Остролист Начало

Остролист Начало

ПРОЛОГ

Лондон горел четыре дня.

Сентябрь 1666 года выдался сухим и ветреным. Дождей не было с августа, Темза обмелела, и город стоял деревянной клеткой, набитой трутом, ожидая только искры.

Искра упала на Пудинг-лейн в ночь на второе сентября.

Пекарня Томаса Фарринера вспыхнула, как свеча. Огонь побежал по соломенным крышам быстрее чумы. Люди выскакивали из домов в одном белье и бежали к реке, но огонь был быстрее.

Элиас Райн узнал о пожаре на рассвете третьего дня.

До этого он два дня копал могилу для старого Генри Таббса, который умер у него на руках в тот самый час, когда загорелась пекарня. Земля была сухой, твёрдой, как камень. Лопата отскакивала от неё, оставляя только царапины. Элиас работал от зари до зари, лишь иногда останавливался, чтобы вытереть пот со лба и посмотреть на восток — оттуда, не переставая, тянуло дымом. Где-то там, в этом аду, на Грейсчерч-стрит, остались его жена и дети.

На третий день, когда он уже почти закончил, к кладбищу прибежал чумазый мальчишка в обгоревшей рубахе.

— Мистер Райн! Мистер Райн! Там ваш дом! Там всё горит!

Элиас выпрямился, всё ещё сжимая лопату. Сердце оборвалось и рухнуло куда-то в живот.

— Где? — спросил он, но голос прозвучал глухо, будто не его.

— На Грейсчерч-стрит! — выкрикнул мальчишка, размазывая слёзы по грязным щекам. — Весь квартал! Я оттуда! Там уже ничего не осталось!

Элиас бросил лопату и рванул.

Он бежал через весь город, задыхаясь от дыма, который уже застилал небо. Улицы были запружены людьми — кто-то торопился к реке, кто-то, обезумев, тащил вещи обратно в огонь. Телеги с добром сталкивались, люди ругались и плакали. Всё было как в дурном сне.

Грейсчерч-стрит он узнал только по уцелевшей печной трубе — она торчала из груды обгоревших брёвен, как надгробный камень. От его дома, куда пятнадцать лет назад он привёл Марту, где родились его дети, не осталось ничего. Только пепел, в котором угадывались страшные очертания.

Элиас опустился на колени прямо в горячую золу. Руками, сбитыми в кровь о лопату, начал разгребать пепел. Жар обжигал ладони, но он не чувствовал боли. Нашёл обгоревшую детскую туфельку — маленькую, с медной пряжкой, которую сам купил дочери на прошлое рождество.

Он сидел в пепле и сжимал эту туфельку, а мимо проходили люди с телегами, гружёнными трупами. Кто-то окликнул его, спросил, не нужна ли помощь. Он не ответил.

Потом встал, спрятал туфельку за пазуху и побрёл назад, на кладбище. Под старым дубом он вырыл три могилы. Пустые. Символические. Чтобы было куда приходить.

Теперь он стоял на коленях перед свежими холмиками. Пахло землёй и сыростью, будто ничего не случилось. Элиас не плакал. Осталась только пустота.

— Ты виноват. — Раздался голос за спиной.

Элиас вздрогнул и резко обернулся.

Надгробие, возле которого он сидел, принадлежало некоему Аластору Блэку, умершему два года назад от чумы. Но сейчас на камне сидел кто-то другой — старик в истлевших лохмотьях, полупрозрачный, с глазами, горящими холодным зелёным огнём. Сквозь него просвечивал крест.

Элиас отшатнулся, вскочил на ноги. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Что… — выдохнул он. — Что это? Кто ты?

— Я был первым смотрителем этого места, — ответил призрак. Голос его звучал глухо, как из пустого склепа. — Много веков назад. Я умер и не ушёл. Потому что был проклят. И ты теперь проклят тоже.

— Что ты такое? — Элиас отступил на шаг, сжимая кулаки. Голос его сорвался на крик. — Я только что потерял семью! Жену, детей! Всё, что у меня было, сгорело в этом чёртовом пожаре! А ты приходишь и говоришь про какие-то проклятия?

Он шагнул вперёд, вскинул руку, чтобы ударить, но кулак прошёл сквозь призрака, не встретив сопротивления. Элиас пошатнулся, едва удержав равновесие.

