он не смог бы назвать причину своего горя – его мозг тоже становился молодым и обновлённым. Он просто плакал…

Цифры на табло остановились, теперь это были нули. Звуковой сигнал оповестил пустую комнату о завершении регенерации. Дверь кабины распахнулась. Но кабина была пуста, если не считать небольшого комочка слизи на металлическом полу.

2005 г.

Цветы папоротника

Купальская ночь. Стрекотание кузнечиков и разноголосье лягушек слились воедино, как пение в хороводах. У реки горят костры, молодёжь забавляется, играет, озорничает.

«Эх, мне б те годы!» – думает Третьяк, пробираясь через еловый валежник.

Он в свои семьдесят ещё помнит сказки бабушки, помнит предания и былины, которые слепой гусляр пел в далёкие годы его детства. Третьяк не только помнит всё это, но и искренне верит. Нынче молодёжь уже не та: на праздники ходят лишь затем, чтобы, напившись браги, повеселиться вдоволь, а не для того, чтобы отдать богам должное. Они стали забывать богов-предков, и потому боги отвернулись от русичей. Что ни год, то новая напасть: то набеги иноземцев, то междоусобицы, то засуха, то град…

Третьяк вышел на звериную тропу, ведущую в самую глубь леса. Его посох то и дело цеплялся за коряжистые корневища дерев и кустарников, лапти заметно пообтрепались об траву и сухие ветви, ноги гудели, как дуплистые стволы в ветер. Присесть бы на пенёк, отдохнуть бы, но нет, нельзя, нужно спешить, ибо папоротник цветёт лишь сегодня, в Купалу, в самую полночь. Третьяк помнил от бабки и от бродячего гусляра, что кто увидит цветущий папоротник, может попросить у богов всё, что угодно – и сбудется ему.

Красава всегда смеялась над его детской верой в чудеса, говорила, что он подобен чаду несмышлёному, но Третьяк не обижался на неё, ибо любил её крепче жизни.

Они сошлись в такую же ночь, на Купалу, лет пятьдесят назад, а может и больше… Разве упомнишь всё, когда за плечами – годы и годы многотрудной жизни, войн, болезней…

Красава поддразнивала его, прыгая через костёр: задирала юбки выше, чем следовало, смеялась громче, чем обычно, а Третьяк, не будь дураком, хвать её за руки – и в лес! Уж они любились-миловались чуть не до утра.

– Ой! – спохватилась Красава. – Девчата, небось, уже побросали венки в реку. А я-то?!

– Да на что тебе те венки? – бормотал Третьяк, не желая угомониться.

– А как же я узнаю, выйду ли замуж нынче? – В её голосе слышалась лукавинка.

– Я тебе и без гадания скажу: выйдешь!

– Почём знаешь? Уж не ты ли возьмёшь? – Красава уже смеялась.

– Я и возьму, – отвечал Третьяк. – Нынче же, как жито уберём.

Сдержал он своё слово. Сыграли свадьбу на зависть. Зажили ладно да складно. Третьяк дом построил, детей нарожали, затем женили их, замуж поотдавали…

А потом будто разгневались боги на русичей: первая же междоусобица отняла у них старшого, Радомира, а детей его и жонку древляне в полон забрали.

А третьего сына, Черняка, иноземцы к кресту гвоздями железными прибили. Мол, нашего бога не приемлешь, так и мучайся на кресту, как господь наш мучился. Детки-сироты Черняковы Третьяку достались, а баба его умом тронулась, да и в реке утопилась.

А лет двадцать назад пришёл Чёрный Мор и забрал стольких, что и рассказать страшно: Добрыня и Борис, Лада и Любава… Один из сыновей лишь остался – Егорка. Да и тот непутёвый: бегал за бродячими сказителями, греческой грамоте у них учился, а как вырос, так и убёг на волю вольную. Теперь Третьяк видит его редко, только встречи те радости не приносят: Егорка зовётся нынче Егорием, книгу в мешке носит, про чужого бога распятого рассказывает… Тьфу! Хоть бы память Черняка чтил, отпрыск недостойный!

Всё бы ничего, русский человек к бедам и напастям приспособлен, вроде как даже крепчает от них, только Красава на шестом десятке захворала, иссохла совсем.

– Незачем мне жить боле, – говорила она Третьяку. – Детки мои сгинули, так и мне дорога туда.

– А Егорка! Егорка жив-то!

– Отрезанный ломоть Егорка наш. Тоже вроде как помер – внуков от него не дождёшься.

– Красава, неужто тебе Черняка деток мало? Пятеро душ на нас. Миколка совсем ещё малой!

– Ах, Третьяк, устала я. Черняк громче зовёт, чем детки его.

Так и померла Красава.

Тяжело было Третьяку, но внуков вырастил, теперь разбрелись они по свету – кто куда… А бабу никакую в свою избу так и не привёл, так и прожил бобылём до глубокой старости – Красаву забыть не мог…

Третьяк вспугнул беспечную парочку – прямо на тропинке любовались-миловались.

– Чтоб вас!

Брызнула смехом молодёжь – и в кусты бегом! Отрок портки на ходу подтягивает, ломится сквозь орешник, как сохатый, а девица – за ним, звенит колокольчиком.

– Черти окаянные! Думал, лешак с русалками тешатся. Напугали старика!