Обреченный дышать

Владимир Князев

Обреченный дышать

Вторая часть.

Ночь. Холод выедает остатки тепла, ветер швыряет снег в лицо, но ты этого почти не чувствуешь. Ты лежишь на боку, приваленный к валуну, укрытый медвежьей шкурой. Вокруг — только чернота и этот проклятый силуэт хребта, который даже в темноте видно, как напоминание о том, что было.

Костер трещит, выплёвывая искры в ночное небо. Лера сидит рядом, подкидывает ветки, и её лицо освещается неровным светом. Она вся в крови — засохшей, коркой, которая местами уже отваливается, обнажая бледную кожу. Выглядит она теперь не жутко, а почти смешно: чумазая, растрёпанная, с волосами, торчащими в разные стороны, как у лесной ведьмы после неудачного приворота.

На костре стоит котелок, из него валит пар. Пахнет травами — теми самыми, что ты когда-то собирал в другой жизни.

Ты хочешь её позвать, но язык не слушается. Горло пересохло, жар плавит кости изнутри. Ты просто лежишь и смотришь, как она возится у огня, как ветер треплет её плащ... который сейчас под тобой.

Ты нащупываешь его рукой. Ткань твёрдая, пропитанная кровью, грязью, потом — всем тем, что было сегодня. Она стала похожа на кусок старой кожи, на память, которую не выбросишь и не отстираешь. Даже не верится, что всё это случилось на самом деле.

Глаза закрываются сами собой. Силы уходят, вытекают вместе с жаром, с болью, с усталостью. Рука, сжимавшая край её плаща, расслабляется. Пальцы разжимаются, выпуская эту твёрдую, пропитанную памятью ткань.

Последнее, что ты видишь перед тем, как провалиться в темноту — её силуэт у костра, маленький, упрямый, живой. Она всё ещё там. Она всё ещё с тобой.

А потом — тишина. И тепло. И сон без снов.

Утро. Ты открываешь глаза и первое, что видишь — серое небо, припорошенное редкими снежинками. Медвежья шкура укрывает вас обоих, тяжёлая, тёплая, пахнущая зверем и битвой. Ты голый, но холода не чувствуешь — только жар её тела рядом.

Рана перевязана. Кто-то (она, конечно) позаботился, пока ты был без сознания. Тонкие полоски чистой ткани, пропитанные чем-то пахучим, стягивают живот. Больно, но терпимо.

Ты лежишь на боку, рука нагло закинута на Леру. Она тоже голая, укрытая шкурой по грудь. Волосы её разметались по импровизированной подушке из её же плаща, и ты замечаешь, что они уже не тёмные — они розовые. Там, где кровь въелась, пропитала, оставила свой след. Шея и щека всё ещё чумазые, но уже не так, как вчера. Теперь это похоже на нелепые румяна — будто она перестаралась перед выходом в свет.

Ты пододвигаешься ближе, закидываешь ногу на её ноги, прижимаешься. И тут рана отзывается острой, колкой болью. Ты кряхтишь, стараясь не закричать, и этот звук вырывается прямо ей в ухо, тихий, старческий, нелепый.

Рука твоя слабая, но ты пытаешься сжать кулак. В нём — её кисть. Хрупкая, маленькая, тёплая. Она спит и даже не шевелится.

Ты смотришь на неё, на этот розовый кошмар на её голове, на эти нелепые «румяна», на её спокойное лицо, и внутри разливается странное тепло. Не от шкуры, не от костра — от неё.

Котёл у костра всё ещё стоит, из него поднимается лёгкий столбик пара, танцуя на ветру. Огня под ним уже нет — только тлеющие угли, красные, умирающие.

Ты лежишь, сжимая её руку, и думаешь: «Мы живы. Мы справились. И это, наверное, самое главное».

Рана ноет, тело ломит, но ты не хочешь шевелиться. Только бы ещё немного побыть вот так, с ней, в этом странном, тихом, розовом утре.