— Господи… — прошептал он, глядя на свою руку. — Что это?

— Мёртвых нельзя тронуть, — спокойно сказал призрак. — Только служить им.

— За что мне это? — выкрикнул Элиас. В голосе его слышалась боль и отчаяние. — За что мне это? Я ничего не сделал!

— Ты выбрал мёртвых, а не живых, — ответил призрак. — Когда твоя семья умирала, ты был здесь. Ты копал чужую могилу, пока твои дети кричали, сгорая заживо. Мёртвые это увидели. Они тебя приняли. И они сказали: теперь этот человек принадлежит нам.

— Я не выбирал! — Элиас рухнул на колени. Голос его дрожал, по лицу наконец потекли слёзы. — Я должен был работать! Если бы я бросил, нас бы выгнали! Я не знал! Я не знал, что они… — Он замолчал, сжимая руками голову.

— Это неважно. — Призрак навис над ним. — Выбор — это не одно решение. Это то, кем ты становишься день за днём. Ты стал смотрителем мёртвых задолго до того, как умерла твоя семья. Теперь ты будешь служить им вечно.

— Чему служить? — Элиас поднял заплаканное лицо. — Чего ты от меня хочешь?

— Будешь помогать тем, кто застрял тут после смерти, — сказал призрак. — Выполнять волю мёртвых. Передавать слова. Смотреть, как они мучаются, и не иметь права уйти. Слушать их жалобы, их проклятия, их мольбы. Терпеть тех, кто озверел от смерти. И никогда не пытаться покинуть это место навсегда.

— А если уйду?

— Умрёшь. Но даже смерть не освободит тебя. Останешься здесь навечно, как я.

Элиас посмотрел на могилы жены и детей. На холмики, под которыми ничего не было.

— Проклятие ляжет на весь твой род, — сказал призрак. — На твоих детей, на внуков, на правнуков. На всех, кто родится от твоей крови. Пока не прервётся твой род.

Элиас молчал. Смотрел на свои руки, на туфельку, торчащую из-за пазухи. Потом перевёл взгляд на призрака.

— Знай ещё одно, Элиас Райн. Мёртвые не так безобидны, как могут показаться. Нас тронуть нельзя, и ты в этом убедился, но мы можем. Пройти сквозь живого человека и забрать его душу. Кусок за куском. Лучше не испытывай терпение усопших.

— Как тебя зовут?

— Мёртвым не нужны имена. Но можешь звать меня Первым. Я был первым смотрителем. Но ты не будешь последним.

Призрак начал таять, растворяясь в утреннем тумане.

— Подожди! — крикнул Элиас. — Что мне делать?

— Живи, — донёсся слабеющий голос. — Женись снова. Роди детей. Проклятие должно жить. А когда придёт время — научи их тому, что знаешь сам.

Он исчез.

Элиас остался один под старым дубом, глядя на пустоту там, где только что стояла тень. Мёртвые выходили из-за надгробий, смотрели на него, шептались и уходили. Они уже знали: этот человек теперь их.

Через год Элиас женился снова. На вдове, потерявшей мужа и детей в пожаре. Её звали Маргарет. Они не любили друг друга. Они просто не могли больше быть одни.

Через год родился сын. Роберт.

Элиас учил его всему, что знал сам. Учил слушать шёпот мёртвых не ушами, а нутром. Учил не бояться тех, кто приходит ночью. Учил, что проклятие — это не наказание, а долг.

Сын рос с этим. Для него кладбище стало домом, а призраки — соседями.

Когда Элиас умер, сыну было семнадцать. Он стал смотрителем.

Потом у него родились дети. Потом внуки. Потом правнуки.

Проклятие передавалось по крови — от отца к сыну, от сына к внуку, от внука к правнуку.

Сто двадцать восемь лет спустя праправнук Элиаса, Томас Райн, сидел в той же сторожке, пил холодный чай и смотрел, как за окном собираются тени.

Ему было двадцать девять лет.

Он не знал, что через три дня проклятие, длившееся больше века, даст трещину.

ГЛАВА 1

Февраль 1794 года

Кладбище Святого Михаила, Лондон

Томас Райн вышел из сторожки затемно.

Как выходил каждый день последние пятнадцать лет, с тех пор как отец не проснулся утром, оставив его одного с проклятием и сестрой, которой через год тоже не стало.

