Литературное, слишком литературное

Читать книгу можно линейно – как последовательность журнальных публикаций – или выборочно, следуя ключевым темам переписки.

Валентин Матвеенко

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», февраль 1927)

Перевод Мазая Селимова

Художественная критика – Реализм и вымысел в литературе

Позвольте прежде всего прояснить кое-что: в анонсе ноябрьского номера «Кайдзо» говорилось, что с Нового года я буду вести отдел литературной критики и рецензий, однако в действительности писать рецензии я не намерен. Рецензирование налагает обязанность ежемесячно читать все публикуемые прозаические и драматические произведения. И вот это – не сами рецензии, а именно процесс – для меня поистине мучительно. Разумеется, дело вовсе не в том, что современные авторы пишут недостойные внимания тексты, но, как я уже отмечал в статье «Мое субъективное мнение об искусстве»[2], произведение лучше оценивать не сразу после публикации, а некоторое время спустя.

Критика художественного произведения – это не газетная хроника, где нужно сломя голову носиться за последними новостями; да и вряд ли писатели будут из месяца в месяц выдавать исключительно шедевры, поэтому разбор каждого произведения будет мне лишь в тягость. Разумеется, одной из задач критика – а заодно и способом потешить его самолюбие – является поиск жемчужин или открытие новых дарований, но я охотно готов отказаться и от такой ответственности, и от подобных амбиций. Считайте меня хитрецом – заботить это меня не станет. Возможно, это проявление равнодушия к молодым авторам, но у меня нет времени просеивать сотни и тысячи посредственных текстов в поисках одного стоящего, поэтому я заранее прошу прощения за подобное «неуважение». Этот нелегкий труд я доверяю другим; сам же предпочитаю неспешно читать те произведения, которые уже успели привлечь внимание общественности. Однако даже это не значит, что я непременно их прочитаю: скорее, пролистаю, если буду в настроении, так что полностью полагаться на мое мнение не стоит. Конечно, я буду писать в каждом номере о литературном искусстве, но это будут скорее беспорядочные мысли, похожие на монолог, без четко определенной темы или строгих рамок.

Даже признанные мастера сталкиваются с трудностями, когда берутся за рецензии. Вот, например, Масамунэ Хакутё[3] недавно сказал мне: «Ты, кажется, с Нового года собираешься писать для „Кайдзо“? Знай, если займешься критикой, с тобой непременно начнут спорить, и тогда уже нельзя будет молчать, придется отвечать, таким образом, сам того не желая, окажешься втянут в литературные баталии – а это такая головная боль…» Действительно, если дело примет такой оборот – то беда… Поэтому я постараюсь писать так, чтобы ни с кем не спорить, а если кто-нибудь, хоть старший или младший коллега, всё же решит бросить мне вызов, отвечать не стану. Я намерен полностью игнорировать любые выпады и прошу заранее отнестись к этому с пониманием.

Так, оборонительные позиции я укрепил, теперь остается решить, с чего же начать. Откровенно говоря, хотелось выбрать весомую тему и эффектно заявить о себе, но после затяжных новогодних праздников мозг еще не отошел от похмелья. Поэтому в этот раз я позволю себе двигаться неспешно, словно праздно гуляя без определенной цели.

* * *

На самом деле в последнее время за мной закрепилась скверная привычка: ни писать свое, ни читать чужое мне не интересно, если дело не касается вымысла. Если же в основе произведения лежит действительность или оно стремится к реализму – перо к нему не тянется и глаз не задерживается ни на чем. Думаю, именно это в немалой степени объясняет, почему я избегаю читать прозу современных писателей, регулярно появляющуюся в ежемесячниках. Стоит лишь пробежать первые пять-шесть строк, чтобы понять: «Ага, опять пишет про свою повседневную жизнь», – и я тут же теряю к этому всякий интерес. Иной раз, конечно, я могу просмотреть такое произведение из личного или профессионального любопытства, однако крайне редко встречаются вещи, повествующие о бытовых мелочах и личном опыте писателя, которые не только не раздражали бы, но и затягивали с головой. За последние годы в памяти остались, пожалуй, только два произведения – «Дождь и ветер» Нагаи Кафу[4] и «Черные волосы» Тикамацу Сюко[5].

