Осовец Атака Мертвецов

И в тот же миг ожили и наши окопы. Словно по незримой команде, из траншей, которые Кирилл и Витковский так тщательно маскировали, поднялись в штыковую серые шинели. Контратака. Безумная, отчаянная, необходимая. С криком «ура!», тонюсеньким и яростным на фоне вселенского грохота, русские солдаты бросились навстречу наступающей массе.

Кирилл, прильнув к стереотрубе на командном пункте, наблюдал, и горло его сжалось. Его мозг, ещё секунду назад просчитывавший баллистику, теперь отказывался анализировать. Он видел не тактику, не манёвр. Он видел *мясорубку*.

Две людские волны сшиблись на изуродованном поле. Вспышки выстрелов в упор. Вздымающиеся и падающие штыки. Крики – не «ура», а дикие, животные, полные ужаса и боли. Всё это тонуло в непрекращающемся рёве артиллерии с обеих сторон. Снаряды рвались уже и там, где смешались свои и чужие, поднимая в воздух не комья земли, а обрывки тел.

– Господи… – кто-то сзади охнул, но Кирилл не обернулся. Он не мог оторваться.

Это было его творение. Его траншеи дали нашим укрытие для броска. Его расчёты пулемётных гнёзд теперь косили немецкие цепи. Но сейчас он видел не эффективность обороны. Он видел, как живая плоть перемалывается в кровавый фарш на созданном им поле битвы.

Телефонист, бледный как полотно, прокричал ему в ухо, перекрывая грохот:

– Поручик! С батареи второго форта докладывают! Немцы ввели резервы! Запрашивают огонь на себя! На участок… на участок, где наши пошли в контратаку!

Кирилл почувствовал, как у него холодеют пальцы. Огонь на своих. На тех, кто сейчас дрался в этой каше. Цена расчёта – десятки, может сотни жизней. Его расчёта.

Он на секунду закрыл глаза, и перед ним встало не поле боя, а лицо Ли Цзи – усталое, спокойное, с бездонными тёмными глазами. Лазарет, куда сейчас, с этого поля, уже несли и понесут потоком искалеченные тела. И он понял: его долг – не думать о цене. Его долг – считать.

Он рванулся к карте, его карандаш резко черкнул по ней.

– Передайте! – его голос сорвался на крип, но рука была твёрдой. – Огонь по квадрату семь-пятнадцать! Немедленно! Чтобы остановить их резервы!

Приказ был отдан. Формула заработала. Цифры начали превращаться в смерть. Он снова подошёл к амбразуре. Теперь на поле, кроме схлестнувшихся солдат, начали рваться свои снаряды. Ад усилился. Но наступательный порыв немцев захлебнулся, разбившись о яростную контратаку и шквальный огонь артиллерии.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Немцы откатились назад. Поле перед крепостью осталось за нами. Оно было усеяно тёмными, неподвижными пятнами.

Кирилл отшатнулся от амбразуры, прислонился к холодной бетонной стене и закрыл лицо руками. Он выиграл свой первый бой. Он доказал эффективность своей системы. От его приказа зависела победа.

Но в ушах у него стоял не рёв орудий, а тот тихий, хриплый шёпот телефониста, просившего огня на себя. И он знал, что образ этого дня, эта «мясорубка», будет преследовать его всегда. Гораздо ярче, чем любая теоретическая победа на чертежах.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Она давила на уши, пульсировала в висках, звенела фантомным гулом выстрелов. Кирилл медленно спустился с командного пункта и вышел на воздух. Запах ударил в ноздри – едкая смесь гари, пыли, тола и чего-то сладковато-приторного, чего он раньше не знал – запаха горячей крови и разорванной плоти.

Он шёл вдоль вала, и его взгляд, привыкший выискивать инженерные недочёты, теперь скользил по искажённой лицам усталости солдат. Они сидели на брустверах, курили трясущимися руками, молча смотрели в пустоту. Никто не радовался. Они просто были живы.

«Поручик.»

Кирилл обернулся. К нему подходил Витковский. Лицо капитана было покрыто чёрными разводами, в глазах стояла та же пустота, что и у солдат.

– Потери предварительные… – Витковский сделал паузу, переводя дух. – Примерно треть взвода, что ходил в контратаку. И… потери от нашего артогня. Ещё считают.

