Карта невидимого мира

– Привет, милашка! – крикнули мальчишки, когда Маргарет проходила мимо.

Она отметила, что они не назвали ее «ибу»[18] или как-нибудь по-другому почтительно, как обычно делали молодые люди. Она, впрочем, отнюдь не почувствовала себя польщенной и ускорила шаг. Мальчики мгновенно оказались рядом, обступили ее с двух сторон. На первый взгляд худощавые, даже тощие, но по лицам и жилистому телосложению видно, что они уже не дети. Маргарет быстро определила их возраст: лет четырнадцать-пятнадцать – достаточно взрослые, чтобы представлять опасность.

– Эй, ты голландка? Британка? Американка? Дай денег, американских долларов. – Они говорили с грубым акцентом бима или сасаков, явно уроженцы дальних островов, не джакартские.

Она продолжала упорно смотреть перед собой.

– У меня нет с собой денег. Если бы были, я бы дала вам, но их нет. Так что идите себе и оставьте меня в покое.

Пораженные ее беглой речью на индонезийском, они ненадолго умолкли.

– Один доллар, – сказал первый мальчик, подняв указательный палец. – Всего один доллар.

– Нет.

– Хорошо, дай рупии. У тебя есть рупии.

– Говорю же, у меня нет денег.

Они все еще были далеко от края площади, от бушующего моря транспорта.

Первый мальчик преградил ей дорогу, встал как вкопанный.

– Врешь.

Он стоял очень близко, в упор глядя на нее. Лоб пересекал шрам, пурпурно-белая полоска на фоне переливчато-бронзовой кожи. В нос Маргарет ударил резкий запах пота, и она почти физически ощутила липкий жар, исходящий от его тела. Она посмотрела ему в глаза и порадовалась, что надела солнечные очки.

– Я прошу оставить меня в покое.

Его лицо исказила уродливая ухмылка, губы раздвинулись, обнажив на удивление крепкие белые зубы.

– Почему?

– Потому что я так сказала.

– Ну и что? Дай мне рупии.

– Нет.

Краем глаза она увидела, что к ним бегут еще трое или четверо подростков, таких же беспризорников, без рубашек и босиком. Она вильнула в сторону и зашагала еще быстрее: нужно добраться до края площади.

Ее окружали, но она продолжала идти к шуму машин. Кто-то коснулся ее обнаженного предплечья горячей липкой ладонью. Не беги, сказала она себе, не беги. Ее дернули за рубашку, ущипнули за бок. Она бросилась бежать, вздымая клубы пыли. Тихий прежде гул уличного движения становился все громче, за ее спиной кто-то завопил, пронзительный мальчишеский голос, но она не оборачивалась, пока не добралась до обочины широкой проезжей части, успокаивающей своей оглушительной какофонией. Маргарет тяжело дышала, она не могла припомнить, когда ей в последний раз приходилось бегать. Она бросилась через дорогу, радуясь сердитым гудкам мотороллеров, и только оказавшись на другой стороне, оглянулась на площадь. Та вдруг показалась далекой и совсем не опасной, укрытой сероватой пеленой.

Маргарет поморгала. Солнце прошло зенит и уже сползало к горизонту, его начавшие серебриться лучи расплывались в густой дымке выхлопных газов и пыли. Фигуры мальчиков вдали мерцали от жары, точно отражались в дрожащей поверхности воды. «Маргарет Бейтс, – произнесла она вслух, чтобы услышать свой голос, он звучал хрипло и слегка дрожал, – возьми себя в руки. Немедленно». Ничего ужасного не произошло, сказала она себе. Стоит на секунду потерять бдительность в таком городе, как Джакарта, сразу влипнешь в историю, и ты это прекрасно знаешь, Маргарет Бейтс. Ничего страшного.

Это всего лишь мальчики, просто мальчики.

Преодолев еще несколько сотен метров, она добралась до неухоженной лужайки, напоминавшей кое-как брошенный на землю ковер перед большой красивой виллой. Белая краска выцвела до грязно-серой, колонны, делившие фасад на аккуратные квадраты, были сплошь покрыты граффити, а на карнизах гнездились саланганы. Укрытое кронами дождевых деревьев здание казалось древним и пропитанным влагой, а в прохладной темноте глубоких веранд Маргарет сразу почувствовала себя лучше.

