Карта невидимого мира

Да так, то тут то там.

Твоя новая подружка?

Нет, сестра.

Хорошенькая.

Вообще-то она мне не родная сестра. Фара, это Реджина, Реджина, это Фара.

Здравствуйте.

Здравствуй, принцесса. – Реджина глубоко затянулась сигаретой. Та сверкнула, как драгоценный камень, и через пару секунд снова потускнела. – Слушайте, детишки, рада вас видеть, но у меня дела. Ты же знаешь. Копы уже были здесь сегодня вечером, облапали девчонок и отобрали наши деньги, так что…

Да, конечно. Еще увидимся.

Кто это? – прошептала Фара. – Боже мой, Джохан. Пожалуйста, не говори, что ты встречаешься с проститутками.

Он слегка повел плечами в темноте, как будто пожимая ими, но не совсем. Когда они шли мимо «остина», оттуда выбралась девушка, отбрасывая волосы с лица. Браслеты на ее запястье зазвенели металлической симфонией, но тут машина резко завелась, ярко вспыхнули фары, и в мазнувшей по дороге полосе света заметались разбегающиеся люди, а потом все снова погрузилось в темноту.

Черт, – раздался чей-то баритон, – я думал, это опять копы, а теперь у меня прическа испорчена.

Прическа? Этот топи келедар ты называешь прической? Радость моя, это шлем, в следующий раз просто сними его.

Вы куда пропали? – спросил Боб. – Поехали отсюда. – Он как-то притих, сидел, скрестив руки и спрятав ладони под мышки, будто от холода. – Я хочу домой. Я устал.

Нет, – сказал Джохан. – Пока рано.

«Мерседес» вынырнул из переулка и снова ожил.

Некоторое время спустя, когда фонари на улицах погасли, а воздух, врывающийся в окна, перестал казаться горячим и липким, Джохан спросил:

У тебя когда-нибудь возникало такое чувство, Фара?

Какое чувство?

Что твоя жизнь тебе не принадлежит. Что ты не можешь ею управлять.

Нет. Это как?

Ты когда-нибудь чувствовала, что твоя настоящая жизнь не здесь, будто кто-то украл ее и увез куда-то далеко?

Фара посмотрела на него и покачала головой:

Нет, Джохан, мама сказала, что нам нельзя об этом говорить. Поехали домой.

Нет, – ответил Джохан. – Куда угодно, только не домой.

Это был молодой, стремительный город, где не хотелось спать, не хотелось останавливаться. Здесь не было прошлого, только настоящее. Вчерашний день оказывался всего лишь сном, прошлая неделя забывалась, последнего месяца вообще не существовало. Все ночи казались одинаковыми. Жизнь начиналась заново в шесть тридцать и шла по кругу, как стрелки часов. Выхода не было. Так здесь было всегда.

5

Телефон перестал звонить как раз в тот момент, когда Маргарет открыла глаза. Трезвонил он уже вечность. Голова болела чудовищно. Маргарет покосилась на часы: девять сорок. Она даже не помнила, когда в последний раз просыпалась так поздно. Превращаюсь в старую белую клушу, подумала она, плетясь в ванную. Было бы неплохо иметь в доме колокольчик, чтобы позвонить в него и вызвать какого-нибудь смуглого полураздетого юношу с парой таблеток аспирина на серебряном подносе. Вчера она задремала в ротанговом кресле в гостиной и проснулась от боли в шее. Сил ей хватило только на то, чтобы доковылять до спальни и рухнуть в постель, не приняв душ, и теперь она вся была в остывшем поту, как будто кожу покрыли тонким слоем влажной краски.

Пока Маргарет одевалась, телефон зазвонил снова. Теперь, когда она проснулась окончательно, в звонке ей почудилась необъяснимая угроза. Она медленно подняла трубку и поднесла ее к уху, но ничего не сказала; она даже почти не дышала. Воцарилась тишина, как будто человек на другом конце провода тоже затаил дыхание, и воздух в комнате стал казаться спертым. В трубке щелкнуло, связь прервалась.

– Наверное, опять что-то с телефонной станцией, – пробормотала Маргарет вслух.

Звук собственного голоса успокоил ее, и она начала напевать себе под нос бессмысленную мелодию, игравшую накануне вечером в «Яве». Откуда-то она знала, что телефон зазвонит снова, и на этот раз она не будет такой трусихой. Уже одетая, чувствуя, что головная боль стала скорее тупой, чем пронзительной, она потянулась к трубке, как только раздалась резкая трель.

