Полная версия
Общага
Но однажды я замешкалась в курилке и туда заглянул кто-то из «гостей».
– О, я тебя ищу!
Я очень удивилась: парень был мне совершенно незнаком.
А он продолжал:
– Слушай, я хочу сказать… давай дружить…
Мне стало смешно, и я откровенно рассмеялась. Парень был симпатичный, сероглазый, светленький, с веснушками на носу.
Я спросила:
– Как вас зовут?
– Василий.
– Василий, вы, наверное, обознались, я вас вижу первый раз, и вы меня тоже. Какая ж тут дружба может быть?
Парень смутился, покраснел, а я продолжала:
– Дружить можно с ровесником, с одноклассником, с соседом на крайний случай. А со мной… ну, это как со старшей сестрой дружить… Вам надо искать ровесницу, такую же молодую и симпатичную, как вы! А мне проще… э… э… усыновить вас! Я снова рассмеялась. У меня на это нет ни сил, ни времени.
«Усыновить» – это было большое преувеличение, конечно же, но мне хотелось его чем-то подколоть, и я сказала первое, что пришло в голову.
– Да, я знаю, что вы старше… И что? А если вы мне нравитесь… и чего тут такого?
– Да ничего такого, Вася! Просто у вас все еще впереди… Спасибо за ваши добрые намерения! Но у вас своя дорога, а у меня своя.
Мой новый знакомый посмотрел на меня своими ясными глазами, в которых читались удивление, недоумение, растерянность и неловкость за то, что он пришелся не ко двору, и парень медленно пошел восвояси, к остальным «гостям». А я смотрела ему вслед и думала: «Ну это ж надо: давай дружить! Хороший, славный мальчик! Только совсем жизни не знает…».
Я вспомнила, как наша уборщица Валя, приходя к нам на работу каждое утро, материлась последними словами, убирая кухню, туалеты, биде. Я удивлялась: почему она такая злая, что у нее не так? И почему она поносит нас последними словами? Что мы ей плохого сделали? Потом я познакомилась с ней поближе и узнала немного о ее семейной жизни. Валя рассказала, как она случайно попала в дом к одной ленинградской семье.
– Я никогда не видела такой запущенной квартиры, – рассказывала она. – Я решила все убрать, и чистила эту квартиру, наверное, месяц, еле добилась чистоты.
Семья состояла из трех человек. Папа, мама и сын. Сын учился в школе милиции. Папа и мама были уже пенсионеры. Очень пожилые. Сами уже убираться не могли, а мальчик ведь не должен эту работу делать. Вале нужно было жилье. Она недолго думая женила этого мальчика на себе, родила дочку, которую тоже иногда приводила с собой на работу. Оставить было не с кем. Дети, как известно, часто болеют.
Она иногда говорила своему мужу: «Ну что, не жалеешь, что на старушке женился?» Муж, разумеется, не жалел. Разница в возрасте у них была десять лет. Не так уж и страшно. Просто Валя работала на тяжелой работе. Она была миловидная симпатичная женщина, но выглядела уставшей и, что греха таить, просто замученной.
Конечно, разленившийся на своих дежурствах до основания и практически не просыхающий муж, был очень доволен своим положением. Валя волокла на себе весь дом. Платила за квартиру, воспитывала дочь, готовила, стирала, убирала, смотрела за престарелыми родителями, была «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Валя собирала мешками бутылки в общаге, которые ее муж сдавал в приемном пункте, деньги тратил на опохмел и снова пировал. Валя была для его семьи настоящее сокровище! Вот только о самой Вале никто не заботился. Поэтому она и самовыражалась у нас в общаге. Для себя я решила, что выйду замуж только за ровесника или за мужчину, который будет лет на пять старше меня: так возиться с малолетним мужем я никогда не смогу…
* * *«Человек – как кирпич: обжигаясь, твердеет»
Б. ШоуВ нашей компании была еще одна девочка, Роксана. Роксана была явно с нерусскими корнями. Я сначала думала, что она армянка. У нее было очень белое лицо, на голове копна черных вьющихся волос и черные бархатные глаза. Верхние и нижние ресницы так длинны, что не пропускают дневной свет, глаза кажутся совершенно черными и мягкими, как бархат. Но потом выяснилось, что она с Кавказа, кабардинка. Я смотрела на нее и удивлялась своим мыслям: вот вроде я ее где-то уже видела, понимая прекрасно, что нигде я ее видеть не могла. И однажды хлопнула себя по лбу и воскликнула: «Так это же Бэла из «Героя нашего времени» Лермонтова!».