– Добрый день, – поздоровалась женщина за стойкой и быстро встала, как будто узнала Маргарет, как будто ждала ее.

– Я хотела спросить, нельзя ли посмотреть старые номера тех газет, которые у вас есть, – то есть не то чтобы совсем старые, относительно свежие.

– Конечно, – ответила женщина.

На ней была простая бежевая юбка до колен и белая блузка. К блузке была приколота пластиковая брошь в виде улыбающейся рожицы нарисованного шмеля, а в идеально прямых волосах сияла лента того же желтого цвета, что и круглые шмелиные щечки.

– Сюда, пожалуйста.

Маргарет последовала за ней в огромную темную комнату, где пахло камфорой и сырым деревом. В читальном зале не обнаружилось ни души, большинство книжных полок пустовали или были заставлены картонными коробками с неопределенным содержимым. Окон на первом этаже не было, на уровне второго этажа шла узкая галерея, украшенная дешевыми современными картинами с изображением петушиных боев, буйволов и рисовых полей. Арочные окна галереи были все грязные и запятнанные, а кое-где между переплетами отсутствовали фрагменты стекла.

– Для вас все готово, вон там, – сказала женщина, указывая на нишу в дальнем конце зала.

– Но мне нужно кое-что конкретное, – возразила Маргарет.

Женщина улыбнулась широкой белозубой улыбкой, которая пугающе напоминала улыбку шмеля.

– Вы все найдете там.

Ниша оказалась больше, чем думала Маргарет, в ее центре стоял стол, на котором возвышались аккуратные стопки газет: «Хариан ракьят», «Индонезия рая», «Синар харапан». Газеты словно специально разложили в надежде, что Маргарет придет их изучать. Она остановилась на «Хариан ракьят» середины пятидесятых годов. Десять лет не такой уж большой срок, и все же шрифт и сам стиль написанного казались ей архаичными – слишком наивными и свободными. Тонкие страницы пожелтели и пошли бурыми пятнами от влажности, а немногочисленные фотографии размылись, напоминая картины импрессионистов. Маргарет щурилась в тусклом свете – возможно, пора заказать очки. Каждый раз, натыкаясь на статью о репатриации граждан Голландии, она останавливалась, ища глазами имена или лица. Она понятия не имела, какие имена или лица ей нужны, но знала, что рано или поздно наткнется на какую-нибудь подсказку.

– Пожалуйста, мадам. – Маргарет подняла глаза и увидела улыбающегося шмеля. Женщина поставила на стол рядом с ней стакан почти неонового сиропа со льдом и снова ушла.

Маргарет заколебалась, но ей вдруг очень захотелось пить. Она попробовала с опаской, но, обнаружив, что сироп не такой уж и сладкий, осушила стакан в несколько глотков. Поймала губами кусочек льда и принялась его посасывать, продолжая просматривать газеты и чувствуя, как приятно немеет язык. Она быстро листала стопку за стопкой, время от времени останавливаясь.

Репатриация продолжается

Джакарта, 6 декабря 1950 г. – Репатриация голландцев идет в полном объеме. По оценкам источников, число покидающих Индонезию граждан Нидерландов растет. Сегодня из аэропорта имени Халима Перданы Кусумы вылетел спецрейс «Королевской авиационной компании» с последними семьями, отправляющимися в Нидерланды. Большинство из них счастливы покинуть Индонезию, так же как счастливы расстаться с ними и мы. Фото: Мать и ребенок ждут посадки в самолет. Какой милый плюшевый мишка, правда же? Не плачь, мишка!

Бунт в Амбоне

Амбон, 16 января 1951 г. – После расформирования колониальной армии в июле прошлого года небольшое число бывших солдат отказались вступить в новые Вооруженные силы Индонезии. Сообщается, что от участия в построении президентом Сукарно великой Республики Индонезия отказались не более сорока предателей, и уже приняты меры для их возвращения в Нидерланды. «Мне придется оставить свою семью, и я буду очень скучать по ним в Нидерландах, но в Индонезии у меня нет будущего», – говорит один из этих предателей, которого мы будем называть просто Томи. Томи и его друзьям мы говорим: скатертью дорога!