– Да что ж… вы хотели? – громко спросила она, бросая вызов таинственному собеседнику.

Последовала пауза длиной в полсекунды.

– Маргарет? – Голос Дина звучал робко, почти испуганно.

– Да, это я. Привет, Дин. Это ты пытался дозвониться до меня раньше? Пару минут назад?

– Э-э, нет, – сказал он. – У вас все в порядке?

– Конечно. – Маргарет сунула ноги в туфли. Она была уверена, что звонил именно он, иначе и быть не могло. – Ты уже оправился от вчерашнего ужаса?

– Вообще, было даже интересно, я думал об этом по дороге домой. Я рад, что вы взяли меня с собой. Может, как-нибудь повторим.

– Конечно. Может быть.

– У вас точно все хорошо?

– А почему должно быть плохо-то?

– Ну, просто вы всегда очень пунктуальны. Обычно вы приходите раньше меня, вот я и решил позвонить и узнать, все ли в порядке.

– И что, по-твоему, могло со мной случиться? Думаешь, я пала жертвой похотливого таксиста? Просто проспала, вот и все.

Дин некоторое время молчал. Маргарет представила себе его непроницаемую улыбку.

– Ну ладно, – спокойно сказал он, – тогда, наверное, еще увидимся.

– Да, наверное.

Она с громким стуком бросила трубку на рычаг и прошла в гостиную. Стол из искусственного зеленого мрамора с прожилками был наполовину завален бумажками и фотографиями. Маргарет не потрудилась сложить их обратно в коробку, стоявшую на полу возле низкого плетеного кресла. Вчера, вернувшись с отяжелевшей от выпитого головой, она захотела посмотреть на эти старые снимки. Она не доставала их очень давно и даже не сразу вспомнила, где находится коробка. Та нашлась в маленькой кладовке, куда Маргарет относила все, чем не пользовалась ежедневно, так что вещи накапливались там слоями. И вот, проводя археологические раскопки собственной жизни, она обнаружила, что коробка – редкий палеонтологический образец, след подросткового периода – погребена под старыми учебниками времен колледжа и лежит на крышке (ну, почти на крышке) другой коробки с надписью «Детство в Новой Гвинее». Однажды отправленные в кладовку вещи редко из нее возвращались; на корешках книг откладывали яйца гекконы, а в коробки заползали умирать мыши. Маргарет понятия не имела, почему провела добрых полтора часа на четвереньках, с трудом удерживая фонарик между подбородком и плечом, чтобы извлечь эту коробку из могилы воспоминаний. Она рассматривала фотографии до глубокой ночи, пока не замолчали даже мотороллеры, собаки и радио. Она с удивлением отметила, что практически не изменилась, и даже обрадовалась, когда узнала себя на снимках. Конечно, она постарела, но сходство между пятнадцатилетней Маргарет и Маргарет, разменявшей пятый десяток, было очевидным: худощавая подростковая фигура, жилистые руки, аккуратно убранные со лба волосы, вызывающе поднятый подбородок, своенравная улыбка. Все та же Маргарет.

Она гадала, узнала бы других людей на фотографиях, если бы встретила их сегодня. Отца, когда он лежал на смертном одре, она совсем не узнала. Она тогда прилетела в Нью-Йорк и ехала на север штата сквозь начинающуюся снежную бурю, греясь только памятью о джакартской жаре, чтобы побыть с отцом. Он лежал в провонявшей дезинфекцией палате в доме престарелых на окраине Итаки, бледное, бесцветное лицо было испещрено пятнами. Редкие пряди отросших волос облепляли покрытую струпьями голову, как нити тонкого белого шелка. Он выглядел как обычный старик, такой же, как те, что играли в карты в холле. Ему едва исполнилось шестьдесят, но рак взял над ним верх.

Когда отец улыбнулся, Маргарет почувствовала ужасную боль в груди; раньше она никогда не думала, что горе может ощущаться физически. В этой короткой слабой улыбке она узнала отца, того самого, чей образ всегда хранила в воображении. И она обрадовалась, когда он закрыл глаза, потому что в тот момент он снова стал стариком, который был ей чужим и чья боль тоже была ей чужда.