Слова «наш артогонь» прозвучали для Кирилла как приговор. Он кивнул, не в силах ничего сказать.

– План… сработал, – добавил Витковский безразличным тоном, словно говорил о пробной партии цемента. – Фланкирующий огонь с правого форта их резервные цепи изрядно потрепал. Без этого… было бы хуже.

Они оба понимали – «хуже» означало бы прорыв. Резню в окопах. Панику. Возможно, падение форта. Его приказ, его чудовищный расчёт был верным. Математически безупречным.

Он подошёл к тому самому пулемётному гнезду, уцелевшему после обстрела. Стальной колпак был иссечён новыми, свежими вмятинами. Рядом, на земле, лежала пустая гильза от патрона к «Максиму» и окровавленный обрывок шинели. Он наклонился и поднял гильзу. Металл был ещё тёплым.

Этот маленький, ничтожный предмет в его руме вдруг стал символом всей той гигантской машины смерти, в которую превратилась его «рациональная» оборона. Он проектировал углы обстрела, а в результате отдавал приказы, которые превращали людей в вот эти окровавленные тряпки.

Он зажмурился, и перед ним снова встало поле после боя. Но теперь он видел не тактическую схему, а лица. Молодого солдата, которого он отправил в контратаку. Телефониста, просившего огонь на себя. Безымянных людей, разорванных снарядами, которые упали по его координатам.

Его гениальный ум, всегда такой послушный, вдруг восстал. Он не хотел больше считать. Он хотел забыть.

Повернувшись, он почти бегом пошёл прочь, вглубь крепости, не в силах больше смотреть на поле, усеянное плодами его расчётов. Он был архитектором этой победы. И палачом. И это знание жгло его изнутри страшнее любого вражеского огня. Война сбросила с себя последние одежды теории и предстала перед ним во всей своей грязной, кровавой, невыносимой наготе.

Под самый вечер всё стихло. Словно гигантский зверь, насытившись, отполз в свою берлогу. Грохот артиллерии сменился звенящей, давящей тишиной, в которой лишь изредка слышался отдалённый ружейный выстрел или приглушённый стон.

Кирилл стоял на валу, опершись о шершавый парапет. Его тело ныло от усталости, в ушах стоял непрекращающийся звон. Он смотрел на поле, которое днём было ареной бойни. Теперь его заливал холодный, медно-красный свет заходящего солнца. Оно казалось неестественно пустынным и огромным. Лишь кое-где виднелись тёмные, неподвижные силуэты, сливающиеся с тенями. Санитары с фонарями-летучками, как одинокие светляки, медленно двигались между ними, выискивая живых.

Воздух, хоть и пропитанный гарью, стал чище. Смрад пороха и крови понемногу развеивался вечерним ветерком, принося с реки запах влажной земли и скошенной травы. Но этот знакомый, мирный запах теперь казался горькой насмешкой.

Он провёл рукой по лицу. Кожа была покрыта слоем пыли и пота, липкой и неприятной на ощупь. Он чувствовал себя старым. Невероятно старым и пустым. Тот огонь, что горел в нём утром, – яростный, аналитический, – потух, оставив после себя лишь пепел усталости и тяжёлое, неподъёмное знание.

Он повернулся и медленно побрёл вниз, к своему блиндажу. По дороге он видел солдат. Они уже не сидели в оцепенении. Теперь они молча, с каменными лицами, чистили оружие, ели консервы, курили. В их взглядах читалась не пустота, а глубокая, животная усталость и принятие. Принятие этого нового мира, где вечерняя тишина – всего лишь передышка.

Он вошёл в свою каземат-мастерскую. В опустевшем помещении пахло остывшим железом и табаком. На столе по-прежнему лежала карта, испещрённая пометками. Он подошёл и посмотрел на неё. Все его линии, стрелы, расчёты казались сейчас детской игрой, не имеющей отношения к тому, что происходило за стенами.

Его взгляд упал на угол карты, где он утром написал: «Начало». Он взял карандаш. Рука дрогнула. Он хотел написать «Конец», но это была бы ложь. Вместо этого он просто поставил жирную, тёмную точку. Точку в конце одного дня. Зная, что завтра утром всё начнётся снова.

