Обреченный дышать

Она вытаскивает изо рта то, что жевала, и суёт тебе прямо в губы. Грязными пальцами сжимает твои челюсти, не давая выплюнуть.

— Глотай давай! — шипит она. — Глотай... дурак!

Ты сопротивляешься, пытаешься вытолкнуть эту мерзость языком, но она давит. Паника поднимается изнутри, липкая, удушающая. Она давит тебе на живот — прямо туда, где была рана, где кинжал оставил свой след.

Боль пронзает тело, и у тебя вырывается крик. Настоящий, не хриплый, а громкий, отчаянный. И в этот момент, когда рот открыт, она своими грязными пальцами проталкивает эту дрянь тебе в самую глотку.

— Глотай, дурак! — скрипит она мерзко.

Ты глотаешь. У тебя нет выбора.

Ты лежишь, чувствуя, как по горлу проходит что-то тёплое, чужое, мерзкое. Несколько секунд просто смотришь на неё — с отвращением, с ненавистью, с чем-то ещё, чему нет названия. А она улыбается. Мерзко, криво, так же, как ты, наверное, улыбаешься своим врагам перед тем, как размозжить им голову.

Потом она опускается к тебе, наклоняется прямо к лицу. Её дыхание пахнет той дрянью, что только что была у тебя во рту.

— Ты меня понял или ещё хочешь? — скрипит она, буравя тебя своими бельмастыми глазами.

Ты растерян. Внутри всё перемешалось: страх, отвращение, злость, благодарность? Не разобрать. Но из горла выдавливается только одно:

— Да...

Она разворачивается и идёт к выходу. Медленно, шаркая, как и положено старухе. Уже у двери.

Ты не можешь так это оставить. Эта мерзкая карга только что запихала в тебя непонятно что, а теперь уходит, как ни в чём не бывало.

— Слыш, — хрипишь ты. — А поцеловать?

Она замирает. Поворачивается медленно, как в страшном сне. Зыркает на тебя так, что, кажется, даже стены покрываются инеем. Что-то бубнит себе под нос, и ты разбираешь:

— Отброс несчастный... ни жизни, ни смерти не знает...

Дверь за ней закрывается.

Ты остаёшься один. Во рту всё ещё чувствуется привкус того, что она жевала. Живот, куда она давила, ноет. Но внутри вдруг разливается странное тепло — то ли от того, что она туда запихала, то ли от того, что ты всё ещё можешь шутить.

Ты лежишь и методично, как на тренировке, проверяешь каждую мышцу. Рука — медленно, с усилием, но поднимается целиком. Нога — пробуешь согнуть в колене. Получается. С трудом, рывками, но получается.

— Зарядка, — шепчешь ты одними губами и начинаешь двигаться. Медленно, как в холодной воде, но методично. Как учил когда-то себя сам. Как учил Леру.

Мысли сами перетекают в воспоминания.

Лера. Тренировки в пещере под водопадом. Холодная вода, хлёсткие удары меча, её мокрая рубаха, прилипшая к телу. Тот день, когда ты впервые заставил её раздеться, а сам даже не взглянул — только чтобы доказать, что это игра. Её растерянное лицо, сменившееся злостью, а потом — пониманием.

Агата. «Сонный лось». Её похлёбка, её смех, её руки, пахнущие тестом и травами. И те отжимания в последний день... когда вы голые после той ночи. Она считала, а ты отжимался над ней, и этот запах, и её дыхание...

Ты закрываешь глаза и видишь это всё так ярко, будто оно происходит прямо сейчас. Тёплое, живое, настоящее.

Рука замирает, нога тоже. Ты просто лежишь и улыбаешься той самой нелепой улыбкой, глядя в потолок.

— Жив, — шепчешь ты. — И вы живы. Где-то там.

И продолжаешь зарядку. Медленно, методично, как учил себя и её. Одно движение, второе, третье. Тело слушается всё лучше.

