Потерявший солнце. Том 3

Деревня была мертва, и мертва давно. Зима иначе вытягивала время, скрывала потухшие угли и страшную черноту тонкой кожей свежевыпавшего снега, но пепел и безмолвный крик изуродованных стен упрямо вылезали наружу.

Скатившись с седла, Мастер шагнул навстречу своему изломанному огнем прошлому. Снег скрипел под ногами, отмечая каждый шаг. Его лицо было сосредоточенным и спокойным, только алые пятна ползли по щекам, оттеняя неестественную белизну ушных раковин. Безжизненным жестом он вытащил из-за пояса ярко-красный, золотом расшитый веер и с хрустом сжал его в ладонях.

Поверх цепочки следов закапало горячо и ало, оставляя дымящиеся отметины.

Ступени остались нетронуты. Поднявшись, Мастер остановился, уткнувшись носками сапог в прогоревший до углей порог. Блеклый свет изнутри озарял почерневшую мертвую пустоту.

Сквозь покосившийся проем он смотрел в глубину дома, который оставался его единственным пристанищем, его болью и памятью; смотрел и не мог отвести глаз, будто завороженный. Не решившись переступить порог, он медленно превращал веер в горсть изломанных спиц и окровавленных лоскутьев.

Память всегда была самым великим проклятием магических игрушек. Каждый раб обязан помнить все, что связано с его хозяином; вместе с тем он хранит и воспоминания о собственной жизни с момента появления на свет.

Первый дом его остался в глубине лесов. Он пах ужасом и кровью, звенел ржавыми цепями и едва слышно шептал голосом матери, который тогда еще не сочился ненавистью и могильным холодом.

Сумасшедший Кот с рыжими, цвета заката волосами и пушистым хвостом. Его руки казались такими огромными, а за уши было удобно держаться, сидя на его плечах. Сумасшедший Кот, который однажды сбежал за пределы деревни и нашел себе хозяйку, а после вернулся вместе с ней, потому что им некуда было идти. Сумасшедший Кот, который был вынужден жить в цепях.

Дом их обходили стороной и следили только за тем, чтобы ни он, ни его невеста не сбежали. И изгнать бы их, да женщина могла рассказать о деревне, и тогда все труды насмарку; убить же одну из хозяек коты не решались.

Так и тянулась бы эта странная монотонная жизнь, но появился ребенок. Крошечный котенок с огненно-рыжей шерстью и черными материнскими глазами, существование которого допустить было невозможно.

Перед смертью рыжий Кот умолял сородичей отпустить их, оставить в живых и позволить бежать. Его жена до конца не могла поверить, что судьба может быть так жестока и что другого выхода нет. Ей ли, рожденной в семье правителей и завоевателей, смиряться?

Ночь и горящие холодным огнем кошачьи глаза навсегда остались тем самым кошмарным сном, от которого просыпаешься без крика, только с болью в онемевшем горле.

Рыжий Кот был силен, он защищал то, за что умереть было не жаль.

Ценой его жизни им удалось уйти. Казалось, теперь будет проще, ведь больше не нужно бояться: коты никогда не пойдут на поиски за пределы своих границ, не рискнут высунуть даже носа – но мир вне лесной чащи оказался еще страшнее.

Вечный бег без возможности остановиться. Тогда Мастер не знал, была ли опасность настоящей или только мнилась матери, однако покой она нашла лишь здесь, среди снегов.

К тому времени клыки его уже были подпилены точильным камнем, а раны на месте отрезанных ушей совсем зажили. Мастер стал похожим на человека, но маленькая семья распалась, развалилась на два кривых осколка. В темных глазах его все чаще пробивалась зелень, от которой становилось так странно смотреть на слишком яркий и шумный мир.

Невозможно отпустить того, кто ушел за грань. Боль уводила разум матери все глубже, а сын из якоря превратился в обузу, не дающую утонуть в воспоминаниях.

Яд сочился сквозь нее, и отравлял все вокруг, и причинял мучительную боль. Закрывшись стеной безразличия, Мастер молча смотрел на ее медленное угасание и не смел больше протянуть руку.