Помните, как М. Ю. Лермонтов описывает первую встречу Бэлы и Печорина? Они встретились на праздновании местной свадьбы. Молодые люди танцевали и пели. То девушка выходила на круг, то юноша, хлопали в ладоши и что-то пели на своем языке. К Печорину подошла младшая дочь хозяина дома, лет шестнадцати, и пропела ему, так сказать, комплимент: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду». Выслушав комплимент, Печорин встал, поклонился ей и попросил своего переводчика ответить. Когда она отошла, переводчик спросил: «Ну что, какова?». «Прелесть, – отвечал он. – А как ее зовут?» «Ее зовут Бэлою», – отвечал он. «И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной серны, так и заглядывали вам в душу. Печорин в задумчивости не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала…»2 – так Лермонтов описывает завязку этой трагической новеллы.
Да, Роксана очень мне напоминала Бэлу из этой новеллы. Роксана была так же хороша, как та черкешенка у Лермонтова. Выросла она в хорошей семье, где и отец, и мать не знали, как уже угодить любимому чаду. Вроде бы она уже успела побывать замужем, а потом что-то не заладилось, и она решила уехать в Ленинград. Устроилась здесь в бухгалтерию на цветочном комбинате и жила с нами в общаге. Конечно, имея такую кинематографическую внешность, Роксана просто купалась во внимании со стороны мужского населения. С ней знакомились все! Пойдет к врачу зуб лечить – а тот ей уже свидание назначает; зайдет на рынок – там все кавказские торговцы стоят по стойке смирно и причмокивают губами: «Ай, какой красавица! Иди ко мне, персик подарю!».
«Интересно, – думала я, – если есть Бэла, должен быть и Печорин!» Вскоре появился и «Печорин». Это был курсант артиллерийского училища по имени Александр. Роксана не была влюблена, она играла вниманием своих поклонников и только смеялась, если они обижались на нее. Точно так же ровно она относилась и к Александру. Даже мне его было жалко. Он был хороший парень, только безбашенный. Часто в курилке мы обсуждали Сашку и его влюбленность в нашу «Бэлу».
– Эх, наш-то Сашка-артиллерист залепил свои трехдюймовые глазки, аки младенец, и ничего не хочет ни видеть, ни понимать! Ну не пара он Роксане, – горячилась Настя. – Что бы он для нее ни делал, все – бац-бац – и мимо! А он не понимает… все на что-то надеется.
Однажды сижу на кровати, ноги укутала одеялом – осень уже, холодно, но снега еще не было.
Приходит Настя и говорит:
– Там под окном Сашка, мы решили его на этаж поднять, поможешь?
– Вы обалдели? – отвечаю. – А если он упадет и убьётся? Третий этаж все-таки…
– Да ничего с ним не будет. Просто надо помочь.
– Как вы собираетесь это сделать?
– Свяжем простыни, он – хоп-хоп – и залезет!
– Ага, а за ним наряд – тут нас всех и повяжут, сплетни по району пойдут, стыда не оберемся! Пропишут нас в газетах! Типа «не ходите, мальчики, вечером гулять», а то женское население одной общаги разными хитрыми способами заманивает курсантов прямо в окно, аж на третий этаж. Даже военизированный наряд не в силах был отбить своих коллег, такие свирепые амазонки оказались…»
– Короче, Трындычиха, ты будешь помогать или трындеть?
– Я, знаешь ли, не Леонид Жаботинский, чтобы вашего Сашку в окна затаскивать!
Но это была интрига! Зачем Сашке понадобилось в будний день тащиться в общагу? Понятно, что в двери его не пропустят, наши «бабушки-секьюрити» знали всех в лицо. Я пошла с Настей. Окно в комнату было открыто настежь. Роксана с Инной связывали простыни. Дали мне в руки одну, сказали: «Потяни!».
Я потянула за конец простыни, и она сразу же развязалась!
– Ну что это за узел, во-первых, надо его дальше от края делать. А с другой стороны крепче затягивать!