Может показаться, будто я считаю, что настоящий роман должен являть собой исключительно вымысел, причем написанный словно взаправду, – но это совершенно не так! Хороший роман может основываться и на фактах, просто в последние годы мои вкусы изменились: я стал предпочитать не простые произведения, а изощренные; не наивные, а полные ухищрений, вещи как можно более хитроумные и многослойные. Возможно, это дурной вкус, но тут уж ничего не поделаешь: пока я намерен следовать в этом направлении.

Так и выходит, что я всё чаще обращаюсь к далеким от современной жизни сюжетам. Исторические романы, абсурдные и фантастические рассказы, даже реалистические произведения, но написанные хотя бы полвека назад, а если уж современные – то те, которые описывают Запад, весьма далекий от Японии. Вот они и воспринимаются как некий вымысел.

В минувшем году я перебрал немало исторических романов. Из японских особенно запомнился «Перевал Великого Будды» Накадзато Кайдзан[6], из западных – «Héloïse and Abélard» и «Ulick and Soracha» Джорджа Мура[7] (до сих пор не знаю, как правильно произносить названия этих романов – возможно, название первого читается как «Элоиза и Абеляр», а второго – как «Юлик и Сораха»), а также «Пармская обитель» и «Аббатиса из Кастро» Стендаля и другие его произведения. Эти книги показались мне интересными в разных отношениях.

Что касается «Перевала Великого Будды», то ныне он, конечно, снискал широкую славу, но, насколько мне известно, первым, кто по-настоящему оценил это произведение, был Идзуми Кёка[8].

«Это не просто бульварный роман, он весьма своеобразен по замыслу. Советую непременно его прочитать!» – так восторженно отзывался о романе Кёка, если не ошибаюсь, в 1919 или 1920 году, когда мы втроем – Идзуми, Сатоми[9] и я – как-то вечером выпивали в одном из чайных домиков в Акасака[10]. Кёка тогда вкратце изложил нам содержание романа, но я совершенно о нем забыл, а вспомнил лишь тогда, когда «Перевал Великого Будды» начали публиковать в вечерних выпусках газеты «Осака Майнити». Тогда я решил прочитать его целиком, правда, осилил не сразу. Я вспомнил о нем, когда слег с простудой в гостинице в Наре, тогда и перечитал второй и четвертый тома. А потом, когда вновь захворал, прочитал оставшиеся у себя дома. И за это я, конечно, должен поблагодарить Кайдзана: его книга утешила меня в тяжелые дни.

Безусловно, я полностью согласен с мнением Идзуми, что это далеко не бульварный роман. Во-первых, произведение обладает утонченным стилем. Хотя манера изложения порой немного запутана, а стиль грубоват, всё же в нем чувствуется некая мягкость и изощренность, что, по моему мнению, гораздо лучше, чем манерность и выспренность.

После публикации «Перевала Великого Будды» Кайдзана появилось множество подражаний, в том числе и с описанием фехтовальных сцен, что стало характерным для так называемой массовой литературы тех лет. Однако я так и не встретил ни одного произведения, в котором бы присутствовало хотя бы малое подобие той утонченности, что есть у Кайдзана.

Думаю, что именно эта утонченность и делает «Перевал Великого Будды» не просто бульварным романом. Сюжет, герои его второстепенны. По слухам, Кайдзан очень переживал из-за множества подражателей, но в этом отношении ему нечего волноваться.

Кроме того, «Перевал Великого Будды» ни в коем случае нельзя считать банальным романом с фехтовальными сценами. Весь этот блеск клинков и звон мечей – лишь наносное, под чем таится ледяной, пронзительный мороз, пробирающий до самых костей и исходящий от главного героя Цукуэ Рюноскэ.