Много лет спустя ему удалось по крупицам восстановить свою историю и узнать, кто стал причиной скитаний матери. Во дворец он пришел с жаждой мести, и месть эта оказалась такой же далекой и недостижимой, как обледенелые горные пики с шапками нетающего снега. Осознав весь ужас своего положения, юноша возвел непреодолимые стены вокруг собственного сердца. Человеческая половина его была гордой и горячей, она тащила молодого министра наверх, к власти и силе; рабская же тянула вниз, вынуждая склонять голову. Ни на секунду не дано было утихнуть этой разрывающей изнутри битве. Не подходить слишком близко, не дать себе даже малейшей возможности привязаться, оттолкнуть каждого, кто покажется слишком теплым для вечной его внутренней зимы, – но все-таки рухнуть в этот ад вслед за отцом.

Одна крошечная капля оставила обжигающе горячий след на щеке и звонко щелкнула об изуродованный веер. Мастер медленно поднял глаза и рассеянно коснулся почерневшего проема, испачкав пальцы.

Сюда он возвращался время от времени, но теперь возвращаться больше некуда.

Искореженный до неузнаваемости веер полетел на ступеньки и покатился вниз, оставляя кровавые следы. Ветер подхватил новую игрушку и потащил за собой, заставляя подпрыгивать и рисуя на снегу тающие красные узоры. Колючий ком быстро уменьшился, докатился до обрыва и на мгновение замер в воздухе, подхваченный сильным ледяным потоком; качнувшись, он нырнул в пропасть.

Проводив его взглядом, Мастер легко сбежал по ступеням и зашагал прочь, не оборачиваясь. Душевная боль заставила разум замолчать, и метка загорелась в полную силу, настойчиво подталкивая и подсказывая направление. Невидимая нить натянулась между двумя объединенными судьбой людьми, будто обнаружив давно остывшие следы.

Вара испуганно шарахнулась, широко раскрытыми глазами глядя на Мастера.

– Господин… – ошеломленно пробормотала она и прикусила губу, стараясь не смотреть слишком уж пристально на покрытые изморозью волосы и в покрасневшие глаза. Поспешно отступив в сторону, девушка пригласила его войти и быстро оглянулась.

Снизу доносились голоса и мелодичная музыка; тепло быстро превратило иней на темных прядях в капли воды.

– Ваш друг жив, господин, – торопливо зашептала она. – Он вернулся сюда и украл у госпожи деньги, а потом уехал; я не смогла передать еще одно письмо. Госпоже в последнее время нехорошо, сейчас она принимает у себя врача.

Мастер молча посмотрел на прикрытую дверь.

– Запах гнили и боли, – прошептал он и хищно принюхался, приподняв точеный подбородок. Непроглядную темноту его глаз разбили изумрудные искры. – Коты умеют преподносить сюрпризы. Ты ознакомилась с ведением дел?

– Да, господин. – Вара, не скрывая страха, сжалась в комок и опасливо кивнула.

– Кого она отправила за мальчишкой? – все с тем же мечтательным выражением спросил Мастер и перевел взгляд на перепуганную помощницу. – Кто сжег деревню?

– Они только ваш дом подожгли… – У Вары ком встал в горле. – Ветер был сильный… Выжившие разбежались и попрятались, она ищет их и… способы заставить их замолчать. А половину охотников мальчишка перебил.

– Жаль, очень жаль. Подготовь мне список оставшихся, – приказал господин Ло. Не обращая больше на девушку никакого внимания, он отжал концы волос и шагнул к кабинету. Коротко постучав, тут же толкнул дверь и вошел, не дожидаясь разрешения. Намокший и заледеневший подол платья с шорохом полз позади, оставляя влажные следы.

Госпожа Уна полулежала на кушетке. С момента последней встречи она болезненно похудела, голубые глаза ввалились, а губы обметало серой коркой. Пожилой лекарь колдовал над ее распухшей ладонью, меняя повязки; по комнате полз неприятный сладковатый запах. От каждого прикосновения женщина вздрагивала, как от удара. При виде вошедшего брови ее взлетели к самой кромке волос.

– Я продолжаю настаивать на том, что руку нужно будет отнять, – негромко пробормотал лекарь и с легким испугом посмотрел на Уну.

– Не поможет, – усмехнулся Мастер. Подобрав подол, он присел на край стола, с интересом глядя на черные отметины на распухшем запястье. – Коты – существа грязные и агрессивные. Тебе не стоило трогать мальчишку.

– Я попозже к вам поднимусь, – пробормотал лекарь и суетливо кинулся к двери; помощница выпустила его и снова исчезла.