Впереди целый день, чтобы вспоминать. И целая жизнь, чтобы догнать тех, кого любишь.

— Н...ню... Нюх? — голос её дрожит, глаза расширены.

Ты смотришь на неё, и в голове проносится всё сразу: её пение, тёплые руки, тот запах трав, что преследовал тебя в забытьи. Она здесь. Настоящая. Живая.

И изо рта само вырывается, хрипло, с трудом:

— Н... ннн... нет.

Она замирает. Лицо её вытягивается, глаза становятся

огромными, обиженными. Она отворачивается — резко, будто её ударили. Коса взлетает, ложится на плечо. Вот-вот уйдёт.

Но она остаётся. Поправляет косу, медленно, с достоинством. Заходит в комнату, аккуратно прикрывает за собой дверь.

— Я... мы... — голос её срывается. — Я ждала. Всё время ждала. Приходила каждый день. Я просила богов отпустить тебя... но они не слушали.

Ты смотришь на неё и чувствуешь, как внутри всё сжимается. Она ждала. Молилась. Приходила.

— Услышали, Сигню, — выдыхаешь ты, и голос звучит ровнее, чем ты ожидал. — Спасибо тебе.

Она замирает. Поворачивается, смотрит на тебя, и в её глазах — слёзы. Настоящие, живые, тёплые.

— Ты... ты меня не прогоняешь? — шепчет она.

— Зачем мне тебя прогонять? — ты пытаешься улыбнуться, и это даже получается. — Ты меня с того света вытащила. Я теперь твой должник.

Сигню подходит к лежанке. Медленно, будто боясь спугнуть. Опускается рядом — осторожно, чтобы не потревожить твои раны, — и ложится. Её голова оказывается на уровне твоего плеча, она чуть поворачивается и начинает рассматривать твоё лицо.

Пальцы её — тёплые, мягкие — касаются твоего лба. Проводят по переносице, по щеке, останавливаются на губах. Она изучает тебя, как карту, как письмо, которое никак не может прочесть до конца. В глазах её — столько всего: нежность, страх, надежда, благодарность.

Ты чувствуешь её дыхание на своём лице. Тёплое, чуть сбивчивое. Её палец всё ещё на твоих губах, и ты не решаешься шевельнуться, чтобы не разрушить этот момент.

— А ярл? — шепчешь ты едва слышно.

Она замирает. Палец на губах дрожит. Глаза её темнеют, но она не отводит взгляда.

— Трюггви... — начинает она и замолкает, подбирая слова. Потом тихо, очень тихо отвечает:

— Он знает. И он... он...

Она молчит долго. Очень долго. Палец её замирает на твоих губах, глаза становятся глубокими, тёмными, уходящими куда-то внутрь себя.

— Трюггви... — начинает она и замолкает, подбирая слова. Губы её дрожат, но она держится. Потом, наконец, тихо, едва слышно отвечает:

— Я пойду с тобой.

Ты не веришь своим ушам. Хочешь спросить, переспросить, но она продолжает:

— Мне Грид показала. Я должна.

Слеза срывается с её ресниц, медленно ползёт по щеке, оставляя влажный след. Она вытирает её пальцем, тем самым, что только что касалась твоих губ, и этот палец — влажный, солёный — она прижимает к твоим сухим, потрескавшимся губам. Медленно, аккуратно проводит по ним, смачивая, даря влагу.

Ты чувствуешь вкус её слезы. Горький, живой, настоящий.

Она смотрит на тебя и ждёт. Ждёт, что ты скажешь. Ждёт, примешь ли ты этот дар — её решение, её жертву, её любовь.

— Я так не могу... — ты задираешь голову, пытаясь отстраниться, но куда тебе сейчас, с твоими слабыми мышцами и непослушным телом.

Сигню прижимается носом к твоей щеке. Её кожа тёплая, дыхание щекочет, от неё пахнет травами и той самой жизнью, к которой ты так долго возвращался.