Снежинки падают на шкуру, тают, и ты снова закрываешь глаза.

Ты снова проваливаешься и снова выныриваешь. Сколько прошло? Час? День? Небо всё такое же серое, без намёка на солнце, и ты не можешь понять — это тот же день или уже следующий? Или вообще другой?

Медвежья шкура на тебе стала тяжелее. Снег нападал сверху, образовав небольшой сугроб, но под ним, в этом импровизированном коконе, почему-то ещё уютнее. Тепло ваших тел не даёт замёрзнуть, и эта тяжесть даже приятна — давит, укутывает, прячет от мира.

Котёл стоит безмолвно, угли под ним давно потухли, только серая зола напоминает, что когда-то здесь был огонь. Лера лежит с закрытыми глазами, но лицо её напряжено. Брови строго дёргаются, веки вздрагивают. Ей снится что-то недоброе. Кошмары всё ещё не отпускают.

Ты пытаешься пошевелиться, но сил почти нет. Рука, которую она сжимает в своих, кажется чужой. Ты приказываешь пальцам согнуться — они едва заметно дрожат в ответ. Ты не чувствуешь её рук, хотя видишь, как она держит тебя. Шкура прикрывает вас по самую голову, медвежьи когти давят в шею, но ты даже этого почти не ощущаешь.

Мысли путаются, утекают, как вода сквозь пальцы. «Это конец? — проносится где-то на грани сознания. — Мы так тут и останемся?»

Ногам становится зябко. Даже сквозь сон ты чувствуешь этот холод, пробирающийся под шкуру, к коже. Он настойчивый, неумолимый.

Ты снова проваливаешься. В темноту. В тепло. В неё.

Но в этом падении есть что-то правильное. Вы вместе. Вы живы. И даже если этот сугроб станет вашим последним пристанищем — вы встретили его вдвоём.

Снег идёт. Мир засыпает вас белым одеялом. А ты спишь, и впервые за долгое время тебе ничего не снится.

Ты слышишь их сквозь толщу сна, как сквозь воду. Глухие, низкие, они то приближаются, то отдаляются. Мужские или женские — не разобрать. Один голос особенно хриплый, будто у того, кто много лет не пил воды.

Хруст снега. Кто-то идёт. Медленно, тяжело, проваливаясь в сугробы.

Ты пытаешься открыть глаза — веки будто свинцом налиты. Сон тянет обратно, вязкий, липкий, но ты сопротивляешься из последних сил. Надо понять. Надо узнать.

Вдруг — звонкий звук. Как удар в барабан. Громкий, чёткий, он пробивается сквозь мешанину голосов и хруста. Сердце пропускает удар.

Ты чувствуешь движение. Тебя куда-то тянут? Или просто ветер?

Лера. Где Лера? Ты не чувствуешь её тепла. Её рук, её дыхания. Пустота. Холод.

Ты пытаешься ухватиться за этот звук, за голоса, за хоть что-то, но они отдаляются, тают, и ты снова проваливаешься в темноту. Последняя мысль — «где она?» — тонет в вязком, беспросветном сне.

Тьма вокруг тебя становится плотнее, гуще, будто кто-то вливает в неё смолу. Ты не видишь, не слышишь, не чувствуешь — только это давящее, липкое ничто, в котором ты висишь без опоры, без верха и низа.

И вдруг — трещина.

Тонкая, едва заметная, она возникает где-то внутри тебя, не снаружи. Из неё сочится свет? Нет, не свет. Слова.

Они не звучат. Они просто есть. Они проникают в тебя, как холод под кожу, как иглы под ногти, как тот самый липкий ужас из снов Грид. Но теперь это не её голос, не твой, не чей-то вообще. Это просто суть, обнажённая, безжалостная, врезающаяся в твой разум, который уже не может ни думать, ни сопротивляться.

«Ты калека...»

Фраза царапает изнутри, оставляя след, как лезвие по стеклу.