Февраль выдался сырым. Туман стелился по земле, цеплялся за надгробья, заползал в щели склепов, облизывал каменные кресты. Он был не просто густым — он казался осязаемым, влажным и холодным, как мокрая шерсть, которой накрыли лицо. Райн вдохнул, и воздух царапнул горло, оставляя после себя привкус сырой земли и прелых листьев.

Райн застегнул плащ на все пуговицы. Холод здесь чувствовался иначе. Он шёл не с неба, а из-под земли, из тех глубин, где гниют доски гробов и истлевают кости. Он был частью этого места, как трава, как камни, как тишина.

Райн остановился у крыльца, прислушиваясь. В темноте, среди могил, всегда кто-то шевелился. Он научился различать эти звуки — шорох призрачных одежд, тихий шепот, иногда всхлипы. Сегодня было тихо.

Он постоял, вглядываясь в серую муть. Тишина давила на уши.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Вдох — выдох. Отец учил его так начинать каждый день: «Мёртвые чувствуют твоё дыхание, Томас. Если дышишь ровно — они знают, что ты спокоен».

Кладбище Святого Михаила занимало три акра на окраине Лондона.

Три акра мёртвецов.

Если считать по головам — почти пять тысяч тел за сто с лишним лет. Пять тысяч историй, пять тысяч смертей, пять тысяч душ, большинство из которых ушли дальше, но некоторые застряли.

Райн знал здесь каждую тропинку, каждый камень, каждое имя, стёршееся от времени. Знал, где лежат те, кого хоронили вчера, и те, чьи кости превратились в труху ещё до Великого Пожара. Знал, кто из мёртвых говорит, кто молчит, кто опасен, а кто просто тоскует.

Обход занимал час. Иногда больше — если призраки хотели говорить.

Он пошёл по центральной аллее, туда, где старые надгробья стояли плотнее, почти рядом друг с другом, как солдаты в строю. Каблуки сапог стучали по утрамбованной земле — звук был глухим, без эха, будто кладбище проглатывало его, не желая отдавать.

Слева от него, за покосившейся оградой, лежала семья кузнецов Грейвзов. Трое: муж, жена и сын. Отец с сыном погибли в один день — напали разбойники на большой дороге, когда те возвращались с ярмарки. Мать умерла через год, от горя, как говорят, но Райн знал правду: она просто не захотела больше жить.

Райн замедлил шаг, когда проходил мимо их участка. Кузнец-старший стоял у своей могилы каждый день. Смотрел на сына в надежде, что тот хотя бы обернётся. Хотя сын стоял в десяти шагах от него, тоже смотрел, но никогда не поворачивал головы к отцу.

— Райн, — сказал кузнец, когда Томас поравнялся с ним.

Голос его звучал глухо, как молот по сырой земле.

— Зайдёшь потом? Дело есть.

— Зайду.

Райн всегда заходил, когда кузнец звал. Кузнец был из тех, кто не просил просто так. За те годы, что Райн знал его, он попросил только дважды: один раз — передать письмо его другу, другой — узнать, как там внук. Райн выполнил обе просьбы.

Он пошёл дальше, сворачивая к западным воротам. Туман здесь был гуще — тянулся с реки, смешиваясь с кладбищенской сыростью. Воздух стал таким плотным, что Райн почти физически ощущал его сопротивление, будто продирался сквозь невидимую паутину. Райн любил это место. Здесь было тихо, даже призраки появлялись редко.

У самых ворот, там, где дорога уходила в сторону Лондона, стоял старик.

Райн узнал его сразу — Уильям Харпер, бывший торговец рыбой на Биллингсгейтском рынке, упокоившийся три года назад от чахотки. При жизни Уильям был говорлив и любил пиво, мог рассказывать байки часами, пока слушателям не надоест. После смерти он молчал. Только смотрел.

Сейчас он смотрел сквозь чугунные прутья ворот туда, где за полосой тумана угадывались редкие огни — свечи в домах Лондона. Там жила его дочь. Там рос внук, которого он ни разу не видел.

Райн остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы говорить, достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство — даже мёртвые его имеют.

— Уильям.