– Тебя слишком долго не было, – холодно отозвалась Уна и тяжело приподнялась, опираясь на кушетку здоровой рукой. – Пришлось принимать решения самой. Мне показалось, что ты вовсе больше не заинтересован в нашем деле. Ты ведь понимаешь, что только владение информацией до сих пор сохраняло твою жизнь? Что за манеры – врываться без разрешения, еще и стол мой на прочность проверять?

Мастер коротко кивнул. На лице его снова появилась доброжелательная и немного рассеянная улыбка, израненные ладони прятались в рукавах.

– Твой друг и вовсе потерял последний рассудок. Наверняка это влияние мальчишки.

Уна фыркнула и с трудом поднялась. Открыв одну из многочисленных шкатулок, теснящихся на столе, она вытащила массивную серьгу и бросила ее господину Ло.

– Он слишком многое себе позволяет.

Вытянув руку, Мастер на лету перехватил украшение и сжал, разглядывая серебряные чешуйки и бережно расправляя спутавшуюся цепочку.

– Позволяет себе… «слишком многое»? – с запинкой проговорил он. – А мне показалось, что он позволил себе куда меньше, чем должен был. Разве нет?

Уна сморщилась и подошла ближе. Несмотря на плохой цвет лица и темные круги под глазами, она все еще казалась величественной.

– Только не рассказывай мне сказки о твоей привязанности, я все равно не поверю, – отрезала она.

Мастер опустил голову и пожал плечами, словно признавая свое поражение.

– Хорошо, – спокойно согласился он. – Я не стану говорить тебе о привязанности.

Поднявшись, он оказался совсем рядом с Уной и брезгливо сморщился. На столе он нашел только короткий нож для вскрытия писем: слишком много украшений и неудобное лезвие.

– Коты – весьма беспокойный народ, и привязанность никогда не была их достоинством, – задумчиво пробормотал он. – Как и верность. Но у каждого кота есть одно исключение. Всего одно.

Острое лезвие коснулось щеки Уны, оставив тонкую красную полосу. Женщина замерла.

– А еще коты – грязные агрессивные животные, – едва слышно договорил Мастер, наклонившись ближе. – Точно такие же, как и я. Они не видят причин сохранять жизнь врагу. Я тоже их не вижу.

Клинок бесшумно вошел между ребер; вокруг него постепенно расползалось темное пятно. Зеленые искры в глубине глаз завораживали, но Уна захлебнулась от ужаса. Подавшись назад, она готова была закричать, но вместо пронзительного вопля изо рта вырвался только тихий беспомощный хрип. Глаза ее еще жили, расширенные до предела, но тело уже умирало.

– Ты и без того прожила куда дольше, чем должна была, – с укором проговорил Мастер и вытер лезвие об алые одежды. – И благодарить за это следует моего добросердечного друга.

Оттолкнув от себя отяжелевшее тело, он несколько минут наблюдал за танцем смерти. Кровавая лужа медленно расползалась по полу, скрывая под собой дерево. Досмотрев представление до конца, он вздохнул, осторожно опустил нож на стол и вышел.

Вара безмолвной статуей охраняла дверь.

– С этой секунды «Источник» – твоя забота. – Мастер брезгливо приподнял промокший край одежды, будто только сейчас ощутив тяжесть и влагу. – Приготовь комнату. Я задержусь здесь, нам с тобой многое нужно обсудить.

Глава 3

Громкий сухой треск ломаемой мебели заставлял Кота сжиматься и дышать неглубоко, вполсилы. Впервые он ощутил все могущество метки на теле и свою полную беспомощность перед ней.

Его выбросило в открытый океан чужих чувств, разбуженных и неспособных прийти в равновесие. Волны ярости и боли окунали его то в леденящий холод, то в пылающую бездну; временами Кот и вовсе забывал, где находится. В такие моменты иллюзорная вода попадала внутрь, перекрывала горло и хлестала в легкие.

Темный меч валялся в углу, выдвинутый из ножен наполовину. Лезвие было тусклым, а ремни – разорваны в клочья.

Дерево поддавалось легко, раскрывалось занозистыми изломами, будто Юкаю и не приходилось прилагать силы. Мелкие щепки засы́пали пол и хрустели под ногами, пока император с каменным лицом выламывал ножку у чудом уцелевшего стола.

Дождавшись недолгой тишины, Кот неуверенно спросил:

– Не хочешь поговорить?

Император по-детски упрямо мотнул головой, не поднимая глаз.