Смерть на плантациях

Специальный репортаж Аффанди Суприанто

Нуса-пердо, 2 декабря 1953 г. – В этом малоизвестном уголке Индонезии идет война за избавление от последних остатков голландского колониализма. На плантации кайюпутовых деревьев площадью 200 гектаров… битва, символизирующая тяготы жизни простых индонезийцев… новая форма рабовладения и угнетения… После смерти своей четырехлетней дочери Санти работник плантации Адрус Утина… владелец концессии Йос ван Эрде… расходы на похороны… мольбы, оставшиеся без ответа… недоразумение… последующее увольнение… другие работники запротестовали… все были уволены… поджог складов… случайное ранение… ультиматум… на следующее утро семья ван Эрде сбежала… плантация перешла под контроль рабочего кооператива… революция начинается даже на отдаленных островах…

Моя замечательная жизнь: известный художник Йос Смит рассказывает о душевных терзаниях и о счастье

бали, 19 января 1957 г. – После успешных выставок на Суматре и в любимом Бандунге его слава взлетела до заоблачных высот. Говорят, что в числе коллекционеров его работ сам президент, но карьера известного художника Йоса Смита никогда бы не состоялась, если бы он не приехал в Индонезию. Сейчас, поселившись на Бали, он убежден, что нашел свою духовную родину. «Наверное, для меня Индонезия то же самое, чем Таити был для Гогена, – прекрасные цвета и свет, не похожие на бесконечную серость Голландии… традиции живописи… многие известные уроженцы Запада, Шпис и Бонне[19], которых знают все, но также и второстепенные фигуры – например, Карл де Виллиген». Что касается его национальности, он не сомневается в своем выборе, хотя иногда ему бывает грустно без друзей. «Я получил индонезийский паспорт сразу же, как только смог, в 1950 году. Все остальные голландцы в Индонезии должны были сделать то же, но у них не хватило смелости. Я не колебался. Почти десять лет я говорю исключительно на индонезийском. Я даже голландский уже забыл! Единственное, что меня расстраивает, – временами я разговариваю с людьми и вижу по их глазам, что они считают меня голландцем, а не индонезийцем». Когда его спросили о прежних голландских знакомых, которые, возможно, еще живут в Индонезии, таких как де Виллиген, он сказал: «Я не общался с ними много лет. Скорее всего, они вернулись в Голландию или умерли».

Мирный план Соединенных Штатов – пакет помощи индонезийской армии

Джакарта, 6 сентября 1958 г. – Фото: Президент Сукарно на приеме в посольстве США в Джакарте (слева направо: президент, посол Говард П. Джонс, генерал Насутион).

Маргарет вгляделась в размытое изображение. На заднем плане стояли несколько человек, в том числе безошибочно узнаваемый Билл Шнайдер – редеющие волосы аккуратно расчесаны, глаза настороженные. За годы он ничуть не изменился, жизнь в тропиках ему явно подходила.

Она потерла глаза. Было уже поздно, в зале быстро сгущались голубые сумерки. Она кое-как сложила газеты и отправилась на поиски библиотекарши. За стойкой никого не было. Ни бумаг, ни книг. «Есть кто-нибудь?» – крикнула Маргарет, но никто не ответил. В подступающей темноте мало-помалу просыпались живущие под крышей саланганы, которые выпархивали из своих гнезд на охоту за насекомыми. Маргарет вышла из библиотеки и направилась домой. Путь предстоял долгий, но голова больше не болела, и она чувствовала себя готовой встретиться с городом лицом к лицу.

Она шла по узким улочкам Глодока, в воздухе стояли запахи благовоний, еды и засорившихся канав – мощное, даже головокружительное сочетание. Иностранцев предупреждали, что по ночам лучше сюда не ходить, но Маргарет всегда считала, что район этот довольно приятный, особенно вечерами. Непрерывный шум, сопровождающий деятельность местных жителей, – звон сковородок и тарелок, глухое буханье мешков, которые выгружали из грузовиков, неразборчивое позвякивание металлических деталей – успокаивал ее, потому что в полутьме легко было представить, что здесь, в этом людском муравейнике, город не изменился за двести лет. Плутая в лабиринте тупиков и безымянных улочек, она не видела ни многоэтажек, ни бетонных памятников, ни стеклянных статуй; под покровом ночи обветшание зданий становилось не так заметно, и город казался мягче, человечнее.