Старик не обернулся. Его полупрозрачная рука легла на прутья — и наткнулась на невидимую преграду. Райн видел, как дрогнула эта преграда, как воздух пошёл рябью, но не пропустил руку. В этом месте воздух был другим — не плотным, а каким-то пустым, ватным, и пальцы Уильяма утопали в нём, не находя опоры. Граница была глуха ко всем: к тем, кто тосковал, к тем, кто злился, к тем, кто ещё не понял, что умер.

— Я просто смотрю, — сказал старик, не оборачиваясь.

Голос его звучал тихо, как шум дождя по крыше. Райн помнил этот голос при жизни — громкий, басистый, перекрывавший шум рынка. Теперь от него остался только шёпот.

— Ты же не запретишь смотреть?

Райн молчал.

Он не мог запретить. Он вообще мало что мог.

Проклятие рода Райнов, которое Первый объяснил его прапрадеду сто двадцать восемь лет назад, звучало просто: служи мёртвым, пока не ляжешь к ним сам. Помогай тем, кто застрял. Терпи тех, кто озверел. Передавай слова, будь их голосом в мире живых. И никогда, никогда не пытайся уйти насовсем.

Прадед пробовал. Ничего не получилось.

Дед не пробовал. Просто пил двадцать лет, пока не сгорел от боли в печени. Перед смертью он шептал: «Только не оставь дочь здесь, Томас. Вытащи её».

Райну было тогда семнадцать. Сестре — двенадцать.

Он не вытащил.

Элинор умерла через год — простуда, которую она подхватила в городе, перешла в горячку, а ближайший доктор ехал три часа, потому что была метель. Райн просидел рядом с ней три дня, меняя холодные компрессы и слушая её бред. Он помнил, как её кожа горела под его пальцами — сухим, нездоровым жаром, от которого у него самого кружилась голова. На четвёртый она перестала дышать.

Теперь Элинор лежала в дальнем углу, под старым дубом, рядом с могилами прадеда, деда и отца. Райн не ходил к ней. Бесполезно. Её там не было. Невинные уходят сразу, легко и без оглядки, как птицы улетают на юг.

Ему повезёт, если он уйдёт так же.

— Уильям, — повторил Райн мягче. — Иди в тень. Рассвет скоро. От солнца больно мёртвым.

Старик не ответил.

Райн постоял минуту, глядя на его сгорбленную спину, на руку, всё ещё прижатую к невидимой стене. Потом развернулся и пошёл дальше.

Западная часть кладбища, где хоронили до Великого Пожара, была самой старой.

Здесь земля хранила память о тех годах — тяжёлую, гнилую, въевшуюся в камни. Надгробья здесь покосились, имена стёрлись, склепы поросли мхом. Здесь лежал Аластор Блэк — тот самый, на чьём надгробии прадед Элиас встретил Первого. Райн иногда заходил к этому месту, садился на камень и просто молчал. Аластор молчал в ответ. Может, ушёл. Может, просто не хотел говорить.

Сегодня Райн не стал задерживаться. Прошёл мимо склепа лорда Эшби, который умер от пьянства в сорок лет и теперь бродил по ночам вокруг своей гробницы, проклиная слуг, которые не доливали ему вина при жизни. Лорд Эшби был безобиден, только шумел по ночам. Райн привык.

Мимо могилы Сары Мейпл, молодой вдовы, которая каждую полночь садилась на камень и гладила живот — там, где должна была расти жизнь, которую она унесла с собой в могилу. Сара не говорила с ним никогда. Только смотрела и гладила.

Мимо семейного захоронения Грейвзов, где отец и сын, убитые в один день, стояли плечом к плечу и молчали уже десять лет.

Кузнец-старший повернулся, когда Райн проходил мимо. Он уже не стоял у своей могилы, а сидел на перевёрнутой наковальне — той самой, что ржавела в кузнице уже сорок лет.

— Томас. Зайди сейчас. Дело есть.

Райн свернул с аллеи и подошёл к кузнице.

Кузница Грейвзов располагалась на кладбище, где при жизни они ковали кресты, оградки, подковы и плуги, а после смерти — просто стояли и смотрели, как ржавеют их инструменты. Горн давно остыл, мехи сгнили. Но для призраков это не имело значения. Они видели своё место таким, каким оно было при жизни.

Райн перешагнул через порог. В нос ударил запах ржавчины и старой золы.