Он погасил лампу и сел в кресло, уставившись в темноту. Снаружи доносился лишь редкий лай собак и скрип колёс повозок, увозивших раненых. Война на сегодня закончилась. Но в тишине он слышал её ровное, мерзкое дыхание. Она не ушла. Она просто притаилась, чтобы с новыми силами наброситься на них с рассветом. И он, и его крепость, должны были быть к этому готовы.

Он не думал, не анализировал. Им двигала простая, животная потребность – быть рядом с тем единственным местом, где всё ещё боролись за жизнь, а не отнимали её. Он шёл к лазарету, и его ноги, казалось, сами знали дорогу, обходя свежие воронки и лужи, отливающие в сумерках тёмной медью.

Запах ударил в ноздри ещё на подходе – не пороха, а концентрированной боли: карболка, йод, гной и человеческое потрошение. Звуки были иными – не оглушительными, а пронзительными: приглушённые стоны, хриплое дыхание, шарканье санитаров, плач.

Он вошёл внутрь. Картина, увиденная утром, показалась бы теперь идиллией. Проходы между койками были завалены телами. Раненые лежали вповалку на полу, на носилках, прислонённые к стенам. Воздух гудел от их коллективного страдания.

И посреди этого ада, как и прежде, была она. Но теперь в её движениях, всегда таких точных, появилась заметная усталость. Она перевязывала голову солдату, и её руки, залитые кровью до локтей, слегка дрожали от изнеможения. Безупречная белая косынка съехала И посреди этого ада, как и прежде, была она. Но теперь в её движениях, всегда таких точных, появилась заметная усталость. Она перевязывала голову солдату, и её руки, залитые кровью до локтей, слегка дрожали от изнеможения. Безупречная белая косынка съехала набок, открыв влажные от пота тёмные волосы. Тень под её глазами была похожа на синяк.

Кирилл не стал подходить, не стал говорить. Он увидел, как двое санитаров пытаются поднять тяжелого, бесчувственного бойца, чтобы перенести его. Он молча подошёл и вставил своё плечо. Санитары, удивлённо кивнув, приняли помощь.

С этого началось. Он стал частью механизма. Он таскал вёдра с водой – чистую туда, окровавленную – обратно. Он переворачивал тяжелых раненых, чтобы под них могли подстелить чистое тряпьё. Он подавал бинты, держал инструменты, выносил окровавленные обрезки одежды и бинтов в корыте для сжигания.

Он был просто парой сильных рук. И в этой простоте была странная, горькая отрада. Здесь не нужно было думать. Не нужно было рассчитывать траектории и принимать чудовищные решения. Нужно было только делать. Помогать.

Один раз, когда он, согнувшись, помогал санитару перевязывать раздробленную ногу, он почувствовал на себе взгляд. Он поднял голову. Ли Цзи смотрела на него через всё помещение. Её взгляд был пустым от усталости, но в нём не было прежней отстранённости. Было что-то иное – молчаливое, уставшее признание. Она увидела его не как офицера, не как инженера, а как ещё одного работника в этом аду, такого же измождённого и испачканного, как все.

Она не кивнула, не улыбнулась. Она просто на секунду задержала на нём взгляд, а потом снова отвернулась к своему столу, где ждал новый пациент.

Но этого было достаточно.

Кирилл снова взялся за свою работу. Он был здесь. Он был нужен. Пусть не ей лично, а этому месту, где она была душой. И пока его руки были заняты делом милосердия, в его душе понемногу стихал оглушительный грохот прошедшего дня. Он не мог отменить смерть, которую послал по своим же координатам. Но здесь, в этом царстве страдания, он мог хоть что-то искупить. Просто помогая. Просто будучи рядом. В молчаливой, окровавленной солидарности с той, чьё спокойствие в аду стало для него единственным ориентиром.

Он замер у входа, пропуская санитаров с окровавленными носилками, и в этот момент увидел её. По-настоящему увидел, не мельком.

Ли Цзи стояла у операционного стола, освещённая резким светом керосиновой лампы. Её белоснежный халат больше не был белым. Его покрывали причудливые, жутковатые узоры – алые пятна свежей крови и бурые разводы запёкшейся. Лицо, всегда такое собранное, осунулось, скулы проступили резче, кожа натянулась. Глубокие тёмные круги, как синяки, легли под глазами – отпечаток многих часов бессонницы и немыслимого напряжения. Несколько тёмных прядей волос, влажных от пота, выбились из-под безупречной косынки и прилипли к вискам и шее.