Дальше к северу, на старой площади, было тихо и пустынно, колоннады огромных зданий погрузились в глубокий мрак. Солдаты, которых Маргарет видела раньше, исчезли, их сменили люди, пытавшиеся найти место для ночлега. Внезапно ей захотелось домой, и она обрадовалась, что идти осталось недолго. Она мечтала о холодном душе, о современном американском душе с мощными струями воды, которые смоют пыль и грязь с волос и с лица, от которых кожу будет приятно покалывать, но знала, что ей придется стоять под вялыми ручейками самодельной конструкции из шланга и лейки. Вода в тонкой трубе будет тепловатой, прогретой солнцем, но все равно это будет приятно. А потом Маргарет выпьет виски, неразбавленного виски, ляжет спать и забудет о сегодняшнем дне, обо всем на свете.

Она торопливым шагом преодолела последний отрезок пути и добралась до низенькой металлической калитки перед домом. Услышала, как звонит вдалеке телефон в ее доме, и бегом пересекла двор, нащупывая в темноте ключи. Только оказавшись почти у самой двери, она вдруг поняла, что не одна: на ступеньках кто-то лежал. Это был мальчик-подросток, скорчившийся почти в позе эмбриона. Маргарет сделала еще шаг и увидела, что он спит. Потревоженный настойчивой телефонной трелью, мальчик зашевелился, неловко заерзал; на его белой футболке крупными буквами было написано «БЕРКЛИ». Сомкнутые веки трепетали, будто ему что-то снилось.

6

Однажды, вскоре после того как ему исполнилось тринадцать, Адам сбежал из дома. Тем утром, проснувшись, он решил, что отправится искать мать.

В последние несколько недель он был сам не свой. Его выводила из себя любая мелочь: мяуканье толстого белого кота за окном, скрип кровати, раздававшийся каждый раз, когда Адам поворачивался на слишком тонком матрасе, дверца шкафа, никогда не закрывавшаяся до конца, – все, чего он прежде не замечал. Раздражал его и Карл – своей прихрамывающей, косолапой походкой, розоватой бледностью кожи, которая особенно бросалась в глаза на фоне тусклого зеленого пейзажа, а больше всего тем, что иногда он бормотал себе под нос непонятные слова на непонятном языке и даже этого не осознавал. «Я что, опять сам с собой разговаривал? – спрашивал Карл, откашливаясь и пытаясь рассмеяться всякий раз, когда замечал, что Адам недовольно смотрит на него. – Это просто дурацкое стихотворение, я его с давних времен помню». Но его слова не имели никакого значения, потому что Адам хоть и пытался не обращать внимания, но, как только раздавался этот отвратительный полушепот, ощущал в голове что-то неприятное, словно легкое покалывание, которое быстро превращалось в горячую, почти обжигающую волну и распирало череп изнутри, особенно сильно давя на глазницы. Он больше не мог читать, не мог сосредоточиться ни на чем, и давление в голове становилось настолько нестерпимым, что приходилось прятаться к себе в комнату. Но и там, лежа на кровати и закрыв лицо подушкой, он все равно слышал голос Карла.

Музыка Карла, будто соучастница преступления, вскоре тоже начала раздражать Адама. Неважно даже, что это была за музыка: стоило Карлу подойти к проигрывателю, как спина Адама деревенела. Скрипки, которые до этого приводили его в восторг, теперь звучали резко и визгливо; оперные голоса, когда-то веселившие, вдруг стали нелепыми. Адам стал часто уходить из дома. Карабкаясь по камням у моря, он пробирался как можно дальше вдоль берега, пока шум волн не заглушал даже самые тихие жалобы умирающих оперных героинь. По стальной синеве моря обычно плыла пара-тройка каноэ с балансиром, чьи паруса легонько трепетали на ветру; забрасывая в воду небольшие сети, рыбаки вытаскивали скудный улов макрели, тунца и анчоусов. Адам сидел и смотрел, пока в голове снова не становилось ясно и спокойно, пока злость не улетучивалась.

– Да что с тобой? Почему ты так злишься? – крикнул ему вслед Карл, когда он в первый раз вышел из комнаты посреди арии и побежал к морю.

Злость – вот что это было, вот что переполняло его голову. Вплоть до этого момента, с самого начала своей Новой жизни с Карлом, Адам по-настоящему не знал, каково это – злиться. Он гадал, значит ли это, что он внутренне меняется, и если да, то как. Он лежал в кровати без сна, думал: «Почему я злюсь?» – и, не находя ответа, злился еще больше.