– Я же знаю, что надо, – с нажимом добавил Кот и шагнул ближе, осторожно наступая на обломки.

По-прежнему пряча лицо, Юкай выставил в его сторону ладонь – не приближайся! – носком сапога отшвырнул несколько крупных кусков подальше и спокойно опустился на пол. Запрокинув голову, он уперся затылком в стену и закрыл глаза. Тяжелое дыхание понемногу становилось легче.

– Не подходи, когда я не в себе, – хрипло предупредил Юкай, не открывая глаз. – Могу не заметить и навредить. Задеть.

– Чтобы мне навредить, надо сначала меня догнать, – философски заметил Кот и извернулся, разглядывая длинную занозу в пятке. – А потом еще как-нибудь по мне попасть.

– Чего ты хочешь? – устало спросил Юкай, опуская голову. Растрепанные пряди рассыпались по лицу, скрывая загнанный взгляд.

– Счастья для всех, даром, и чтоб никто не ушел обиженным, – фыркнул Кот, подцепил занозу и вырвал, болезненно сморщившись. – Я тут сяду, ты не против?

Не дожидаясь ответа, он коротко дернул хвостом и уселся на расстоянии вытянутой руки от Юкая. Совсем рядом валялась плотная ткань, сорванная со стены и пестрящая дырами; ухватив ее за краешек, Кот подтянул тяжелый бархат поближе и влез на него, подобрав под себя ноги.

– Не думай, что мне очень хочется совать нос в твои дела. – Зеленые глаза под пушистой светлой челкой смотрели холодно и остро, и взгляд был слишком серьезен для мальчишки-подростка. – Просто все, что у тебя внутри кипит, оно как каша. Тебе надо вытащить это все и рассказать, и тогда ты сам поймешь, что с тобой происходит. А иначе ты и сам утонешь, и меня утопишь.

Юкай замолчал и молчал так долго, что Кот смирился с очередным провалом и задумался, пытаясь сочинить новые веские причины.

– Откуда я должен начать? – наконец произнес император.

Глаза его были широко раскрыты, губы двигались, но почему-то он показался Коту глубоко спящим. Боясь ненароком разорвать тоненькую ниточку доверия, Кот подобрался и заговорил тихим успокаивающим тоном:

– С самого начала. С первого дня вспомни все, что хотел бы сказать ему. Не надо имен, дат, ничего этого. Просто не молчи.

– Мне тяжело говорить об этом. Как будто я добровольно отдам все тебе, ничего не оставив себе, – признался Юкай. Согнув ноги, он локтями уперся в колени и спрятал лицо в сплетении рук. – Ты ведь тоже многое скрываешь.

– Хочешь устроить торг? – с интересом спросил Кот и дернул ухом. Наводняющая его волна чужого отчаяния понемногу отступала, обнажая берега. – Договорились. Расскажешь ты – расскажу я.

Юкай снова замолчал. Тишина звучала хрупко и нервно, как туго натянутая тетива.

– Что я хотел сказать ему… – рассеянно повторил он. – Я ничего не хотел ему сказать. Я хотел, чтобы он оставался рядом. У меня никогда не было своего – ни семьи, ни людей, ни вещей. Отец решает, сын ты ему или не сын, решает судьбу твоей матери и братьев с сестрами, решает, кем ты станешь и какую пользу принесешь. Я не жалею о его смерти, но она ничего не исправила. У меня был брат, но он старался быть достойным императором и уходил все дальше. Нельзя стать хорошим правителем и остаться целым. Он разбирал себя на кусочки и раздавал сразу всем, для всех находил время… Но зачем ему я? Нельзя было требовать от него преданности, внимания и заботы. Я был как нищий, который и не знает толком, чего лишен. А потом вдруг увидел человека, который точно так же раздавал себя, потому что иначе просто не умел. У него тоже не было ничего своего, только гордость и тоска, груз родовой славы камнем на шее и страх, что он не справится. Тогда я не мог понять этих страхов. Ну какая разница, что было до нашего рождения, что будет после? И вот теперь я сломал все то, что строили мои предки на протяжении сотен лет, сломал и не могу собрать заново. Наверняка духи их прокляли, и меня, и всех моих потомков заранее. Я оказался совсем никудышным сыном, и это действительно страшно. Я не только не смог создать что-то сам – я сломал даже то, что было выстроено чужой кровью. Разве может человек пасть еще ниже, стать еще ничтожнее?