«Твоя жизнь — шутка богов...»

Эхо множится, расползается по трещине, заполняет пустоту.

«Девка твоя умная... жить ей недолго... смерти ей не видать...»

Ты не думаешь об этом. Ты не вспоминаешь. Ты просто вмещаешь это, как сосуд вмещает воду, не спрашивая, хочет он того или нет. Слова не обсуждаются, не анализируются — они просто есть, въедаются в самую суть, оставляя химические ожоги на том, что когда-то было твоим сознанием.

«Сын у тебя дурак...»

Новая царапина. Глубже. Больнее.

«Камни ты носишь в душе... сила, что не тебе предназначена...»

Ты пытаешься закричать, но крика нет. Ты пытаешься закрыться, но у тебя нет рук, нет тела, есть только эта трещина, через которую льётся, сочится, прорывается пророчество.

«Ты потеряешь всё, что нашёл... а найдёшь всё то, чего не ищешь...»

Последняя фраза вонзается, как заноза, и остаётся там, пульсируя в такт несуществующему сердцу.

А потом — тишина.

Трещина затягивается, но не исчезает. Она остаётся шрамом, тонкой линией на том, что когда-то было твоим разумом.

И тьма снова смыкается. Но теперь она другая — не пустая, не давящая, а вязкая. Как смола. Как патока. Как та самая чёрная жижа, что текла из глаз Плачущего. Она обволакивает тебя со всех сторон, затекает в рот, в нос, в уши, заполняет трещину, запечатывая пророчество внутри тебя навсегда.

Ты не проваливаешься — ты растворяешься. Медленно,неумолимо, без права на сопротивление. Тьма становится тобой, а ты — ею.

И в этом последнем, абсолютном исчезновении нет ни боли, ни страха. Только странное, чуждое спокойствие того, кто наконец перестал бороться.Вспышка. Ты не видишь её — у тебя нет глаз, чтобы смотреть, но она есть. Она прожигает темноту насквозь, оставляя после себя пульсирующий след, который чувствуешь всем тем, чем ты сейчас являешься.

Звук. Он врывается следом — резкий, как удар ножом по стеклу, как скрежет металла о металл, усиленный в тысячу раз. Он режет слух, которого у тебя нет, раздирает что-то внутри, заставляет сжиматься то, что не может сжаться. Этот звук не просто слышен — он осязаем, он впивается в тебя, как заноза, и остаётся там пульсировать.

Тишина. Долгая. Бесконечная. Она накрывает тебя, как вода, как та смола, в которой ты растворился. Ты начинаешь привыкать к ней, она становится почти уютной, почти родной. Но в этой тишине есть что-то неправильное — она ждёт.

И снова звук.

Чей-то крик. Он рождается где-то далеко, за пределами твоего мира, но эхо от него тянется бесконечно, множится, разрастается, заполняет всё вокруг. Этот крик — не просто звук, это боль, которую ты чувствуешь каждой частицей своего не-существования. Ты не знаешь, что болит, но боль есть. Она разлита повсюду, она в этом эхе, в этой бесконечности.

Шлейф боли тянется за звуком, стихая постепенно, как затухающий огонь. Он успокаивает тебя своей медлительностью, своей предсказуемостью. И когда он почти исчезает, где-то далеко-далеко ты слышишь кашель.

Или это не кашель? Может быть, это слова? Ты не можешь разобрать. Слишком тихо. Слишком далеко.

Снова тишина. Теперь она кажется тебе родной. Ты врастаешь в неё, становишься её частью. И вдруг — опять. Глухой звук, сначала едва различимый, но он нарастает, становится чётче, быстрее. Он приближается, и ты понимаешь, что сейчас будет больно. Ты бы скривился, если бы у тебя было лицо, но лица нет, есть только это ожидание.