Старший Грейвз, Ричард — сидел на перевёрнутой наковальне и смотрел на свои руки. Они у него были большие, мозолистые, в чёрных точках от въевшейся окалины. При жизни он мог согнуть подкову голыми руками. После смерти руки стали прозрачными, и сквозь них, как сквозь мутное стекло, проступала поверхность наковальни.

Райн присел на чурбан. Он был настоящий, деревянный, покрытый мхом и липкой на ощупь плесенью. Сквозь него не просвечивало ничего, кроме земли. Призраки не могли сидеть на настоящих вещах, но кузнец как-то ухитрялся. Может, потому что при жизни слишком много времени провёл здесь.

— Пришёл, — сказал кузнец.

— Пришёл.

— Спал?

— Нет.

— Я тоже. Мы вообще не спим.

Райн усмехнулся. Усмешка вышла короткой, безрадостной.

Кузнец был из немногих, с кем можно было так — просто, по-человечески поговорить. Он не просил невозможного. Не играл в игры. Не смотрел голодно, как смотрели тёмные. Просто существовал здесь, потому что так вышло.

— Что за дело? — спросил Райн.

Кузнец поднял голову. Лицо у него было тяжёлое, грубо вылепленное, с глубокими морщинами, которых при жизни не было — смерть добавляет морщин тем, кто много думает. Вокруг глаз собралась сетка мелких трещинок, будто кожа высохла и пошла рябью, как старая краска. В глазах — боль. Не призрачная, не показная — настоящая, острая, въевшаяся.

— Сын мой Джон. Ты знаешь.

Райн кивнул.

Джон Грейвз-младший лежал в той же могиле, что и отец — они погибли вместе. Райн помнил тот день: два гроба, вдова, которая не плакала, потому что слёз уже не осталось, и мальчишка лет шести, который смотрел на гробы и не понимал, почему отец и дед лежат неподвижно.

— Он здесь, — продолжал кузнец. — Ты знаешь.

Райн снова кивнул.

Младший Грейвз стоял в дальнем углу кладбища, у самой стены. Он был тихим, как и при жизни — рослый парень, который стеснялся своего роста и никогда не заговаривал первым. После смерти он стал ещё тише. Почти не выходил из тени.

Райн видел его каждое утро, когда обходил восточную стену. Джон стоял, прислонившись спиной к камням, и смотрел на Лондон. Там, за стенами, жила его жена. Там рос его сын, которого он никогда не видел.

— Он уйдёт скоро, — сказал кузнец. — Я чую. Молодые уходят быстрее. Им легче простить себя.

— А ты?

Кузнец помолчал. Посмотрел на свои бессильные руки.

— Я не уйду, пока не сделаю одно дело. Живое дело.

Райн ждал. Он знал, что кузнец скажет. Знал уже по тону, по взгляду, по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.

— У него есть сын, — сказал кузнец. — У Джона. Мой внук. Он родился через месяц после того, как нас убили. Я никогда его не видел.

Голос кузнеца дрогнул. Впервые за десять лет, что Райн знал его.

— Я хочу, чтобы ты навестил его.

— Хочешь, чтобы я передал ему кое-что?

— Слова. Только слова.

— Какие?

Кузнец встал. Прошёлся по кузнице — сквозь горн, сквозь наковальню, сквозь груду ржавого железа. Его тело проходило сквозь предметы, не встречая сопротивления, но каждый раз, когда он проходил сквозь наковальню, его очертания на миг искажались, будто металл всё же забирал у него частицу. Пальцы его прошли сквозь камень, не оставив следа. Он уже десять лет пытался к чему-то прикоснуться и не мог. Десять лет смотрел, как вещи, которые он создавал своими руками, ржавеют и рассыпаются в прах.

— Я был плохим отцом, — сказал он, не оборачиваясь. — Работа, работа, работа. Джон рос сам по себе. Я не научил его главному.

— Чему?

— Терпению. Он был горячий, как угли. Бросался в драку, не думая. Лез под нож, не видя ножа. Я думал — перерастёт. Не перерос.

Кузнец повернулся к Райну. В глазах его стояли слёзы — призрачные, не падающие, но видимые. Они собирались в уголках глаз, делая взгляд влажным и живым, но не скатывались по щекам — застывали на месте, как капли росы на паутине.