В голосе его не было ни тоски, ни боли. Все оказалось давно сожжено и пеплом разлетелось, а на обугленной земле выросло только безразличие.

– Я так по-глупому метался, – продолжил император и поднял голову. Глаза его влажно блестели. – Не знал, что чувствую и как с этим жить, не понимал, что люди меняются и ценность их меняется тоже. Его было так много, что во мне не нашлось места для самого себя. Ради него я впервые убил человека, и убил без сомнения. Уже тогда нужно было понять, что не стоит ждать от меня добра. Я пытался заботиться так, как он обо мне заботился, но у меня ничего не вышло. Я придумал за него, как ему следует дальше жить, но даже не спросил, чего он хочет; поступив безрассудно, столкнул камень с горы – и этот камень разрушил все, что мне дорого. Я смотрю на тебя и вижу ребенка, так почему до сих пор считаю, что он должен был видеть во мне взрослого? А ведь ты намного умнее и старше, чем я был в те годы, когда впервые переступил порог его дома. Он не успел увидеть во мне человека, на которого можно опереться, потому что я никогда не был таким человеком. Кого в этом винить, если не себя?

Каждое слово эхом отдавалось в голове Кота, вызывая вспышки. Мальчишка закусил губу, незаметно для самого себя сжимаясь и становясь будто бы чуть меньше. Чужие чувства и воспоминания укладывались внутри, вынуждая понимать еще яснее и ощущать сильнее.

– Потом я узнал, что он согласен на брак и готов уйти. – Болезненная ухмылка искривила губы, но взгляд Юкая остался сосредоточенным и глубоким, как ледяная вода. – Какое право я имел его осуждать? Завести семью, жить в спокойствии и достатке – разве это плохо? Я должен был желать ему добра, но хотел только разрушить этот брак. Даже придумывал все новые и новые причины, пока не понял главного: ему было все равно. Для него что жизнь со мной, что жизнь с женой – никакой разницы, потому что он никогда и не жил ради себя и для себя ничего не хотел. Чужое сердце не запертая дверь, которую можно выбить. Он был для меня всем, а я для него только семьей, ребенком, младшим братом, воспитанником; он гордился мной больше, чем собой. Всеми он гордился больше, чем собой, и от этого становилось только хуже. Если птица рождена летать, как заставить ее любить клетку? Она может только смириться. Мне хватало одного человека – ему было недостаточно всего мира; я не мог довериться никому, кроме него, – он за пару минут мог стать своим среди чужаков. А потом он заговорил о моем браке, словно силясь и меня запереть в клетку, и я окончательно растерялся. Откуда мне знать, кто такие девушки и как с ними обращаться? Мы появились на свет в гареме и в нем же взрослели. Наша мать любила нас, но больше никто. С самого детства я видел, как женщины идут к своей цели, не боясь ничего. Как они вливают яд в чаши вчерашних подруг, как толкают друг друга с лестниц, вредят новорожденным или беременным. Цель их всегда так высоко, что добраться к ней можно только нечестным путем, по чужим жизням. А потом я вырос и сам стал не то целью, не то лестницей, по которой нужно взобраться повыше. О какой любви я мог думать, пока видел в их глазах только жажду?

Слова давались Юкаю всё с бо́льшим трудом. Глубоко выдохнув, он зажмурился.

– Когда мы ждем от человека чего-то, мы судим о нем по себе. Представляем, что он думает и что ощущает, но по-настоящему понять не можем. Человек поступит не так, как хотелось бы нам, а так, как нужно ему. Вот это я осознал слишком поздно. А потом его не стало. Я видел, как люди теряют близких, но оказался совершенно не готов пережить это сам. Другие страдали, а после смирялись. Перешагивали и жили дальше, сохранив в сердце грусть с болью напополам, но жили, а я не мог. Наверное, я болен? Разве может один человек быть дороже всего остального мира? Без него и мир уже не стал прежним, он другой, только никто этого не замечает. Солнце встает, луна по ночам светит, и звезды с неба не падают, но все вокруг неправильное. На самом деле это уже просто не тот ты. Этого мира ты больше не хочешь, но другого у тебя не будет.

Кот съежился. Он ощущал над собой нависшую тяжесть камней, готовых обрушиться на голову. Комната показалась ему пустой и одинокой – крохотная коробка в темном гулком дворце, под огромными немыми небесами, в которых нет и надежды на свет.