Здесь, на фотографиях, он был таким, каким помнила его Маргарет, – худощавый и загорелый, босой, в саронге; он зачастую оставался на заднем плане, уступая место жене. Свою мать Маргарет не видела десять лет и не была уверена, что узнает ее сейчас.

Она сложила все фотографии, кроме одной, обратно в коробку и прибрала на столе. Потом взяла газетную статью, которую дал ей Билл Шнайдер, и еще раз рассмотрела снимок под лупой. Это не помогло. Картинка только стала более расплывчатой, и зернистая муть не давала никаких подсказок. В толпе из двадцати индонезийцев был один белый мужчина, в этом сомневаться не приходилось. Они находились в тюремной камере или в дальнем конце темной комнаты. Вспышка фотоаппарата застала некоторых врасплох, они растерянно смотрели прямо в объектив, приоткрыв рты. Остальные сидели скрестив ноги и свесив головы на грудь. На заднем плане – одинокий белый человек, привалившись спиной к стене и повернув голову так, будто рассматривал что-то у себя на ноге. Маргарет долго вглядывалась в небольшую видимую часть его шеи, словно это был фрагмент драгоценной мозаики; легкий изгиб слишком хорошо узнаваем – или ей просто чудится? Она просидела чуть ли не всю ночь, сличая газетный снимок со старыми фотографиями, но так и не смогла прийти к однозначному выводу.

Когда она наконец вышла под пыльные солнечные лучи, на улицах уже вовсю кипела жизнь. Канавы в тенистых переулках возле ее дома больше не были переполнены, там поблескивали мелкие лужицы маслянистой воды, перемежаемые кучами мусора, который не давал воде уходить и медленно гнил на жаре. Пара облезлых собак вяло рылась в поросшей травой горе консервных банок и пустых мешков, пока Маргарет шла мимо магазинов с опущенными бамбуковыми жалюзи. Сто пятьдесят лет назад, когда голландская Батавия переживала свой расцвет, в этих лавках продавались специи, чаи и древесные эфирные масла, предназначенные для отправки в Европу, где цены на них достигали немыслимых высот; это был порт, распаляющий безумные европейские фантазии до предела, но теперь от былой славы Старой Джакарты не осталось и следа. В узких улочках больше не звучало эхо голосов преуспевающих торговцев, звон золотых монет утих сто лет назад. Даже на юге, в так называемой Новой Джакарте, Маргарет видела только упадок. Она была свидетельницей того, как этот город рос: простые, функциональные здания, возведенные словно за одну ночь, тянулись ровными рядами, как посевы на полях, кое-где они сменялись анклавами богатых районов, где дороги внезапно расширялись, а за высокими бетонными оградами прятались огромные особняки в западном стиле, так что видна была только яркая псевдотосканская черепица. Здесь все очень быстро ветшает, подумала Маргарет, Джакарта рано или поздно затягивает в свое склизкое месиво, и новые постройки начинают казаться старыми. На гладких бетонных поверхностях разросся мох, солнце и дождь разъели металл и камень, придавая им грязный вид. В этом городе Маргарет не покидало ощущение, что она в трущобах.

Спотыкаясь об остатки булыжной мостовой, она вышла на площадь, обрамленную последними величественными зданиями Старой Батавии. Остановила джип-такси перед портиком некогда красивой, а теперь почти заброшенной ратуши, привлекая внимание компании солдат, сгрудившихся в тени деревянного навеса и куривших кретек. «Простите, сигарет не найдется?» – без особого энтузиазма крикнул один из них, словно предвидя, что Маргарет отрицательно покачает головой. Она знала, что он предпочел бы «Мальборо» или «Кэмел», настоящие сигареты, а не дешевый кретек, которым им с друзьями приходилось довольствоваться. Еще недавно Маргарет всегда носила с собой пачку «Лаки страйк». Американскими сигаретами можно было подкупить кого угодно. Человек – удивительное животное, думала она, даже в голодные времена он скорее выберет предмет роскоши, чем мешок риса. Трубочка табака, сдобренного ядовитыми химикатами, стоила дороже, чем еда для ребенка, потому-то у нее и были с собой сигареты, но теперь их стало очень трудно купить, они слишком подорожали даже для иностранки.