— Ты должен, — шепчет она, и в голосе её нет мольбы — только твёрдость. — Я всё равно пойду за тобой.

Она чуть отстраняется, смотрит в глаза. Улыбается — грустно, светло, обречённо.

— Мой ярл это знает.

И в этой фразе — всё. Принятие. Прощание. И обещание, которое она не нарушит.

Ты напрягаешься, пытаясь сесть. Мышцы дрожат, но ты упрям. Сигню мгновенно вскакивает, подхватывает тебя под спину своей крепкой, надёжной рукой. Помогает. Ты чувствуешь её силу — не женскую, не слабую, а ту, что держит дом, детей и, кажется, сейчас готова держать и тебя.

— Я хочу поговорить с ним, — говоришь ты решительно. Голос звучит твёрже, чем ты ожидал.

Сигню замирает. По её щеке катится вторая слеза, медленная, тяжёлая. Она подбирает её пальцем — тем же, что недавно касалась твоих губ. И медленно, почти ритуально, мажет этой слезой свои собственные губы.

Она пробует свою боль на вкус.

— Не получится, — шепчет она, и голос её дрожит, разбивается на тысячу осколков.

Она не объясняет. Не говорит почему. Просто стоит, поддерживая тебя, и смотрит куда-то в сторону, где за стеной — весь остальной мир. Мир, в котором что-то пошло не так.

— Подожди, — голос её вдруг становится твёрже, почти приказным. — Не ходи.

Она толкает тебя обратно. Одна её рука — крепкая, уверенная — укладывает тебя на лежанку, и ты, как ни пытаешься сопротивляться, не можешь ничего сделать. Мышцы отказывают, сила ушла, осталась только злость, которая сейчас бесполезна.

Она садится сверху. Оседлывает тебя. Ты чувствуешь её вес — тёплый, живой, давящий.

— Сигню... — пытаешься ты, хватаешь её за бока, чтобы стащить, но руки слабые, почти не слушаются. Пальцы скользят по ткани, сжимаются в кулаки, но ничего не меняют.

Ты лежишь под ней, и это чувство — странное, унизительное, но в то же время... что-то в нём есть. Ты чувствуешь себя червём, беспомощным, слабым. Это непривычно. До скрежета зубов.

Сигню смотрит на тебя сверху. В её глазах — не торжество, не насмешка. Только какая-то древняя, женская, материнская сила. Она берёт твои руки — те, что только что бессильно пытались её сбросить — и тянет их вдоль твоего живота, вверх, к груди. Прижимает твои ладони к своей груди, заставляя чувствовать тепло, биение сердца.

И крепко сжимает твои пальцы в своих.

— Лежи, — шепчет она. — Просто лежи.

Сигню смотрит на тебя, и в её глазах — целая вечность. Она шепчет, и голос её дрожит, как струна:

— Я ждала тебя... Молилась богам. Молилась Фрее. Умоляла тебя отпустить. Ярл ходил на гору, просить за тебя.

Она замолкает, сглатывает комок в горле.

— А сейчас ты жив.

Она опускается к тебе. Целует в губы — долго, нежно, с привкусом слёз. Потом в шею, в лоб, в щёку. Каждое прикосновение — как благословение.

Отстраняется. Смотрит в глаза.

— Спасибо тебе.

По её щеке течёт ещё одна слеза. Ты подбираешь её дрожащим пальцем — трясущейся рукой, которая ещё недавно не слушалась, а сейчас выполняет этот важный, единственный жест. Подносишь палец к её губам.

Она берёт его в рот. Зубы смыкаются на твоей коже — не больно, почти невесомо. Влажное тепло, язык, касающийся подушечки.

Она пытается сделать движение бёдрами вперёд, но там, где ты помнишь, должен быть шрам, — и ты невольно шипишь, выгибаясь от боли. Рваной, острой, настоящей.