Но её руки. Её руки, державшие скальпель, были твёрдыми, как скала. Ни единой дрожи, ни малейшего колебания. Пальцы, тонкие и сильные, сжимали инструмент с той же уверенной точностью, что и в спокойные дни. Они двигались быстро, решительно, зашивая, перевязывая, останавливая кровь.

И её взгляд. Он был прикован к ране, к тому месту, где жизнь утекала сквозь разорванные ткани. В её тёмных, бездонных глазах не было ничего, кроме ясной, абсолютной сосредоточенности. Ни усталости, ни отвращения, ни страха. Только холодная, очищенная огнём воля. Воля спасти. Удержать. Не отпустить.

В этом страшном контрасте – между её истощённым телом и несгибаемой силой воли – была такая мощь, что у Кирилла перехватило дыхание. Она была похожа на древнее дерево, измождённое бурей, но чьи корни впились в землю так глубоко, что никакому урагану не сломить его.

Он видел не просто женщину. Он видел воплощение стойкости. Живое доказательство того, что даже в самом сердце ада можно сохранить ясность ума и твёрдость руки. И в этот миг все его собственные терзания, чувство вины и усталость отступили перед этим зрелищем. Если она может стоять, может бороться, то и он обязан. Не ради абстрактных идей, а ради того, чтобы такие, как она, имели право и возможность продолжать своё дело.

Он не стал подходить. Не стал мешать. Он просто постоял ещё мгновение, впитывая этот образ, как заряд новой силы, и тихо отступил, чтобы снова взяться за свою работу – таскать воду, переворачивать раненых, быть ещё одной парой рук в этом бесконечном сражении за жизнь, которое вела она.

Да. Именно так.

Вид её, стоящей в этом аду – не прекрасной и недосягаемой, а измождённой, испачканной, но несгибаемой – стал для него катарсисом. Последние остатки романтического флёра, окутывавшего её образ, сгорели в горниле этого ужаса, обнажив суть.

Он больше не видел загадочную незнакомку, чьё сердце он надеялся растопить. Он видел **соратника**. Такого же, как он. Человека, чьи нервы натянуты до предела, чья спина ноет от усталости, чья душа кричит от ужаса, – но чья воля закалена в стали. Они были по разные стороны войны: он – разрушал наступающего врага, она – спасала тех, кого не смог уберечь он. Но в этом страшном симбиозе они были едины.

Его чувство к ней, внезапно и бесповоротно, переродилось. Исчезла юношеская влюблённость с её наивным желанием обладать и защищать. На её месте родилось нечто иное – **глубокое, безграничное уважение**.

Он уважал её силу. Не физическую, а ту, что сквозила в каждом точном движении руки, в каждом ясном взгляде, обращённом к ране. Он уважал её профессионализм, превращавший хаос в порядок. Он уважал её молчаливое мужество, которое было красноречивее любых патриотических речей.

И вместе с этим уважением родилась новая, зрелая **потребность** – не ухаживать, не добиваться взаимности, а **быть рядом**. Делить не радость, а **бремя**. Чувствовать плечо такого же уставшего, такого же познавшего цену жизни и смерти человека. В её присутствии он больше не чувствовал себя одиноким в своём кошмаре. Они были двумя островами в одном бушующем океане, и самого факта её существования было достаточно, чтобы держаться.

Он снова взял ведро и понёс его к котлу. Его движение было твёрдым. Он смотрел на неё не с тоской, а с тихой, суровой солидарностью. Война отняла у него иллюзии, но дала ему нечто большее – понимание. И это новое, взрослое чувство было прочнее и ценнее любой юношеской страсти. Оно было выковано в огне и вымарано в крови, и ему предстояло пройти через всё, что ждало их впереди.

Он работал молча, в такт с ней, влившись в жуткий ритм лазарета. Когда она, не отрывая взгляда от раны, коротко бросала: «Зажим», – он уже протягивал нужный инструмент. Когда её взгляд скользил к пустому ведру для отходов, он, не дожидаясь просьбы, шёл выносить его и возвращался с чистым. Они не обменивались словами, лишь редкими, короткими взглядами – не для ободрения, а для координации действий. Это был танец, отточенный до автоматизма в горниле, обшей трагедии.