– Еще и ты, малыш. – Покосившись на Кота, Юкай коротко и с удивлением покачал головой. – Не любят тебя боги, раз привязали ко мне. Не тебе тащить часть моего груза.

– А ты за меня не решай, – огрызнулся Кот и выпрямился, сверкнув сердитой зеленью глаз. – Говори дальше, пока слова не закончатся.

– Дальше… Дальше просто стало темно. Идти некуда. Везде темнота: впереди, позади, справа, слева. Ни единого проблеска, никакой цели. Я принялся сочинять себе новые, ненужные, развешивал их в этой темноте и надеялся, что станет светлее. Хотел наказать всех виновных. Я призвал тогда дух его жены; при жизни я ненавидел ее, а после смерти взглянул на нее другими глазами. Она была очень сильной и несла в себе столько достоинства, что многим не помешало бы поучиться у нее. А его духа не было… Вообще не было среди мертвых. Тогда я мог бы задуматься: а вдруг случилось чудо и он все еще жив? Но нет, я будто заранее был готов к поражению. Вместо поисков я все свои силы направил на создание темного меча, который сводит меня с ума и забирает мою жизнь. Я даже мысли не допустил, что могу найти его. Все, что случилось со мной, – только моя вина.

Бросив короткий взгляд на меч, Юкай скривился. Серебристый силуэт на мгновение отразился в его зрачках и утонул среди непроглядной черноты и янтарных бликов.

– Я убил женщину, которую не стоило убивать. Она заслуживала смерти, только вот убить ее до конца у меня не хватило сил. Ее дух прошел столько тел, что смерть очередной фигурки из плоти ничего для нее не значила. Она прицепилась к кинжалу, которым я ее убил, и ждала только возможности воскреснуть, но я подарил ей куда более странную судьбу. Я ведь готовил ритуал для двух душ и двух орудий: и для меча, и для кинжала. Мне не хватило ни умений, ни понимания, как должен происходить ритуал, и что-то пошло не так. Когда-то она хотела завладеть моим телом, но в итоге завладела всем: и мечом, и моим телом, и разумом. Дух меча со временем слился с ней воедино, породив что-то неуправляемое и страшное. Временами я уже не понимаю, кто на самом деле произносит слова моими губами: я или она… А теперь мне говорят, что наставник жив. Что он где-то там, что ему до сих пор больно, потому что он считает меня мертвым. Конечно, я буду его искать. Только вот зачем?

– Он должен знать правду, – отчетливо произнес Кот. – Все имеют право знать правду.

– Моя правда уж очень некрасивая, – усмехнулся Юкай. – Я готов был поселить его дух в свой клинок и не отпустить на новый круг перерождения, потому что просто не знал, как жить без него. Бледная тень вместо человека – я был готов и на это. Я убил столько людей, что и счет потерял. Это только поначалу страшно, а потом начинаешь привыкать. Взмах, кровь, а внутри пусто. Я найду его, но как посмотрю ему в глаза? Он считал меня хорошим, и я был хорошим только ради него. Без него я превратился в чудовище. Впрочем, так даже лучше. Он увидит меня таким, каким я все это время был на самом деле. Увидит – и ужаснется, и не примет меня, и в глазах его будет отвращение. Скоро я умру, и он не станет по мне скорбеть: прежнего меня он уже оплакал, а нового забудет, как кошмарный сон перед рассветом. Зато я смогу уйти спокойно, оставив тяжесть его гибели за спиной. Буду знать, что он жив и будет жить дальше. Это самый странный подарок от судьбы, но это действительно… великолепно.

– А если он примет тебя таким, какой ты стал? – резко отозвался Кот. В голосе его послышалась обида и даже отвращение. – Его давно нет рядом, откуда ты знаешь? Ты изменился, он тоже изменился, но ты снова и шанса ему не даешь? Отличный план – добраться до наставника, выставить себя полным ублюдком и красиво сдохнуть у него на руках! А о нем ты хоть секунду подумал? Он один раз похоронил тебя, попытался жить дальше, а тут снова ты и снова умираешь?

– А что ты предлагаешь? Не искать его? – тяжело уронил Юкай.

– Да ищи, конечно. – Кот повел плечами и поджал губы. – Только не надо заранее сочинять, что он там в тебе увидит и что почувствует. Ты снова и снова ошибаешься в одном и том же. Встретьтесь для начала, а потом уже спрашивай, какими он глазами на тебя смотрит и что чувствует.