Сигню замирает. Смотрит с тревогой, с вопросом, с нежностью.

Сигню резко отклоняется, сползает с кровати и падает на колени у твоего лица.

— Прости, прости, прости, — шепчет она, и её губы касаются твоих рук, твоего лица, лба, щёк. — Я не хотела... я не думала...

Она замирает. Смотрит на тебя. В её глазах — осознание, что ты живой, настоящий, и что она только что сделала тебе больно.

— Я принесу воды, — говорит она, пытаясь собраться. — Хочешь? Или... хочешь пойдём со мной?

Она тянет твою руку.

— Ну... давай попробуем, — отвечаешь ты неуверенно. Голос хрипит, но в нём уже прорезаются знакомые нотки.

Ты встаёшь. Ноги — как ватные, будто их нет вообще. Колени не слушаются, ты будто заново учишься стоять. Сигню смотрит на тебя, улыбается сквозь слёзы:

— Ты как? Пойдёшь?

Ты расплываешься в своей фирменной улыбке — кривой, наглой, знакомой до боли.

— Побегу!

Делаешь шаг. Один. Второй. И вдруг земля уходит из-под ног. Ты падаешь, задевая стул, грохот, боль в боку, но ты уже привык.

Сигню вздрагивает, но улыбается:

— Тебе жить надоело?

Ты лежишь на полу, смотришь на неё снизу вверх. На её косу, на изгиб шеи, на то, как платье колышется. И взгляд твой сам собой скользит ниже, под подол.

— Бабу давно не видел, — бубнишь ты, — а тут такая... сногсшибательная.

Она смеётся. Заливисто, громко, впервые за всё это время. Протягивает тебе руку, помогая подняться. И ты знаешь: этот смех лечит лучше любой Грид.

Ты сидишь на койке, уперев руки в колени. Ноги дрожат, но ты держишься. Сигню ушла за водой, и ты смотришь в окно, за которым обычная деревенская жизнь — кто-то идёт с дровами, дети бегают, собака лает.

— Волчица покусает, — бормочешь ты себе под нос, как дурак, и сам не знаешь, про Леру это или про Сигню. Или про всех сразу.

Через пару минут дверь открывается, и входит она. В руках — два огромных ведра, полных до краёв. Она ставит одно на пол легко, будто это не вода, а пух, второе с лёгкостью водружает на стул. Стол. Стул. Тот самый, что ещё недавно лежал на полу после твоего эпичного падения.

— А где чашка? — спрашивает она, оглядываясь. — Тут же была чашка...

Она ищет, заглядывает под лавку, под койку, а ты смотришь на неё и улыбаешься. Настоящей, нелепой улыбкой.

— На стуле была, — отвечаешь ты. — Пока я не попытался... убежать.

Она замирает, смотрит на стул, потом на тебя, и вдруг смеётся. Тихо, тепло, устало.

— Ну, тогда придётся из ведра, — говорит она, подходя с чашкой, которую нашла под столом. — Открывай рот.

Ты покорно открываешь. Вода холодная, чистая, живая. Первый глоток обжигает горло, второй — разливается теплом. Ты пьёшь жадно, давясь, и она не убирает чашку, пока не допьёшь до дна.

— Ещё? — спрашивает она.

— Ага.

Кивает она, снова зачерпывая кружкой.

Но вместо того чтобы поднести к твоим губам, она подносит к твоему лицу, дразня, чуть наклоняет... и выливает всю воду тебе на голову.

Холод обжигает, вода течёт по лицу, по шее, за воротник. Ты замираешь на секунду, а потом до тебя доходит.

— Ах ты ж! — орёшь ты и, забыв, что твои мышцы ещё не вернулись, хватаешь ведро со стула.

Одной рукой. Рывком. Ведро взлетает, вода выплёскивается — прямо на неё. Она взвизгивает, уворачивается, но поздно — половина ведра уже на её платье, на лице, на косе.