В один из моментов, когда санитары унесли прооперированного, а новые ещё не поступили, она на секунду прислонилась к стеллажу с медикаментами, закрыв глаза. Её плечи подрагивали от напряжения и усталости. Кирилл видел, как она сглотнула, как её горло судорожно сжалось. Он молча подошёл, налил из глиняного кувшина в кружку воды и протянул ей.

Она открыла глаза. Их взгляды встретились. В её тёмных, невыразимо усталых глазах не было ни благодарности, ни удивления. Был просто взгляд человека, видящего перед собой другого человека, разделяющего с ним, ношу. Она взяла кружку, её пальцы на мгновение коснулись его, и он почувствовал их прохладу и лёгкую дрожь, которую она больше не могла скрыть. Она отпила одним долгим глотком, отдала ему пустую кружку и, не сказав ни слова, снова выпрямилась, готовая к следующему бою.

И в этот миг что-то окончательно встало на свои места в его душе. Больше не было «её» и «его». Было «мы». Два солдата на разных участках одного фронта, связанные не романтикой, а глиной, кровью и молчаливой решимостью делать своё дело до конца.

Когда ближе к утру поток раненых наконец схлынул, превратившись в ровный, тяжёлый гул стонов, Кирилл, весь в крови и пыли, вышел из барака. Она осталась там, доделывать свою работу. Он не попрощался. Не было в этом нужды.

Он шёл по предрассветной крепости, и первое, что он увидел, были сапёры его взвода, которые уже начинали заделывать пробоины в стенах, полученные вчера. Капитан Витковский, с заспанным, но бдительным лицом, отдавал им распоряжения.

И Кирилл понял, что его место здесь. Не в лазарете, не как пара рук. Его место – на валах, чтобы этих пробоин было меньше. Чтобы в её ад поступало как можно меньше «материала». Его долг перед ней, перед этим новым, взрослым чувством, заключался не в том, чтобы быть рядом в минуты отчаяния, а в том, чтобы сделать всё, чтобы этих минут было меньше.

Он подошёл к Витковскому.

– Капитан, что по укреплениям? Где самые серьёзные повреждения?

Его голос снова был твёрдым и собранным. Ночь закончилась. Пришло время возвращаться к своей войне. К войне, которую он теперь вёл не ради славы, не ради признания, а ради того, чтобы у ангела в окровавленном халате за спиной было меньше работы.

Он обернулся, услышав за спиной её голос. Она стояла в нескольких шагах, всё в тех же окровавленных одеждах, с тенью под глазами, но взгляд её был ясным и спокойным. В руках она держала жестяную кружку с паром.

– Спасибо, – произнесла она тихо, но отчётливо. Слово, которое Кирилл не слышал от неё прежде. – Я это в тебе ценю. – Она сделала маленькую паузу, и в её глазах читалась не вежливость, а суровая, выстраданная правда. Она видела его работу. Видела его упорство. И теперь признавала это. – Но, – её голос стал чуть твёрже, – может, отдохнёте немного? А потом продолжите делать свои обязанности.

Она протянула ему кружку. Это был не просто напиток. Это было разрешение. Разрешение быть слабым. Быть уставшим. Признание того, что и он – живой человек, а не бездушная часть оборонного механизма.

Кирилл взял кружку. Пальцы их снова соприкоснулись, и на этот раз он почувствовал не прохладу, а тепло. Тёплый пар от настоящего, крепкого, сладкого чая ударил ему в лицо. Он отпил. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась по телу, согревая изнутри ледяную пустоту.

Он не нашёл слов. Просто кивнул, глядя на неё поверх края кружки. В её глазах он прочёл то же, что чувствовал сам: они оба перешли некую грань. Они были больше, чем сослуживцы. Они стали опорой друг для друга в этом аду.

– Да, – наконец выдохнул он. – Отдохну. Час. Не больше.

Она коротко кивнула, развернулась и ушла обратно в лазарет, к своему бесконечному долгу. А он стоял, держа в руках кружку, с новым, странным чувством в груди. Это не была эйфория. Это была тихая, непоколебимая уверенность. Он был нужен. Не как гениальный инженер, не как офицер. А просто как человек. И это придавало ему сил больше, чем любой приказ или награда.