Звук становится громче, и ты начинаешь различать в нём голос. Скрипучий, мерзкий, он звучит всё громче, но ты слышишь его всё тише. Странная игра восприятия. Он почти вопит, почти прорывается к тебе, и в тот момент, когда он должен был бы оглушить тебя, достичь апогея — ты перестаёшь его слышать.

Тишина. Абсолютная. Бесконечная. Родная.

Ты остаёшься в ней один. Или не один? Ты не знаешь. Ты просто есть. И этого достаточно.

Стук.

Что это было? Ты не успеваешь поймать его — он появляется и исчезает раньше, чем ты можешь осознать. Случайный, чужой, он не вписывается в эту вязкую тишину, к которой ты уже привык.

Тишина.

Стук. Стук.

Снова тишина? Или просто пауза между ударами? Ты ждёшь, прислушиваешься тем, чем сейчас прислушиваешься, но ничего нет.

Стук. Опять. Быстрый, неожиданный, он проскальзывает мимо, и ты снова остаёшься в пустоте.

Тишина длится долго. Ощутимо долго. Может, день. Может, неделя. Время здесь не имеет значения, но эта тишина давит своей протяжённостью.

И вдруг — плач.

Женский. Он разрывает тишину, врезается в тебя, как нож. Он отвратителен, он причиняет боль, хотя ты не знаешь, где у тебя сейчас уши, где душа, где то, что может болеть. Плач длится недолго, но после себя оставляет шлейф, эхо, которое никак не может затихнуть.

«Лера?»

Мысль возникает сама собой, но тут же гаснет.

«Кто такая Лера? Что такое Лера?»

Ты не помнишь. Это слово пустое, как и всё вокруг.

Снова плач. Он повторяется, и каждый раз оставляет свой след, царапает что-то внутри.

Стук. Теперь чаще. Ты слышишь его, слышишь и слышишь, и вдруг понимаешь — это музыка. Та самая, что играла в длинном доме, когда у воина родился сын. Ритмичная, глухая, далёкая. Она жужжит где-то на грани восприятия, как назойливое насекомое.

Песнь. Она доносится откуда-то издалека, почти неразличимая.

И снова — тишина. Всё затихает.

Ты остаёшься в ней один, с обрывками звуков, с памятью о боли, с вопросом, который так и не нашёл ответа. Кто такая Лера? Что такое Лера?

Тишина молчит. Она не знает. Или знает, но не говорит.

Время течёт. Нет, не течёт — оно засыхает, как старая рана, растекаясь липкой лужей, и ты остаёшься в этой луже один. Без движения, без мысли, без желания выбираться. Ты часть этой лужи. Ты и есть эта лужа.

Скрип. Мерзкий, старушечий, он вползает в тебя, как червь. Что-то говорит, бубнит, скрипит — ты не понимаешь ни слова. Да и не хочешь понимать. Звук есть, и пусть.

Тишина. Длинною в день. Или в год? В луже времени нет.

Снова голоса. Один, два, три? Они спорят. Скрип (та же старуха), плач (знакомый, тягучий) и мужской бас, низкий, гулкий, как далёкий камнепад. Слова не разобрать — они сливаются в кашу, в шум, в надоедливое жужжание.

Ты не хочешь их слышать.

И перестаёшь слышать.

Тишина. Лужа затягивается тонкой плёнкой. Ты под ней — тёплый, неподвижный, почти счастливый.

«Нюх...»

Что это? Откуда это слово? Оно как Лера, но Лера важнее. Лера — это... что-то тёплое, что-то своё. А Нюх? Это тоже своё? Или чужое?

Почему я вообще думаю? Я же потерял мысли, я же стал частью этой лужи, этой тишины. Но мысли возвращаются, против моей воли, как надоедливые мухи.

Плач. Снова. Он впивается в меня, острый, колкий. Что там случилось? Почему кто-то плачет? Я хочу знать, но не могу.

Плач обрывается.