А потом ты падаешь. Вместе с ведром. Грохот, стул летит в сторону, ты лицом врезаешься в край упавшего ведра, и из носа сразу — тёплая струйка крови.

Сигню замирает, глядя на тебя. А ты лежишь на полу, мокрый, с разбитым носом, и вдруг начинаешь смеяться. Не хрипло, не через силу — по-настоящему, громко, заливисто.

Она смотрит на тебя секунду, другую — и тоже взрывается смехом. Падает рядом на колени, утирая мокрые волосы с лица.

— Ты... ты... — пытается сказать, но смех душит.

— Я давно так не смеялся, — выдыхаешь ты, глядя в потолок. — Особенно над своей нелепостью.

Она ложится рядом, прямо в лужу на полу, и вы смеётесь вдвоём. Два мокрых, счастливых идиота.

Тишина. Мы лежим на мокром полу, улыбаемся, смотрим в потолок. Вода ещё капает с волос, с ресниц, с кончика носа. Хорошо. Спокойно. Впервые за

долгое время.

— А где Лера?

Слова вылетают сами. Я даже не думал их говорить. Они просто появляются откуда-то изнутри, из той самой трещины, что оставила Грид. Я не знаю, почему спросил именно это. Именно сейчас.

Улыбка застывает на лице, как примерзшая.

В глазах начинает закипать паника. Холодная, липкая, она поднимается откуда-то из живота, сжимает горло, не даёт дышать.

Потому что действительно.

А где Лера?

Сигню лежит рядом, всё ещё улыбаясь, мокрая, счастливая. Она поворачивает голову к тебе, и в её глазах — лёгкое недоумение, смешанное с игривостью.

— Хе-хе... Кто? — переспрашивает она, и в голосе её пока ещё слышны отголоски недавнего смеха.

Но твой взгляд уже не тот. Ты смотришь на неё серьёзно, даже сурово. Где-то внутри поднимается холодная, тяжёлая волна, которая смывает всю эту идиллию.

— Лера, — повторяешь ты, и голос твой звучит низко, бархатисто, но с той самой ноткой, от которой у людей поджилки трясутся. — Где она?

Сигню замирает. Улыбка сползает с её лица, сменяясь растерянностью. Она приподнимается на локте, вглядывается в тебя.

— Лера? — переспрашивает она уже без смеха.

Ты лежишь, застыв в ужасе. Внутри всё обрывается, проваливается в ту самую ледяную пустоту.

— Кто меня сюда привёз?

Сигню делает горькое лицо. Она вспоминает этот миг — и видно, что воспоминание причиняет боль.

— Мой муж, — говорит она тихо. — Со своими воинами.

Молчание повисает в воздухе, тяжёлое, как мокрый плащ.

— И Торда.

Ты пытаешься встать из лужи, хватаясь за всё подряд — за край койки, за стул, за воздух. Сигню мгновенно оказывается рядом, подхватывает тебя под руки, помогая подняться. Ноги дрожат, колени подкашиваются, но ты стоишь. Шатаясь, тяжело дыша, но стоишь.

— Где ярл? — голос срывается, но ты давишь. — Я хочу поговорить с ним!

Сигню смотрит на тебя, и её лицо вдруг меняется. Губа надувается — по-настоящему, как у маленькой девочки, которую обидели. Глаза наполняются влагой, готовые пролиться слезами.

— В набег... — голос её дрожит. — Уплыли неделю назад. Мой муж, воины... все.

Она замолкает, сглатывает, пытается справиться с собой.

— Я сейчас тут за ярла, — говорит она, и в голосе её слышна такая горечь, такая усталость, что ты забываешь на миг о своей панике.

Она стоит перед тобой, мокрая, с красными глазами, с этой нелепой надутой губой — и ты вдруг понимаешь, сколько ей пришлось вынести. Ждать мужа, который может не вернуться. Вытаскивать тебя с того света. И сейчас, в этот момент, быть для тебя единственной опорой.