Начали снова связывать простыни. Связали, наверное, штук пять, опустили в окно и стали смотреть, далеко ли еще до земли. Спросили у Сашки, готов ли он лезть по нашему «канату». Сашка подпрыгнул и схватился за первый узел, мы почувствовали натяжение. Но не успели упереться во что-нибудь, «канат» выпал из наших рук, а Сашка свалился на газон и стал ржать. Лежит на газоне и заливается смехом, так ему весело…
Пришлось начинать все сначала. Снова связали пять простыней, Сашка привязал те простыни, что остались у него в руках, и полез. Мы в этот раз сели на пол, уцепились за простыни и уперлись ногами в стену. Пять секунд… и Сашка влетел в окно аки сказочный Финист – Ясный Сокол!
Так что, девочки, не верьте в сказки! Все делается руками подруг в этой жизни! А то придумывают в этих сказках – мол, девица-красавица взаперти сидит, мается, злая мачеха над ней насмехается… Ага! Общага наша вполне могла сойти за такой закрытый терем, да и на вахте у нас Церберы сидели злее, чем в Аиде, только нашим девицам-красавицам было все нипочем! Подобно Сашке, слетались сюда разные Финисты – Ясные Соколы и Орлы, и Беркуты, и Вороны! Хрясь об землю – и перед тобой уже Иван-Царевич! Ну и подумаешь – в зюзю иногда, ну и подумаешь – слесарь на заводе… Все равно Королевич! Вот откуда эти сказки-то пошли, а? Ясно дело, сочиняли их в общаге!
Я сразу отправилась к себе. Из разговоров знаю, что Сашка решил уточнить у Роксаны в последний раз, останется она с ним или нет…
Сцену эту я часто вспоминала, когда смотрела наш кинематографический бестселлер «Ирония судьбы, или С легким паром!»: когда Ипполит Георгиевич совершал свое омовение в ванной и сетовал, что «мы перестали делать милые и большие глупости, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам!».
«Не перестали, – думала я, – не перестали, только смысла в этом было чуть, а если совсем честно, то и не было вовсе».
Роксана вскоре вышла замуж, не за Сашку, конечно. За какого-то кавказца. А может, вернулась к своему бывшему? Или это он ее нашел? Очень давно это было… Я однажды случайно встретила ее. Роксана толкала впереди себя коляску с ребенком. Была довольно поздняя осень. Одета в черное тканевое длинное пальто и черную шапку. Мы поздоровались, на лице Роксаны ничего не отразилось, оно осталось застывшим и неприветливым. Она не собиралась со мной разговаривать, может, потому что холодно было, а может, не хотела. Ее всегда красивое белое личико осунулось, под глазами залегли темные тени, исчезли румянец и аура беззаботности, легкости, с которой она жила прежде. Мы обменялись парой фраз про общагу, про Инну и Настю. И почти сразу же попрощались. Роксана покатила коляску дальше, а я направилась в другую сторону, к автобусной остановке. По дороге я думала, что эта история еще хорошо закончилась, не так как у М. Ю. Лермонтова. Но Роксану было жаль. Такая красавица была, и вот в кого превратилась… Не стало в ней жизни, а может, это мне просто показалось…
* * *Происходили и другие весьма романтические истории. Всего не упомнишь, но еще одна такая история оказалась в моей записной книжке. Записала я ее давно. Девушки наши были весьма и весьма наивные и неискушенные в отношениях с мужским полом. Эта история несколько отличается от всех остальных. Она написана с точки зрения стороннего наблюдателя и называется «Как не стать собакой на сене», да простит меня великий Лопе де Вега…
* * *О, никогда не создавай себе кумира, человек! Если любишь человека, люби его таким, каков он есть, нельзя познать его до конца, когда познаешь – умрет любовь. Человек и сам себя познать не может, он и хорош, и плох единовременно. Он просто человек, и любить в человеке нужно не застывший образ, не кумира, а человека. И тогда будет счастье. Никогда не думай, что ты познал все до конца, не будь homo faber – деловым человеком, будь просто человеком!
Макс Фриш, Homo FaberПоследние дни отпуска Татьяна жила в ожидании какого-то бедствия. Бедствие, крушение или еще что-нибудь должно было быть неминуемо. Она знала это, ждала и боялась. Когда оставалась одна, плакала, на людях было легче. Но тревога не покидала ее. Почему он не ответил на письмо? Почему дважды не пришел на свидание? А ведь обещал клятвенно… Наверняка что-то случилось… Эта мысль неотступно кружилась и кружилась в ее голове, довлела несказанной тяжестью, измучила. Она все пыталась вычислить, где и когда был сделан неверный шаг, грозящий сейчас ей неминуемым разрывом.