И вдруг — голос. Ласковый, тёплый, он обволакивает, успокаивает. Я не понимаю ни слова, но мне становится хорошо. Впервые за эту бесконечность — хорошо.

«Постой! Не уходи!»

Голос уходит. Снова тишина. И в этой тишине просыпается злость, отчаяние, желание выбраться. Где я? Почему я здесь? Я хочу наружу!

Скрип. Стук. Дверь? Голоса. Два мужика, они что-то обсуждают, спорят, бубнят. Я пытаюсь сосредоточиться, разобрать слова, но они ускользают, тают.

Мысли... они снова слушаются меня? Или нет? Я пытаюсь ухватиться за них, но они разбегаются, как тараканы.

Как же утомительно здесь находиться. Это пытка. Тишина, звуки, тишина, звуки — бесконечный круг, из которого нет выхода.

Я хочу проснуться.

Я хочу увидеть Леру.

Я хочу...

Тишина. Она снова здесь. Ждёт. Смотрит.

А я всё ещё в ней.

Ты слышишь их сквозь вату, сквозь сон, сквозь ту самую лужу времени, в которой засох. Шаги. Тяжёлые, чавкающие, они проваливаются в снег, приближаются, удаляются, снова приближаются. Кто-то ходит рядом. Много кто. Они что-то обсуждают, голоса глухие, неразборчивые — только интонации: озабоченность, спор, приказ.

— ...держи...

— ...голову...

— ...ещё...

Стук. Тот самый, что преследовал тебя в темноте. Теперь ты понимаешь — это не стук, это шаги. Они рядом. Совсем рядом. Кто-то склонился над тобой, ты чувствуешь это даже сквозь беспамятство.

Тьма редеет. Нехотя, по краям, но редеет. Ты слышишь дыхание — не своё, чужое. Тяжёлое, хриплое, но живое. Рядом.

— ...шевелится...

— ...давай...

Голоса становятся громче, отчётливее, но ты всё ещё не разбираешь слов. Только звуки, только присутствие, только то, что ты больше не один в этой липкой пустоте.

Шаги. Много шагов. Кто-то уходит, кто-то приходит. Ты чувствуешь прикосновение — чья-то рука касается твоего лба, грубая, тёплая. Или это просто ветер? Нет, рука.

Тьма отступает. Медленно, но неумолимо. Ты начинаешь различать свет — не тот, слепящий из снов, а настоящий, серый, утренний. Он просачивается сквозь веки, заставляет жмуриться, но ты не хочешь его отпускать.

Шаги. Теперь они удаляются. Уходят. Оставляют тебя.

Но ты уже не один. Ты знаешь — рядом есть кто-то. И этот кто-то ждёт, когда ты откроешь глаза.

Свет. Он повсюду — яркий, белый, он продавливается сквозь веки, даже когда ты пытаешься зажмуриться. Ты не можешь шевелить ими — веки будто пришиты к чему-то тяжёлому. Остаётся только лежать и слушать.

Вечный бубнёж. Кто-то говорит без остановки, бубнит, бубнит, слова сливаются в один надоедливый гул. Шаги — туда-сюда, туда-сюда. Кто-то ходит рядом, кто-то заходит, выходит, и это длится бесконечно. Снова пытка. Только теперь не тишиной, а этим белым шумом жизни, в которой ты не участвуешь.

Ты злишься. Глухо, тяжело, где-то глубоко внутри. Эта злость — единственное, что напоминает: ты ещё жив.

День тянется. Свет медленно тускнеет, наливается серым, потом синим. Вечереет. Наконец-то. Шагов становится меньше, бубнёж затихает, и в наступающей тишине ты слышишь её.

Песнь. Негромкая, тягучая, она льётся откуда-то издалека. Мужики поют, где-то играют волынки — та самая музыка, снова, что звучала в длинном доме, еще у одного воина родился сын. Ты тоже хочешь туда. К ним. К теплу, к свету, к жизни.