— Нюх, — шепчет она, и слеза всё-таки скатывается по щеке. — Я не знаю, кто такая Лера. Но если она для тебя так важна... я помогу тебе её найти. Только... только не сейчас. Сейчас ты еле стоишь.

Она обнимает тебя, прижимается мокрым лицом к твоей груди. И ты чувствуешь, как её плечи вздрагивают.

В дверь стучат. Не успеваешь даже среагировать — она открывается, и на пороге появляется женщина. Длинные русые косы свисают почти до пояса, перекинутые через плечо. Она ещё не переступила порог, а голос уже летит:

— Сигню, ты чего тут? Иди корми мальца, пора!

Она заходит, поднимает глаза... и замирает.

Круглые глаза, распахнутые, смотрят на вас двоих — мокрых, в луже, стоящих в обнимку. На твой разбитый нос. На Сигню с красными глазами. На ведро, валяющееся на полу. На воду, разлитую повсюду.

Щёки женщины вспыхивают ярким румянцем. Она медленно поднимает руки, закрывает лицо ладонями и так же медленно, пятясь, выходит за дверь, прикрывая её за собой.

Тишина.

Сигню смотрит на тебя, и вдруг — прыскает. Сначала тихо, потом громче, а потом уже хохочет, уткнувшись тебе в грудь.

— Это Хильда, моя подруга, — выдавливает она сквозь смех.

— Она теперь думает... она теперь думает, что мы...

Вы смеётесь, но смех постепенно стихает. Сигню поднимает голову, смотрит на тебя. В её глазах — всё ещё слёзы, но теперь в них и что-то другое. Тёплое. Живое.

Она вдруг подаётся вперёд и целует тебя. Быстро, но не мимолётно — со вкусом, с языком, который скользит по твоим губам, а потом — по разбитому носу. Облизывает кровь, замирает на секунду и отстраняется.

— Мне надо срочно... — выдыхает она, не договорив.

Разворачивается и выбегает за дверь, оставляя тебя одного. Мокрого, с разбитым носом, стоящего посреди лужи.

Ты смотришь на дверь, потом на ведро, потом на свои руки. И улыбаешься.

Жизнь продолжается.

Ты выходишь на улицу, цепляясь за дверной косяк. Солнце слепит глаза, к которым ты уже отвык. Зелень повсюду — трава по колено, листья на деревьях, даже какие-то цветы. Грязь под ногами чавкает, и ты понимаешь: лето.

— Сколько же меня не было? — шепчешь ты.

Пытаешься спуститься с крыльца, хватаясь за перила, но ноги не слушаются. Ты оступаешься и с размаху шлёпаешься в грязь лицом вперёд.

Детвора, игравшая неподалёку, заливается смехом. Бабы у колодца тоже хохочут, прикрывая рты ладонями. Кто-то свистит.

Ты лежишь в тёплой, вонючей жиже, и впервые за долгое время тебе всё равно. Холодно? Нет. Больно? Терпимо. Смешно? Наверное.

К тебе подходит женщина — та самая, с двумя косами. Хильда. Она ставит таз с бельём на траву, наклоняется, подхватывает тебя под мышки и ставит на ноги с лёгкостью, от которой ты чувствуешь себя ребёнком.

— Торд преемника оставил? — усмехается она, отряхивая твою рубаху. — Ты хотя бы голый не бегай по улице.

Она улыбается своими пухлыми щеками, подхватывает таз и идёт дальше, к реке, оставляя тебя стоять посреди деревенской улицы, перепачканного, мокрого и совершенно растерянного.

Дети всё ещё смеются. Где-то мычит корова. Пахнет навозом и летом. А ты стоишь и думаешь: где Лера? И сколько времени прошло на самом деле?