* * *Вспомнилась их первая встреча. Тогда был апрель, тревожный, ветренный. Скупое солнце только дразнило притворным теплом и поминутно пряталось в мутную серость облаков на темно-синем небе, которое грозило прорваться то градом, то снегом, то дождем… А в день их первой встречи солнце словно ошалело. Весь город сразу преобразился. Он весь сиял и купался в солнечных лучах, и они целый день мотались по людным набережным и говорили, говорили, говорили… Говорил больше он, она слушала. Ей нравилось его слушать. Ей нравился его голос. Он был у него какой-то необыкновенный: громкий и одновременно мягкий, бархатный. И губы он вытягивал вперед при каждом слове, будто прежде чем сказать, целовал это слово. Она тихо про себя смеялась, и сердце ее заполняла нежность к нему. Хотелось взять его под руку, прижаться к его плечу щекой и идти так долго-долго, закрыв глаза.
Татьяна узнала, что он был женат. У него растет ребенок, мальчик. А может, девочка… Татьяна точно не запомнила. Жена ушла от него. По какой причине, он так толком и не рассказал. И она не стала спрашивать.
Только один раз, когда они уже стали встречаться довольно часто, спросила:
– Влад, скажи, ты любил ее?
Он не сразу ответил. Он как-то не ожидал от нее этого вопроса.
– Ну как тебе сказать… Я не знаю, что такое любовь, но я делал для нее все. Понимаешь, все! Дома все делал. В техникум провожал и встречал. С получки всегда цветы были. Розы белые. Она любила белые розы. – Чем больше он говорил о жене, тем больше раздражался и даже начал злиться. – Зачем спрашивать об этом? – недоумевал он. – Дело прошлое.
Эта ее настойчивость разобраться в его отношениях с женой начала страшно его раздражать.
И она это почувствовала и, стараясь сгладить неловкость за свой вопрос, прижала к себе его руку, заглянула просительно в глаза:
– Давай не будем об этом. Я испортила тебе настроение?
Он ничего не ответил.
В этот день он сделал ей предложение, получилось как-то спонтанно и неожиданно:
– Ну, так мы идем в загс?
Собственно говоря, это трудно было назвать предложением. Он ведь не сказал «выходи за меня…» или «давай поженимся». Поэтому она растерялась. Ей было почему-то жалко его в эту минуту. Очень жалко… Может, он сказал это, борясь в душе с каким-то отчаянием? Тогда бы и проявить максимум такта и осторожно дать ему понять, как он ей дорог, как он для нее много значит, но она не решилась. Насмешка судьбы!
Ее не покидала уверенность, что он дан ей навечно, и она стала нести какой-то вздор о краткости их знакомства, о необходимости закончить образование и еще много всего…
Но он ее уже не слушал:
– Голова болит, домой пора… – сказал вдруг он резко.
Простились очень холодно.
* * *В нем закипала обида и злость. Нет, не на нее. Он злился на себя, что сразу не понял эту девчонку, которая оказалась такой упрямой, да еще и с вывихом на любовной почве. Без любви, видите ли, она замуж не пойдет. А где она, эта любовь? Кто ее видел? Он снова вспомнил жену – ведь клялась, что любит и будет любить вечно. А в армию ушел, и вся ее любовь кончилась. Пришел из армии, а она чемодан на порог: мы с тобой жить не будем. И он ушел. Пил. Дрался.
Вечером говорил матери:
– Мам, ну ты жизнь прожила. Скажи, почему другие живут с женами? Мужики пьют, бьют их, а они ведь не уходят… А моя ушла. Почему? Я же все для нее делал…
Мать отвечала на это:
– Злой ты, Владик, с тобой никто жить не будет… – Потом плакала и говорила, утешая: – Ничего! Найдешь, встретишь свою женщину. Поскорей бы! Я же не вечная…
«Попробуй тут найди! – ругался он про себя. – Это ж бабы, разве их поймешь? Любовь им подавай! Да черт ее знает, что это такое! Откуда я знаю, что им любо, а что нет! А, к черту все!»
* * *Влад ехал в трамвае и смотрел в окно, за которым мелькали только что посаженные березки с маленькими листочками. Весна. Погода налаживалась. Влад стал снова думать о своей жизни. Вспомнил, как однажды увидел свою жену и даже встретился с ней взглядом. В нем ничего не колыхнулось, и он сам удивился этому. Их дома стояли по соседству, и виделись они довольно часто. Иногда здоровались, а иногда делали вид, что не заметили друг друга. Влад вышел из вагона. Вагон покатил дальше, а он медленно пошел к дому.