Стук. Шаги. Кто-то пришёл. Не один — трое, кажется. Лёгкие, почти неслышные. Чья-то рука касается твоего лба — мягкая, тёплая, приятная. И вдруг, как молния, пронзает запах. Травы? Цветы? Тот самый, что когда-то... где-то... в другой жизни.

Сигню.

Она снова поёт. Тихо, для тебя одного. Голос её льётся, обволакивает, уносит куда-то далеко, где нет боли, нет ран, нет этой проклятой темноты. Как же хорошо... Ты в раю. Точно в раю.

Что-то холодное касается лица. Брр. Вода. Капли стекают по щеке, по виску, затекают за воротник. Ну зачем? Ты всё испортила.

Холод отрезвляет, продирается сквозь сладкую дрёму. Ты морщишься — кажется, впервые за долгое время у тебя получилось пошевелить хоть чем-то. Холодно, неприятно, но...

Она продолжает петь.

И ты не можешь злиться. Пусть поёт. Пусть льёт воду. Главное, чтобы этот голос не замолкал.

Глаза всё ещё закрыты, но ты знаешь — она рядом. Сигню. И, кажется, ты не один.

— Смотри, кто это у нас тут...

Голос. Тот самый, ласковый, тёплый. Сигню. «Какой же приятный голос», — думаешь ты, и эта мысль не тонет в пустоте, а остаётся, греет.

Она снова начинает петь. Тихо, почти без слов — просто мелодия, древняя, тягучая, как мёд. Ты чувствуешь её руки — они гладят твою кожу. Пальцы скользят по руке, по ноге, касаются груди, живота... Так приятно, что ты, кажется, впервые за всё это время шевелишь уголками губ. Улыбка? Почти.

— Конечно, ему нравится, — говорит она, и голос её звучит как шёлк, скользящий по лицу.

Это длится минут пять. Может, вечность. Ты не знаешь. Ты просто плывёшь в этом тепле, в этом голосе, в этих прикосновениях.

А потом она уходит.

Тишина. Тьма. Ты снова один.

Но...

Запах. Полынь, мята, ещё что-то — знакомое, родное, из другой жизни. И даже лёгкая нотка навоза вплетается в этот букет, но она не противна, а почти уютна. Запах жизни, запах деревни, запах тепла.

Ты вдыхаешь его снова и снова, пока тьма вокруг не начинает казаться не такой уж беспросветной.

Ночь.

Ты открываешь глаза. Ура. Получилось. Губы не слушаются — только слегка шевелятся, будто пробуют воздух на вкус. Глаза быстро устают, но ты заставляешь их смотреть.

Напротив — окно. За ним темнота и силуэт другого дома. Ты в каком-то жилье, чужом, но тёплом. Голова поворачивается с трудом, но ты видишь: у двери висят оленьи рога, на полу — большая шкура. В темноте ты различаешь всё с удивительной лёгкостью, будто кошачье зрение вернулось.

Пальцы. Ты двигаешь ими, как в игре — раз, два, три. Работают. Ноги — сложнее, но они тоже шевелятся. Это победа. Ты жив.

Но...

Где Лера? Та, которую ты так ждал, которая наконец явилась в тот самый миг, когда ты уже почти растворился в темноте. Она была красивее любой богини. Её лицо, её волосы, этот смертоносный танец — будто представление для одного зрителя. Для тебя.

Ты уверен: она жива. Она где-то здесь. Рядом.

Ты лежишь так всю ночь, не в силах уснуть. В голове снова и снова прокручивается образ Леры. Как она двигалась среди тварей, как меч и кинжал пели в её руках, как волосы, пропитанные кровью, развевались за спиной. Это было страшно и прекрасно одновременно.

Лера.

Ты шепчешь её имя одними губами, без звука, и где-то в глубине души разливается тепло. Она рядом. Она жива. Всё остальное — потом.

За окном медленно светлеет. Ночь уходит, а ты всё смотришь на оленьи рога, на шкуру, на силуэт соседнего дома, и ждёшь. Ждёшь, когда она войдёт.