Ты смотришь на детей, которые всё ещё заливаются смехом, показывают пальцами, падают друг на друга от хохота. Внутри что-то щёлкает. Не злость — озорство. То самое, старое, из той жизни, где ты мог позволить себе быть просто дураком.

Ты наклоняешься, с трудом удерживая равновесие, зачерпываешь ладонью тёплую, жирную грязь. Лепишь комок. Небрежно, на глаз.

И кидаешь.

Комок летит неточно, шлёпается в лужу рядом с детьми, окатывая их тёплыми брызгами. Они взвизгивают, разбегаются кто куда, но смех не прекращается — теперь они смеются над собой, над тем, как ловко увернулись.

Кто-то из пацанов, самый смелый, кричит:

— Дядька с того света кидается! Бежим!

И вся орава с хохотом уносится прочь, только пятки сверкают.

Ты стоишь, перепачканный, с грязными руками, и смотришь им вслед. Где-то внутри шевелится что-то тёплое. Почти забытое.

Жизнь. Настоящая, простая, дурацкая жизнь.

Хильда, у реки, оглядывается на шум и качает головой, но в глазах её — улыбка.

— Нюх, — кричит она, — ты бы хоть штаны постирал, пока совсем не засохли!

Ты смотришь на свои штаны, на рубаху, на руки. И улыбаешься.

Ты идёшь к реке. Медленно, но упрямо, переставляя ноги, которые ещё плохо слушаются. Подходишь к воде и, не раздумывая, заходишь прямо в одежде. Холод обжигает, но это приятно.

Грязь с тебя расходится тёмными разводами, уплывая по течению. Вода вокруг мутнеет, потом светлеет снова. Ты стоишь по пояс в реке, чувствуя, как течение омывает раны, смывает усталость.

Хильда отрывается от стирки, смотрит на тебя. Достаёт из таза мокрую тряпку и, не говоря ни слова, показывает тебе кулак. Мычит что-то неодобрительное — мол, совсем одичал, в одежде в реку лезть.

Но в глазах её — усмешка. Она кивает на твои штаны, потом на солнце, мол, сохни быстрее.

Ты улыбаешься в ответ. Вода вокруг успокаивается, и ты просто стоишь, глядя на течение, на зелень, на лето. И ждёшь. Сам не зная, чего.

Ты пытаешься плыть. Вода сначала приятно холодит, но уже через минуту руки и ноги начинают гудеть. Ты чувствуешь, как мышцы, не работавшие столько дней, протестуют против этой нагрузки.

Вторая минута. Адские судороги сводят ноги, скручивают икры, заставляют зубы сжиматься до скрежета. Ты пытаешься грести, но тело не слушается — оно кричит, оно требует покоя.

Ты сдаёшься. На четвереньках, тяжело дыша, выползаешь на берег и падаешь лицом на горячие камни. Вода стекает с тебя, смешиваясь с потом и слезами боли.

Хильда смотрит на тебя, качает головой, но в глазах её уже не усмешка — уважение. Она подходит, протягивает тряпку.

— Дурак, — говорит она беззлобно. — Но упрямый. Это хорошо.

Ты лежишь на камнях, чувствуя, как солнце сушит кожу, как боль постепенно отпускает. И снова думаешь о Лере. Где она? Жива ли? Помнит ли тебя?

Или ты всё придумал?

Ты встаёшь. Вода стекает с тела, холод сковывает мышцы, но это даже хорошо — боль держит в тонусе, не даёт расслабиться. Ты идёшь к длинному дому, переставляя ноги по мокрой траве, но мысли твои далеко.

Последний миг с Лерой. Ты прокручиваешь его снова и снова, пытаясь уцепиться за каждую деталь.

Она стояла среди трупов, вся в крови, волосы розовые от чужой плоти. Кинжал в руке пульсировал, глаза горели белым огнём. А потом она посмотрела на тебя, и этот взгляд — он был... живой. Настоящий.