Он вспомнил, как друг его, Мишка, сказал:
– Ты в курсе? Жена твоя замуж собралась!
Его бывшая выходит замуж? Эта мысль не укладывалась в его голове. Как! Кто-то там, какой-то другой чувак будет рядом с ней? Он будет гладить по голове его ребенка и приносить ему конфеты и шоколадки? Владу вдруг стало так больно; везде было больно, обида душила его. Он – отец, и не имеет права переступить порог квартиры, а тот, чужой, там сейчас хозяин!
– Гад! – вырвалось у него машинально, и он замахнулся рукой, словно хотел выбить из ненавистной лапы того, другого, эту воображаемую проклятую шоколадку.
– Ненормальный! – отшатнулась от него идущая рядом женщина в синем плаще с большой коробкой в руках и с набитой авоськой.
Женщина подняла коробку с тортом перед собой, как щит, забыв про кремовые розы на нем. Она не ожидала столь буйных действий от мирно шагавшего рядом с ней гражданина.
– Простите… – пробормотал он и зашагал быстрее.
– Псих какой-то… – услышал он еще раз за спиной.
«Да-а-а, торту наверняка крышка!» – подумал он и расхохотался.
«Жена замуж собралась, ну и пусть! И я женюсь! Запросто. Мишка вчера говорил, что в нашу пожарку приглашение пришло. Мол, уважаемые мужчины, борцы огненного фронта! Цветочный комбинат приглашает вас на «Огонек», который состоится в женском общежитии комбината. А не пойти ли мне на этот «Огонек»? Наверняка там хорошие девчата живут, и какая-нибудь очень хочет выйти замуж. А я собственной персоной готов предложить ей руку и сердце!»
* * *«Огонек» состоялся. Вино, фрукты, конфеты и танцы под магнитофон. За каждым столом сидело по шесть персон: три девушки и три юноши. Все мило, изыскано и просто. Девушки призвали все свое умение сервировать столы, подбирая скатерти, чайные сервизы, вазы с цветами и прочую утварь; кое-кто даже испек свой собственный пирог, ибо ничто так не привлекает мужчину, как определенные навыки в кулинарии. Истина известная. И девчонки старались вовсю. Да и, что греха таить, такие «Огоньки» нередко заканчивались хотя бы одной свадьбой, и девушки это хорошо знали.
Столик, куда сели Влад, Мишка и Макс, оказался у окна.
Войдя в зал и оглядевшись, Мишка сориентировался моментально:
– Ребята, айда к окну, я уже глаз положил!
За столиком, куда Мишка глаз положил, сидели три девушки: все три миловидные, все три белокурые, все три с голубыми глазами.
Мишка галантно шаркнул ногой и, тряхнув кудрями, величественно произнес:
– Разрешите?
Расценив смущенные улыбки девушек как знак благосклонности, тотчас же уселся напротив темно-русой, которая, по всей видимости, и привлекла его всевидящее око.
Спустя минуту неловкого замешательства, сопровождавшегося покашливанием со стороны мужчин и улыбками со стороны девушек, стали знакомиться. Мишка бойко разливал вино по бокалом. Как только заиграла музыка, тотчас пригласил свою темно-русую Ундину на танго.
Зайдите на цветы взглянуть!Всего одна минута.Приколет розу вам на грудьЦветочница Аню-у-у-у-та!Там, где цветы, – всегда любовь.И в этом нет сомнений!Цветы любви нежнее словИ лучше объяснений!Мишка подпевал, танцуя и разглядывая в упор свою новую подругу. Он умел расслабляться и отдыхать всем на зависть.
Влад тоже пригласил на танец сидящую напротив него девушку. Девушка встала, Влад увидел, что дива на полголовы его выше, упитанная и корпулентная, с румянцем во всю щеку. Танцуя со своей дамой, Влад упорно соображал, что же ей сказать. Ведь надо же, наверное, что-то говорить? А у него, как назло, все выветрилось из головы.
«А! Я не знаю, как ее зовут», – осенило его.
– Как вас зовут? – спросил он шепотом и, встретив удивленный взгляд девушки, покраснел.
– У вас что, горло болит? – спросила она.