В школе Адам внезапно осознал свое сиротство. Раньше он никогда об этом не задумывался, потому что такая утрата была знакома многим в его классе. Время от времени кто-нибудь бросал учебу, чтобы работать на рисовых полях или помогать с рыболовными сетями, и Адам узнавал, что этот одноклассник осиротел: или отец утонул в море, или мать умерла родами. Потерять хотя бы одного из родителей на Нуса-Пердо было делом обычным. Но однажды у них появился новый учитель, молодой сасак, который учился в Университете Индонезии. Он объяснил им разницу между теми, кто лишился одного из родителей, и теми, кто лишился обоих. «Существует слово, которое показывает это различие, – пьяту. В индонезийском важно точно выражать свои мысли, – сказал учитель. – С нашим языком следует обращаться вдумчиво и гордиться им». Это открытие сильно встревожило Адама. Так однажды он сирота или дважды? Настоящий ли он сирота, который больше достоин сострадания, чем другие? Дома он достал словарь Карла, который хранился на самой высокой и самой пыльной полке, словно забытая, неприкосновенная реликвия. Может, по-голландски он сирота в меньшей степени? Может, на всех языках, кроме своего родного, он обычный, ничем не примечательный сирота? Он помнил, как будет «сирота», и быстро отыскал нужную статью, но в определении было слишком много непонятных слов, и это расстроило его еще больше.

Однажды вечером, перед самым ужином, Карл включил музыку – тягучие, однообразные звуки керончонга[20]. Они принялись за еду: пережаренная баранина в соусе карри с рисом.

– Не хочешь есть, сынок?

Адам не ответил, даже не потрудился покачать головой. Ложкой он лепил на своей тарелке рисовые холмы, а потом разминал их в мелкой лужице соуса, снова лепил и снова рушил. Край тарелки украшал поблекший узор из фиолетовых цветов, а их стебли исчезали в созданном Адамом коричневом болоте.

– Адам, – сказал Карл, – прошу тебя, перестань баловаться с едой. Многие люди на этом острове едят раз в три дня, да и то могут позволить себе один рис с тапиокой.

Адам поковырялся в карри. Подцепил кусочек мяса и попытался разрезать его ложкой, но баранина была жесткой, жилистой.

– Возьми нож, Адам, не развози еду в тарелке.

Адам сходил на кухню и вернулся с тупым ножом для масла. Он начал вяло пилить баранину, как будто сдался заранее.

– Так нож не держат, – заметил Карл. – Пожалуйста, зажми его между большим и указательным пальцами, это не карандаш.

Адам смотрел прямо перед собой, избегая взгляда Карла и уставившись на пианино. Потом швырнул нож на стол, попав по краю тарелки и выплеснув на клеенку жирную кляксу карри. Он чувствовал, что глаза наполняются горячими слезами, а голову покалывает от того жгучего ощущения, которое, как он теперь знал, называлось злостью, но на этот раз злость просочилась дальше, переполняя грудь и живот.

– Адам, ты не встанешь из-за стола, – сказал Карл по-прежнему спокойным тоном. – Ты останешься здесь и доешь до конца, потому что не всем повезло иметь то же, что имеешь ты. Если что-то не нравится, скажи, но не смей оставлять еду на столе.

Адам уже стоял, отодвинув стул и вцепившись руками в край стола. На некоторое время он застыл, не двигаясь ни туда ни сюда и не делая попыток вытереть слезы, которые ручьями текли по его щекам.

– Я хочу знать, – выдавил он наконец. – Я хочу знать о своей семье.

Карл вздохнул. Аккуратно положил вилку на край тарелки и подался вперед, опершись локтями о стол. Поднял ладони и пристально посмотрел на них, словно пытался прочесть тайны собственной жизни. Потом спрятал лицо в руках и снова вздохнул.

– Я нашел тебя в приюте, вот и все. Ты знаешь эту историю. Мне больше нечего тебе рассказать.

Адам отвел взгляд.

– У каждого есть история, ты сам мне говорил. Я хочу знать о своей жизни – своей настоящей жизни.

– Но это, – возразил Карл, слабо разводя руками, – это и есть твоя жизнь. Разве ее недостаточно?

Вечер выдался безветренный. Розовые кружевные занавески на всегда открытых окнах были неподвижны. Адам уставился на узор из хризантем и пальмовых листьев. В комнате внезапно стало душно и абсолютно тихо.

– Твоя мать была не из этих мест, – начал Карл размеренно и монотонно, как будто репетировал тысячу раз. – Некоторые утверждали, что за день до того, как тебя нашли, в деревне видели светлокожую женщину. Цветом кожи она напоминала суматранку или малайку и говорила по-другому, с акцентом жительницы большого города, – кто-то решил, что она из Джакарты, но точно это неизвестно, потому что люди не могли толком разобрать, что она говорит. У нее спросили, откуда она родом, и она ответила: «Издалека». Ей нужно было найти сиротский приют. На руках она держала младенца, но он молчал и совсем не шевелился, словно мертвый. С ней был и второй ребенок, постарше, мальчик с пустыми, немигающими глазами. Жители деревни видели, как эта женщина пошла в сторону холмов вдоль рисовых полей, которые в тот год зеленели особенно ярко. На другой день она исчезла, а в приюте осталось двое детей. Это все, что я знаю.

К своему удивлению, Адам вдруг обнаружил, что волнение схлынуло и в голове у него прояснилось. Дыхание замедлилось и стало едва слышным. Он недоумевал, почему так сдержанно воспринял рассказ Карла, – видимо, новость оказалась не откровением, а лишь подтверждением того, что он и без того знал. Адама смущало, что она успокоила его, а не взволновала.

– Значит, она вернулась в Джакарту, – пробормотал он наконец.

– Понятия не имею. С тем же успехом она могла быть из Сурабаи, Медана или даже Сингапура. Вот все, что мне рассказали, когда я пришел в приют. Больше они ничего не упоминали – ни отца, ничего. – Карл положил ладонь на плечо Адама, и тот ощутил ее прикосновение, холодное, липкое и тяжелое. – Сынок, пожалуйста, поверь, это все, что я знаю.

– А как же, – нерешительно сказал Адам, – как же мой брат?

– Его увезли далеко – вроде бы в Куала-Лумпур. Те, кто его усыновил, не захотели говорить, куда они его забирают.

Адам посмотрел на нахмуренный лоб Карла, в его усталые, покрасневшие глаза. Он отступил назад и почувствовал, как ладонь безвольно соскользнула с его плеча. Карл сидел за столом, бессмысленно глядя на остатки их ужина, которые лежали на выщербленных фарфоровых тарелках в ярком свете единственной лампочки, низко висевшей над столом. Как будто оба они знали, что наутро Адам сбежит и Карл ничего не сможет сделать, чтобы остановить его.

Мысль о Джакарте, да и о любом другом большом городе, не пугала Адама. Вот уже несколько недель он возводил собственный город, воссоздавал его в своем воображении, пока занимался повседневными делами. Подметая двор, он представлял обширную плоскую равнину, окруженную далекими холмами; кормя кур, рисовал аквамариновое небо, испещренное густыми тучами. После ужина он спешил забраться в кровать, мечтая об этом волшебном, насыщенном часе, когда сможет вернуться в самое ядро своего Иерусалима: в уютное современное бунгало с белеными кирпичными стенами, красной черепичной крышей и садом с цветами в горшках. Это был дом его матери. У нее было несколько кошек – гладкошерстных, серо-голубых, – которых она время от времени брала на руки приласкать. Был и ребенок – его брат Джохан, но вообразить его не получалось, он сопротивлялся попыткам Адама наделить его хоть какой-то внешностью и оставался в тени. Так что Адам сосредоточился на улицах вокруг материнского дома. Они были чистыми и скромными, по ним ездили мотороллеры, бечаки и велосипеды, а вдоль них выстроились дома, похожие на дом его матери, простые и безыскусные, и жили в них достойные люди, но стоило выйти за пределы этой непорочной сердцевины, как город становился все темнее, заволакивался туманом невидимой опасности. Широкие проспекты, уходящие вдаль и растворяющиеся в пустоте; огромные серебристые здания, где было полным-полно людей, которые занимались чем-то непонятным Адаму; районы, залитые светом ярких разноцветных огней, и трущобы, где света не было вообще. Иногда на улицах было множество беспризорников и миллионеров, иногда на них не было никого.

Адам создал этот город силой своего воображения, и теперь его фантазия казалась более осязаемой, чем то настоящее пустынное место, где он жил. Он знал, что должен его покинуть. Он знал, что должен найти далекий город.