Одно время пошел слух, что Кикути Кан[11] собирается превратить этот роман в пьесу. Тогда я подумал, что нет: мир «Перевала Великого Будды» – это не мир Кикути, а скорее мир Сато Харуо[12]; вот если бы Харуо владел мастерством драматургии и переписал для сцены хотя бы один из эпизодов этого произведения – например, сцену самоубийства Отоё в Бидзэнъя в Фуруити или же момент, где Рюноскэ скрывается в хижине плотника Ёхэя, – вот тогда, возможно, пронизывающая роман «бледная страсть» стала бы ясной. Наверное, возьмись я за эту работу, у меня вышло бы тепло, и здесь нужен именно Харуо: только он способен сделать это как должно.

Что же касается персонажей, которые мелькают в романе, то большая их часть трафаретна, дана типажами, без глубокого погружения в характеры. Особенно слабо автору даются женские образы, и такие героини, как Отоё, Окими и Оюки, в сущности, производят одинаковое впечатление. Однако странным образом лишь Цукуэ Рюноскэ написан так, что кажется действительно живым, движется и дышит по-настоящему. Сцены с его участием неизменно наполнены ярким, притягательным блеском.

Вообще говоря, в крупных исторических романах – будь то «Речные заводи» или «Отверженные», где автор ставит своей целью вывести на сцену как можно больше фигур, – ни один образ не проработан глубоко. Особой проблемы в этом нет, ведь в таких произведениях читателя интересует другое. В таком длинном романе даже одного ярко написанного героя, Рюноскэ, хватает: другие персонажи могут оставаться трафаретными, чего будет достаточно. Я даже предполагаю, что в характере Рюноскэ, быть может, таится что-то от самого Кайдзана. Хотя в романе нет подробных внутренних описаний, герой появляется в сценах как бы из ниоткуда и уже одним своим присутствием создает нечто таинственное, почти демоническое. И именно благодаря тому, что автор избегает подробных описаний и объяснений, его образ обретает жизнь.

Бытует мнение, что первый том романа самый интересный, а по мере продвижения сюжет становится всё скучнее, но я не вполне с ним согласен. Конечно, в начале романа события разворачиваются стремительно, что может показаться захватывающим некоторым читателям, однако язык еще грубоват, особенно в сценах, действие которых разворачивается в районе от Киото до провинций Ямато и Кисю. Возьмем, к примеру, эпизод с «поясом Киёми» – несмотря на то, что автор располагает прекрасным материалом, чувствуется, что пиши он эти сцены с чуть большей утонченностью, то вышло бы несравнимо лучше. Тут уж не без сожалений. Но в то время автор, вероятно, был еще молод – ничего не поделаешь; зато по мере продвижения ко второму и третьему томам его стиль постепенно шлифуется и становится всё более зрелым. Его уровень заметно повысился с момента, когда роман стал публиковаться в вечерних выпусках «Осака Майнити». Одновременно с этим роман трансформировался из приключенческого в психологический, и, возможно, из-за этого публика постепенно начала терять интерес к нему. Кроме того, когда Рюноскэ покидает арену, роман теряет свою динамику, сцены становятся затянутыми и бесцельными, что откровенно утомляет.

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», март 1927)

Перевод Мазая Селимова

Интересный сюжет – Массовая литература

Продолжу с того места, где остановился в предыдущем номере, но прежде хочу сказать пару слов о моей рецензии, опубликованной в февральском гаппёкай[13] журнала «Синтё». В прошлом номере я писал, что роман должен быть как можно более сложным и изысканным и что меня привлекают произведения, в которых мастерски играют с формой и структурой. Акутагава высказал противоположное мнение, и оно меня заинтересовало.

Он считает, что я слишком зациклен на фантастических сюжетах, на девиантных, эксцентричных или шокирующих событиях, которые призваны поразить читателя. Это, по его мнению, неправильно. Роман не должен строиться исключительно на таких элементах. Интересный сюжет не имеет художественной ценности. Такова была его основная мысль. Однако, к сожалению, я не могу с ней согласиться.

Для меня интересный сюжет – это увлекательная структура, красота композиции, своего рода архитектурная гармония. И нельзя утверждать, что он не обладает художественной ценностью! (Материал и структура сами по себе – другой вопрос.) Конечно, это не единственное достоинство, но я верю, что в литературе идеальную композицию можно найти именно в романе. Исключая интересный сюжет из произведения, мы отказываемся от привилегии самого жанра романа. По-моему, основным недостатком японской литературы является как раз отсутствие способности выстраивать сложные сюжетные композиции, способности мастерски создавать геометрически организованное повествование.

Поэтому я и говорю об этом. Я полагаю, что японцы в принципе имеют слабую способность к организации, к композиции, причем не только в литературе, но и в других областях. Наверняка в этом нет ничего страшного – ведь на Востоке есть своя восточная литература, свой стиль. Но если так, то для чего обращаться к форме романа? При этом, на мой взгляд, среди всех народов Востока именно китайцы удивительно сильны в композиции (по крайней мере, в литературе). Каждый, кто знаком с китайскими романами и сочинениями, чувствует это сразу. В Японии, конечно, тоже есть хорошие романы с интересными сюжетами, но такие произведения, особенно если они длинные и необычные, чаще всего подражают китайским образцам. И что обидно, всегда уступают оригиналу, стоят на шаткой и непрочной основе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Характерно, как именно эстетика получает свое японское название: слово бигаку закрепляется через перевод, причем почти в парадоксальной форме. Термин входит в обращение через перевод книги Эжена Верона «L'Esthétique» (1878), выполненный философом Накаэ Тёмином. При этом сам Верон предлагает, по сути, антиэстетическую позицию, отвергая эстетику как абстрактную и практически бесполезную конструкцию. Заказан перевод был Министерством образования, то есть эстетика с самого начала оказывается не только частью нового университетского лексикона, но и частью институционального проекта. Здесь можно вспомнить еще один важный момент. Наиболее ранние попытки говорить об эстетике в Японии были связаны с фигурой философа Ниси Аманэ. Он одним из первых систематически вводил в оборот европейские эстетические (и вообще философские) теории и создавал для этого японоязычную терминологию. Но даже в этих работах предполагалось, что эстетика должна быть полезна и выполнять конкретную цивилизационную функцию, а не просто провозглашать автономию «прекрасного». Уже на этом этапе видно, что эстетика встраивается в японский модерн не как территория свободы, а как дисциплина в строгом смысле слова: она одновременно расширяет культурное поле и нормирует его.

2

Статья «Мое субъективное мнение об искусстве» (芸術一家言) была опубликована Танидзаки Дзюнъитиро в журнале «Кайдзо» в 1920 году (9-й год Тайсё). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

3

Масамунэ Хакутё (正宗白鳥, 1879–1962) – писатель, критик, видный представитель движения за реализм в японской литературе.

4

Нагаи Кафу (永井荷風, 1879–1959) – писатель и мемуарист, представитель «школы эстетов»; в своих произведениях часто описывал мир гейш. – Примеч. ред.

5

Тикамацу Сюко (近松 秋江, 1876–1944) – новеллист, один из ярких авторов жанра «ватакуси-сёсэцу», я-романа/эго-романа.

6

Накадзато Кайдзан (中里介山, 1885–1944) – писатель-романист. Известен как автор многотомного исторического романа «Перевал Великого Будды» (1913–1941). – Примеч. ред.

7

Джордж Мур (1852–1933) – ирландский писатель, последователь натурализма и реализма. – Примеч. ред.

8

Идзуми Кёка (泉鏡花, 1873–1939) – писатель, поэт, автор рассказов о сверхъестественном. – Примеч. ред.

9

Сатоми Тон (里見 弴, 1888–1983) – японский писатель, младший брат писателя Арисима Такэо.

10

Один из центральных районов Токио.

11

Кикути Кан (菊池 寛, 1888–1948) – японский писатель, автор «популярной литературы». – Примеч. ред.

12

Сато Харуо (佐藤 春夫, 1892–1964) – японский писатель и поэт.

13

Гаппёкай (合評会) – собрание писателей с целью критики литературных произведений; отчеты о гаппёкай публиковались на страницах журнала «Синтё». – Примеч. ред.