Утро.

Ты лежишь и с удивлением понимаешь, что можешь сгибать руки в локтях. Медленно, с трудом, но можешь. Пальцы слушаются почти полностью. А вот таз и ноги — глухо. Ниже пояса — только пальцы ног шевелятся. Здорово тебя приложило.

На улице начинается обычная суета. Кто-то ходит, переговаривается, где-то скрипит телега, лает собака. Жизнь идёт своим чередом. А ты лежишь и ждёшь.

Пить. Очень хочется пить. Горло пересохло так, что язык шуршит по нёбу, как наждак.

Странно, но боли нет. Совсем. Ты не чувствуешь ран — ни той, что в животе, ни тех, что были на руках и ногах. Мышцы гудят приятной, тягучей болью, как после хорошей тренировки, но синяков и порезов будто и не было. Необычно. Очень необычно.

— Эээй... — пытаешься ты позвать, но из горла вырывается только хриплый шёпот, будто кто-то давит на шею. — Есть тут кто-нибудь...

Тишина. Только суета за окном. Тени мелькают, проходят мимо, не замечая тебя.

— Аууу... люди...

В дом вбегает девочка. Лет семи, светловолосая, в длинной рубашонке. Она прячется за дверью и замирает, вглядываясь на улицу. На тебя — ноль внимания. Стоит, улыбается чему-то своему, ждёт. Наверное, прятки.

— Привеееет, — стараешься ты сказать как можно громче. Получается только старческий, умирающий хрип.

Она не слышит. Стоит, смотрит на улицу, прислушивается.

Ты собираешь остатки сил и бьёшь рукой по стулу, стоящему рядом. Слабый, но стук.

Девочка оборачивается. Видит тебя. Вздрагивает. Вскрикивает.

«А кого ты тут ещё ожидала увидеть?» — думаешь ты, и внутри поднимается смех. Нелепый, нервный, но смех. Ты пытаешься улыбнуться, и у тебя даже получается — наверное, рожа выходит та ещё.

Девочка смотрит на тебя как на привидение. Медленно, бочком, не сводя глаз, пятится к двери. Открывает её.

И выбегает с диким, пронзительным визгом, от которого, кажется, стены вздрагивают.

Ты остаёшься один. Лежишь, смотришь в потолок и нелепо улыбаешься. Немая сцена.

— Ну и ладно, — шепчешь ты. — Зато я жив.

Грид заходит в дом.

Ты лежишь, и твои глаза, кажется, сейчас вылезут на лоб. Из всех людей, кого ты ожидал увидеть, эта скрюченная старуха была где-то в самом конце списка, сразу после Хродмара.

Она смотрит на тебя как на врага. Взгляд тяжёлый, буравящий. Во рту у неё что-то жуется — она вытащила это из кармана своих лохмотьев и теперь методично пережёвывает, не сводя с тебя глаз.

— Уводи свою девку, — говорит она скрипучим голосом. — Я знаю, что ты уже можешь встать. Так что не притворяйся.

Ты молчишь. Лежишь, приподняв одну руку, с абсолютно серьёзным лицом. Внутри — ураган, но снаружи — каменная маска.

— Ярла нет, — продолжает она, жуя свою дрянь. — Так что забирай её и уходите к чертям.

Ты продолжаешь молча смотреть на неё. Рука так и висит в воздухе, нога всё ещё пытается отбивать мелодию, но уже слабее. Тишина в доме становится тягучей, как её любимое зелье.

Грид ждёт. Ты ждёшь. Кто кого переглядит.

Грид снова говорит, и голос её скрипит, как несмазанная телега:

— Оставьте мальчишку ярлу и валите.

Ты даже не успеваешь подумать — она вдруг резко подбегает к тебе. Жутко, быстро, как паук. Ты аж вскрикнуть хотел, но из горла вырвался только хрип.