Он допил чай, поставил кружку на ближайший ящик и твёрдым шагом направился к своему блиндажу. Он действительно отдохнёт. Час. Потому что завтра снова нужно будет делать своё дело. Ради неё. Ради всех.

Резкий, сухой звук ружейного выстрела, за которым тут же посыпалась частая, как град, трескотня, ворвался в сознание Кирилла ещё до того, как он полностью открыл глаза. Он не проснулся – он *взорвался* из объятий тяжёлого, безосновного сна, всё ещё сидя в кресле, в своей казематной конуре.

Сердце заколотилось в такт этой адской музыке. Он узнал эти звуки. Не глухой грохот артиллерии, а отрывистые, близкие хлопки винтовок и треск пулемётов. **Первые настоящие выстрелы. ** Не в поле, а по самой крепости.

Он рванулся к амбразуре. Предрассветный туман ещё стелился по земле, но в его серой пелене уже полыхали оранжевые вспышки выстрелов. С передовых постов, у самых проволочных заграждений, шёл бой. Немецкая разведка, пользуясь утренней мглой, попыталась скрытно подобраться к укреплениям, но была обнаружена. Часовые дали сигнал, и теперь всё смешалось в клубящемся хаосе.

Кирилл, не отрывая взгляда, анализировал ситуацию с холодной скоростью:

*Наши ведут огонь с вала. Значит, прорваться не успели. Но они близко. Очень близко. *

Он схватил фуражку и револьвер, выскочил из блиндажа и короткими перебежками, пригнувшись, двинулся к тому участку, откуда доносился самый яростный грохот. Воздух свистел от пуль. Он видел, как солдаты, засевшие за бруствером, вели частый, почти панический огонь в туман.

– Не стрелять впустую! – его голос, хриплый от недавнего сна, прозвучал властно и резко. – Цельтесь! Видите вспышки? Бейте по вспышкам! Пулемётчики, боевыми короткими очередями! Экономьте патроны!

Его появление и чёткие команды вроде бы немного стабилизировали ситуацию. Огонь стал организованнее. Но немцы, засевшие в воронках и складках местности, отстреливались яростно.

Вдруг из тумана, метрах в пятидесяти, выросла серая фигура, а за ней ещё несколько. Они рванулись к проволоке с сапёрными ножницами.

– Гранаты! – скомандовал Кирилл. – По группе у проволоки!

Несколько ручных гранат полетели в сторону немцев. Прогремели взрывы, смешавшиеся с криками. Атака захлебнулась.

С рассветом, когда туман начал рассеиваться, стрельба стихла. Немцы, не сумев прорвать оборону, отползли назад, оставив перед проволокой несколько тёмных, неподвижных силуэтов.

Кирилл, опершись о бруствер, тяжело дышал. Это была не большая битка. Это была стычка. Но она была **настоящей**. Он видел лицо врага. Слышал его крики. Отдавал приказы, которые приводили к смерти.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри была лишь ледяная пустота и одно ясное понимание: передышка закончилась. Война пришла к ним в гости. И теперь она будет приходить снова и снова. Он повернулся и пошёл вдоль вала, отдавая распоряжения усилить ночные дозоры и расставить дополнительные фугасы. Его крепость выдержала первое, малое испытание. Но он знал – самые страшные проверки были ещё впереди.

Это был уже не разведка боем. Это был **натиск**. После короткого, обманчивого затишья, немцы обрушились на передовые укрепления Осовца с новой, методичной яростью. Казалось, сама земля содрогается от гула артиллерийской канонады, слившейся в один сплошной рёв.

Кирилл, стоя на КП Центрального форта, чувствовал, как бетонная громада вздрагивает под ногами, словно живой исполин. Через стереотрубу он видел, как на позиции его роты катится стальной вал. Не толпой, как вчера, а цепями, используя складки местности, прижимаясь к земле после каждого разрыва.

– Передать на батареи! – его голос был хриплым, но чётким, вырезая команды в оглушительном грохоте. – Огонь по второй линии! Не дать им подойти с резервами! Координаты: восемь-двадцать, восемь-двадцать один!

Он видел, как пулемётные гнёзда, вкопанные по его чертежам, оживали, выплёвывая свинцовые очереди. Немецкие цепи залегали, но их огонь усиливался. Пули со свистом били по бетону амбразур, словно град по железной крыше.