Джип, рывками двигаясь в потоке машин, медленно ехал на юг, к центру современной Джакарты. Погода понемногу менялась: воздух пропитывался сыростью, как это бывает в сезон муссонов, и с каждой неделей возрастала опасность сильных гроз. За последние несколько месяцев сухие и пыльные ветра настолько лишили город влаги, что он превратился в готовый вспыхнуть трут. Иногда воздух казался таким сухим, что трудно было поверить, что Джакарта расположена на побережье тропического острова. Хлипкие домишки в трущобах, мимо которых они проезжали, напоминали Маргарет осенние листья, собранные в кучу для розжига костра и ждущие одной-единственной спички или тлеющего окурка. В сухой сезон в трущобах всегда случались пожары, и за эти три месяца не было и недели, чтобы Маргарет не попался на глаза почерневший остов дома; обугленные доски и покореженные куски железа так никто и не убирал, пока они не превращались в часть городского пейзажа. И тем не менее через несколько недель они отсыреют и станут склизкими, всюду образуются лужи застоявшейся серой воды, как и всегда после дождей, потому что канавы забиты мусором, а Маргарет забудет об иссушающей августовской жаре. Как быстро мы все забываем, сказала она себе, как быстро забываем.

– Остановите здесь, пожалуйста, – крикнула она.

Такси резко затормозило у одного из элегантных современных зданий на краю недавно благоустроенной площади Мердека. Гигантская прямоугольная коробка была возведена из гладкого серого бетона, стеклянные окна сверкали, фасад в соответствии с последней модой напоминал пчелиные соты. За закрытыми дверями слабо жужжали кондиционеры, когда Маргарет пересекала огромный вестибюль, поскрипывая кроссовками по блестящему полу в стиле терраццо[16]. За полукруглым столом в кресле дремал охранник, безвольно склонив голову набок и прижимая к животу тонкую тетрадь. Больше здесь никого не было; одинокая ласточка бестолково билась в сводчатый потолок, отчаянно пытаясь выбраться из здания. Маргарет продолжала путь, пока не добралась до задней двери и не оказалась опять на жаре. В тени большого нового здания стояло другое, более старое и поменьше размером, с деревянным верхним этажом, который придавал ему вид деревенского дома. Между двумя этими домами почти не было пространства – ни лужайки, ни двора, только узкий водосток. В послеполуденной тишине вяло стучали пишущие машинки, пока Маргарет поднималась по скрипучей деревянной лестнице. По радио передавали одно из выступлений президента – старая запись, как отметила Маргарет, – тон настойчивый, авторитетный и в высшей степени убедительный. В комнате наверху было несколько мужчин, двое склонились над машинками, остальные дремали в хлипких креслах или на брезентовых раскладушках. Ставни были открыты, но здесь, в тени огромного соседнего здания, царил вечный полумрак.

– Привет, красавчик, – сказала она.

– Боже мой, – отозвался один из мужчин, откидываясь на спинку стула, – да ведь это наша джакартская королева сердец. Чему обязаны такой честью?

– Просто решила заскочить поздороваться, – сказала Маргарет, садясь.

– Впервые слышу, чтобы Маргарет Бейтс просто «заскакивала поздороваться». Чего тебе нужно?

Это был коренастый мужчина с открытой улыбкой и моложавым лицом, которое прорезали неожиданно многочисленные морщины. Мощные волосатые руки и толстые, как у фермера, пальцы как будто совершенно не годились для клавиш пишущей машинки.

– Мне кажется или я улавливаю в твоем тоне нотку цинизма, Мик?

– Да какая там нотка, там целая симфония. Руди, тащи Маргарет пива. И себе захвати. А вообще всем возьми. Теперь, когда пришла Маргарет Бейтс, у нас появился отличный повод выпить.

Другой мужчина, крепкий молодой индонезиец, достал три бутылки «Крушовице» из холодильника, который стоял у голой стены, точно художественная инсталляция. Слегка поклонившись, он протянул одну Маргарет.

– Слушай, Руди, ты знал, что сам Сукарно пытался затащить ее в постель? У него ого-го как стоял на нее.

– Господи, Мик, заткнись. – Маргарет улыбнулась и взяла холодную бутылку. Головная боль сменилась тупой пульсацией, было жарко и очень хотелось пить. – Это было так давно.

– Ага! Так ты признаешь!

Она повернулась к Руди:

– Не обращайте на него внимания. Это обычные сплетни. Сами же знаете, вам вечно скандалов подавай. Журналисты есть журналисты, особенно если они австралийцы.

Руди равнодушно пожал плечами, но продолжал смотреть на Маргарет.

– У меня тогда была другая работа, все было иначе. Я несколько раз встречалась с президентом на официальных мероприятиях, – начала объяснять Маргарет, сама не зная зачем. – Чем-то я ему понравилась, и он меня запомнил. А память у него прекрасная. Я дружила с его персоналом, поэтому журналисты часто просили меня назначить встречу во Дворце. А эти озабоченные (Мик с комично похотливым видом поднес бутылку ко рту и облизнул губы) распустили слухи. Вы знаете, как президент относится к женщинам. В общем, просто для справки, он всегда был со мной предельно корректен.

– Угу, – хмыкнул Мик, отхлебывая пива.

– В любом случае очень рад с вами познакомиться, – сказал Руди и опять вернулся к своей машинке.

– Так что тебе нужно от меня на этот раз, дорогая? – спросил Мик.

Маргарет взяла с его стола и начала листать тонкую книгу в расхлябанном переплете – сборник Рильке в переводе Хайрилла Анвара.

– Как по-твоему, это близко к оригиналу?

– С Жидом у него получается лучше. С Рильке он как-то слишком старается, слишком явственно хочет настроиться на его волну. А вот с Жидом нет такой неуклюжести, они как будто знают друг друга. Кстати, вот с Рембо Анвар бы прекрасно справился. У них так много общего – разгульный образ жизни, небрежно встрепанные волосы… Жаль, что Анвар его не читал. Они стали бы идеальной парой.

– Вчера в отеле «Ява» ко мне подсел Билл Шнайдер.

Мик откинулся на спинку стула.

– Черт, а я-то думал, ты пришла поговорить о Рильке. С какого перепугу ты общаешься с этим козлом? Меня от одного его имени уже тошнит.

– И вот что он мне дал. – Она протянула ему вырванный из газеты листок. – Ты что-нибудь об этом слышал?

Он окинул листок беглым взглядом.

– Ну и что тут такого? Назревает гражданская война, милая моя. Коммунистов арестовывают и убивают постоянно, и на богом забытых маленьких островах тоже. Что вообще за Пердо? Никогда о нем не слышал.

– Посмотри на фотографию внимательно. Там европеец. Вот. – Маргарет ткнула пальцем в нужное место на странице. – Это необычно. В Индонезии не так уж много иностранцев, Мик. Кто-нибудь из ваших источников должен что-то об этом знать.

Мик взял газету и снова вгляделся в нее, держа под таким углом, чтобы на нее падал тусклый свет.

– Зачем Билл Шнайдер дал тебе это?

Маргарет пожала плечами:

– Ума не приложу.

– Это кто-то из твоих знакомых, да?

– Не-а, – покачала головой Маргарет. – Понятия не имею, кто это. – Она сама не знала, почему соврала.

Мик улыбнулся и поднес бутылку ко рту.

– Хм-м.

– Честное слово, – сказала Маргарет, стараясь, чтобы голос звучал бодро (она всегда убеждала себя, что у нее отлично получается говорить бодро, а беспечно – и того лучше). Она взяла листок и аккуратно сложила его по сгибам. – Я просто подумала, что этот бедолага сидит там, всеми забытый, посольство его страны, скорее всего, даже ни о чем не знает, а его вот-вот бросят в тюрьму или, что еще хуже, в братскую могилу вместе с коммунистами. Наверное, Шнайдер просто решил, что с теми связями, которые у меня есть – ну то есть были, – я могла бы что-то сделать. Но я не могу. Времена уже не те.

Мик не ответил; на мгновение повисла тишина, и только отрывистое постукивание пишущей машинки Руди нарушало безмолвие этого душного дня. Маргарет посмотрела на листок, лежавший у нее на коленях. Шрифт расплывался, бумага замаслилась и почти расползалась от прикосновений ее влажных пальцев. Она хотела взять пиво, но это простое действие – протянуть руку за бутылкой – вдруг показалось невероятно трудным. Голова снова начала болеть, давящая тяжесть сменилась волнами покалывания в висках.

– Я хочу сказать, – наконец произнесла она вполголоса, – что просто больше во все это не лезу.

Мик улыбнулся:

– Твое пиво нагревается.

– Пожалуйста, Мик, ты можешь помочь? Мне нужно найти этого человека. Я обязана что-то сделать.

– Узнаю вечную благодетельницу Маргарет. – Он нахмурился и взъерошил обеими ладонями темные волнистые волосы, потер голову, будто та зачесалась. – Не знаю. Ребятам все труднее собирать сведения. Даже у наших местных информаторов возникают проблемы с армией. Повсюду солдаты – ищут, к кому бы прицепиться. А хуже всего то, что у нас нет возможности подкупить всех. Из Америки денег особо не поступает. Си-би-эс со мной больше не работает, Би-би-си молчит. Сейчас только Эй-эр-ти-си дает хоть какие-то заказы. Я просто не знаю, Маргарет.

– Пожалуйста.

Мик вздохнул.

– Ради нашего прошлого?

– У нас никогда не было прошлого, сердцеедка.

Она встала и изо всех сил попыталась улыбнуться.

– Мы бы поженились и завели двенадцать детей, если бы только… – И беззвучно договорила одними губами: – Ты не предпочитал…

– О, ты ранишь меня в самое сердце. Я в огне, я тень, я труп[17].

– Правда глаза колет. Позвони мне.

Она медленно направилась обратно через соседнее здание. Людей теперь попадалось больше – опрятно одетых сотрудников, которые неторопливо курсировали по вестибюлю со стопками бумаг в руках. Они смотрели на Маргарет сонными, покрасневшими глазами. Кое-кто из женщин был одет в джильбабы и укутан в платки, которые доходили до талии, пряча стройные фигуры и открывая только бесстрастные напудренные лица. Маргарет осознала, что скрип ее кроссовок – единственный звук, эхом отдающийся в прохладной пустоте. Больше ничьих шагов она не слышала, и даже отдаленный гул кондиционера смолк.

Город был белым и пыльным от жары. Она надела солнечные очки и зашагала по улице. «Леди, леди!» – окликали ее водители и тренькали звонками на своих бечаках, чтобы привлечь ее внимание. Она шла, не замечая их. Ей хотелось пройтись пешком, хотелось расшевелить тело, привести в порядок мысли и не спасовать перед нарастающей головной болью. Она миновала грязно-белый фасад католического собора, чьи шпили потерянно вздымались в небо. Стены рядом со входом покрывал тонкий слой свежей побелки, но под ней все равно читалась просвечивающая красная надпись: «Сокрушим христианских империалистов».

– Леди! – звали из бечаков. – Красавица!

Человека три-четыре ехали следом за Маргарет, не переставая окликать ее. Их крики заглушили все. Шум машин, автобусов и мотороллеров превратился в неясный, отдаленный рев, похожий на рокот моря, когда уже приближаешься к берегу, но воды еще не видно. Надо уйти от них, подумала Маргарет, двинулась через дорогу, спокойно маневрируя в потоке транспорта, и повернула на запад, к пустынной площади Мердека. Она направилась к месту строительства будущего Национального монумента независимости. Массивное основание гигантской колонны, не спеша поднимавшейся к небу, облепили строительные леса. Вокруг была разбросана монстровидная техника, безмолвная и забытая, как руины исчезнувшей цивилизации. Голая земля на площади обращалась в грязь во время сильных муссонных дождей, но теперь, после нескольких месяцев изнуряющей жары, она стала пылью, и торопливые шаги Маргарет вздымали маленькие красные облачка. Пустыня, подумала Маргарет, непригодная для жизни.

Она чувствовала, как солнце давит на виски. Глупо было выходить на улицу без шляпы, но она, в конце концов, не нежный белый цветочек, никнущий на солнце. Она продолжала шагать по пустынному острову посреди кипучего города, стараясь не обращать внимания на боль. Несколько минут рядом с ней трусил облезлый пес, а потом он свернул куда-то в поисках укрытия. Вдалеке, в скудной тени хилой акации, она заметила двух мальчиков без рубашек, прислонившихся к стволу. Она была не в настроении с ними связываться, но, бегло оглядевшись, поняла, что идти некуда, вокруг простиралась пустота – ни переулков, в которые можно свернуть, ни укрытия, ни малейшего повода пойти в другую сторону. Кроме того, подумала Маргарет, если сейчас сменить курс, они заметят ее, поймут, что она их избегает, и прицепятся к ней. Сомневаться в этом не приходилось – она прожила здесь так долго и так хорошо знала этих людей, что прекрасно понимала, как они себя поведут. Самое лучшее, что можно сделать, – это вести себя так, будто их здесь нет. Может, они устали, может, поленятся приставать к ней. Они всего лишь дети – что они могут сделать? В любом случае надо показать, что она не боится.