— В тот день на дороге он бросился на троих с одним ножом. Я — за ним. Они убили нас обоих. Он — сразу. Я — через час, пока кровь вытекала. Я лежал на земле и смотрел, как он умирает. И не мог ничего сделать.

Райн молчал. Он вспомнил Элинор, как она металась в горячке, как звала маму, которой не было. Как он сидел рядом и ничего не мог сделать.

— Теперь его сын растёт без отца. И без деда. Скажи ему, Томас. Скажи этому мальчику — пусть учится ждать. Пусть считает до ста, прежде чем ударить. Пусть знает, что сила — не в кулаках, а в умении их не сжимать.

— Как его найти?

— Кузница на Хай-стрит. Та, что рядом с собором Святого Павла. Там теперь работает мой брат, Эдвард. Он взял мальчика в подмастерья. Мальчику сейчас девять. Имя — Тим.

Кузнец замолчал. Смотрел на свои руки, потом снова на Райна.

— Скажи ему, что дед его любил. Что дед гордился бы им. Что дед просит прощения. За всё.

Райн кивнул. Поднялся с чурбана.

— Передам.

Он повернулся и пошёл к выходу из кузницы. Но на пороге остановился.

— Томас. — Окликнул кузнец.

Голос его дрогнул ещё сильнее.

— Берегись тёмных.

Райн замер.

— Они что-то затевают. Я чувствую. А последнее время здесь пахнет живыми. Не похоронами — другим. Чем-то другим.

— Чем? — спросил Райн.

— Не знаю. Но что-то приближается. Морвуд улыбается чаще обычного. Это плохой знак.

Райн кивнул и пошёл дальше.

Он обошёл оставшуюся часть кладбища быстро, почти бегом. Но внутри уже поселилось беспокойство. Кузнец редко ошибался в таких вещах. Если он говорил, — значит, так и есть.

У восточной стены, где граница была особенно зримой — воздух там дрожал, как над раскалённой печкой, хотя февральский холод пробирал до костей, — он увидел то, что заставило его замедлить шаг.

Группа призраков стояла полукругом, глядя на него.

Они не двигались. Вообще. Шесть фигур застыли в абсолютной неподвижности, и только их глаза — пустые, чёрные провалы — следили за каждым движением Райна. От этого взгляда двенадцати неживых глаз у него по спине пробежал холодок, липкий и неприятный, как прикосновение мокрой тряпки.

Райн узнал не всех. Некоторые лица были ему незнакомы — может, из старых, ещё допожарных захоронений. Но в центре, чуть впереди остальных, стоял тот, кого он знал слишком хорошо.

Сайлас Морвуд.

Райн никогда не видел Морвуда при жизни, но слышал историю от отца. Историю эту на кладбище передавали шёпотом, стараясь не привлекать внимания Морвуда.

Сын обедневшего дворянина из хорошей семьи, которую разорил отец-картёжник. В двадцать три года убил восемь человек — семь женщин и одного мужчину, который пытался защитить сестру. Ловили его три года, судили два дня, повесили через час после приговора. Он улыбался и сам накинул петлю на шею.

Похоронили его здесь, в безымянной могиле, без камня, без креста, без молитвы.

Но он не ушёл.

Морвуд улыбнулся.

У него было красивое лицо — тонкие черты, острый подбородок, тёмные глаза, в которых даже после смерти горел ум. Он носил камзол, который повесили вместе с ним, и кружевное жабо, давно истлевшее в земле, но здесь, на границе миров, сохранившее форму. Кружево на его шее было идеально белым, нетронутым тлением, и это выглядело страшнее любых лохмотьев. Он выглядел как дворянин, собравшийся на бал. Только на шее темнела полоса от верёвки — багровая, вздутая, будто её сдавили только вчера.

— Смотритель, — сказал Морвуд.

Голос его звучал мягко, почти ласково. Так говорят с детьми или с любимыми женщинами.

— Прогуливаешься?

Райн не ответил. Прошёл мимо, стараясь держаться ровно, не ускорять шаг. Он чувствовал их буравящие взгляды на спине. Шесть пар глаз, провожающих его до поворота, в которых не было ничего, кроме голода.

Там, где тропа уходила к южным воротам, он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких со свистом — он даже не заметил, что всё это время не дышал.

Морвуд и его свора. Тёмные.

Так называли их остальные призраки. Они не делали ничего запретного. Они просто ждали.