Он предварительно кашлянул в кулак, проверяя свои голосовые связки, но не рассчитал силу своего голоса и почти прокричал:
– Нет! Что вы!
На них стали оглядываться. Теперь покраснела девушка. Опять воцарилось молчание.
Однако, вспомнив его вопрос, девушка проговорила:
– Меня зовут Валя.
– Валентина, значит, – оживился он. – Хорошо, Валя. Я надеюсь… что… – он вдруг запнулся. – Пойдем в кино! – неожиданно сказал он. – Давай уйдем отсюда!
– Неудобно… – она смотрела на него вопросительно и недоуменно.
А ему вдруг расхотелось идти с ней в кино. Расхотелось говорить. Он понимал: чем скорее он отсюда уйдет, тем будет лучше для него. Влад снова злился на себя. За каким чертом он сюда пришел? Никогда еще он не был в таком глупом положении. Ему казалось, что все знают, с какой целью он сюда пришел. И он совсем замкнулся и не пытался больше завести разговор с Валей. Прозвучал последний аккорд, Влад проводил свою даму за столик и вышел в коридор.
* * *И тут он увидел Татьяну. Татьяна шла по коридору к лестничной клетке. Влад стремглав бросился к ней, опередил и преградил ей путь. Девушка попыталась его обойти справа, слева и наконец взглянула на него.
– Мы знакомы?
Влад опешил от этого взгляда. Голос тихий, спокойный, без истерики. Высокая. Белый плащ в талию, длинные волосы с рыжим отливом, лицо немного бледное, выразительные глаза и эта необычная стать и строгость! До чего хороша!
– А в чем дело? Давайте познакомимся! Меня зовут Влад. Я первый хулиган на районе!
– Вы, наверное, пришли на вечеринку? А что ж не веселитесь?
Влад разглядывал девушку и не мог найти слов, чтобы удержать ее, а она явно старалась «заговорить ему зубы» и исчезнуть где-то на верхних этажах. Потом иди, ищи-свищи ее…
– Как вас зовут? Может, пойдем погуляем?
– Никогда еще не гуляла с первым хулиганом, – сказала девушка. – Но вы явно не отвяжетесь, пока не добьетесь своего. Я Таня.
Девушка протянула ему руку. Рука была узкая, с длинными пальцами, и холодная. Влад взял ее и поцеловал, он это в кино видел, что даме положено руку целовать.
Татьяна рассмеялась:
– Так вы хулиган с джентельменскими манерами? Может быть, не все потеряно?
И они оба рассмеялись.
Влад и Татьяна вышли из общежития, пошли по улице и вскоре вышли на Свердловскую набережную. Они пошли по направлению к Финляндскому вокзалу и гуляли так всю ночь. И потом он приходил к ней целых полгода, пока не сделал предложение.
Татьяна уже очень много знала о нем, и все же что-то оставалось в тени этих отношений. Да, Татьяна не могла принять его предложение, но и он не каждой его делал! С тех пор как кошка черная пробежала между ними. Татьяна мучилась, что обидела его отказом, но как сказать ему об этом, не знала. Он встал в позу и едва говорил с ней. Был уклончив, на прямые вопросы не отвечал. Внимание Татьяны льстило ему и давало богатую пищу его самолюбию. Семейная драма отошла далеко на задний план. Он сделал еще одну попытку возобновить отношения с Валей и получил положительный ответ. Очень смутно, где-то очень глубоко, его мучила совесть. Нечестно он поступал. Да что там нечестно. Это была банальная ложь – он дурил голову Татьяне, твердо решив жениться на Валентине.
Вскоре Татьяна уехала в отпуск. Когда вернулась, все девчонки в общаге смотрели на нее, как если бы она вернулась… с кладбища. У всех в глазах была искренняя жалость и даже испуг! Что могло случиться в ее отсутствие? Татьяна достала брошюры и книги, которые приобрела, посещая города и веси бескрайней Руси-матушки. Раздала подругам незамысловатые сувениры. Подруги накрыли стол – маленький тортик, свежий чай с мятой, бутерброды с сыром и с вареной колбасой – и начали пир. Татьяна рассказывала о своих впечатлениях, Ольга и Галя ее внимательно слушали.
– Девчонки, а может, водочки? – спросила Ольга. – У меня есть мизинчик!
– Тащи, – сказала подошедшая Алина.
На столе появились стопки, четвертушка и девчонки многозначительно помолчали.
А потом Ольга, глядя на Татьяну, сказала:
