Актер

– Ты Гамлет, – сказала Нина и неуверенно развела руки, словно не могла решить, стоит ли обниматься на глазах у всех.

В ее словах не было смысла, как будто их принесло ветром из какого-то другого измерения. Ее глаза были широко распахнуты и полны радости, за которой скрывалось что-то похожее на страх, словно меня призвали на войну в далекой стране. Я не знал, что ей ответить, да и что еще я мог сказать?

– Я Гамлет.

Акт II

Сцена 1

На следующее утро после комментария «мерабеллы» мы вылетели в Лондон. Несмотря на привилегию путешествовать как младенец – мне не приходилось беспокоиться о логистике, и рядом всегда был человек, который следил, не проголодался ли я, – в аэропорту Лос-Анджелеса меня ждало настоящее испытание. Я привык, что на меня глазеют в общественных местах, но теперь в каждом случайно брошенном взгляде чудилась угроза, и всякий раз, когда кто-то кивал на меня, привлекая внимание своих спутников, мне казалось, что об исчезновении студентки знает весь мир.

В салоне бизнес-класса я почувствовал себя защищеннее, но все равно не смог заснуть. В середине полета Эмбер проснулась и пересела ко мне.

– Посмотрим что-нибудь? – предложила она.

Я кивнул, и мы начали листать каталог на экране перед креслами. Остановились на фильме «В порту»: Эмбер призналась, что, к своему стыду, никогда не смотрела его до конца, так что мы синхронизировали экраны и запустили воспроизведение. Я в основном смотрел на Эмбер, подмечая, какое воздействие на нее оказывает игра Брандо, полная глубины, какую редко увидишь в реальной жизни. На монологе, который я готовил для Джонатана на первом курсе, она на секунду оторвалась от экрана, чтобы посмотреть на меня.

– Он получил за эту роль «Оскар», – сказала она, промакивая глаза крошечным бумажным платочком, когда на экране появились титры.

– Да.

– Он твой кумир?

Я кивнул.

– И поэтому ты тоже мечтаешь об «Оскаре»?

– Нет.

– А почему тогда? Ради признания?

– Говорят, нет ничего хуже, чем быть невидимым, но это не так. Возможно, если я наконец выиграю…

– Ты будешь существовать.

– Знаю, глупо.

Эмбер помолчала.

– Он отказался от второй статуэтки, – сказал я. – За «Крестного отца».

– Ага, знаю. Из-за того, как Голливуд изображает коренные народы Америки.

– В голове не укладывается.

– Может, для него это было нетрудно. Может, первый «Оскар» не принес того, на что он рассчитывал.

Я вгляделся в ее лицо, пытаясь разгадать эту юную девушку, которая рассуждала так, словно была на миллион лет мудрее меня.

– Ты уверена, что хочешь быть агентом?

– В детстве я мечтала работать на радио, но летать в бизнес-классе и ходить на церемонии вручения «Оскаров» тоже неплохо. В конце концов, как еще мне влюбить в себя Майкла Би Джордана?

– Логично.

– Постарайся поспать, Адам, – сказала она и, надев наушники, вернулась на свое место.

Остаток полета я накачивал себя диетической колой и изучал документы о русских шпионах для следующего проекта, «Ночной поезд в Ростов», зная, что, стоит закрыть глаза, и я снова могу оказаться в Зале № 1.

К тому времени как мы добрались до отеля в Ковент-Гардене, меня мутило от усталости; стоило выглянуть из панорамного окна номера на купол собора Святого Павла, и ковер начал уплывать из-под ног. Шесть лет назад Несс перевезла нас в Штаты, и с тех пор я бывал в Лондоне наездами, оставаясь от силы на пару дней, да и те проводил в отеле с журналистами. А до того заскакивал в Лондон в перерывах между съемками, чтобы поработать с Джонатаном над очередной ролью. Добавить к этому, что важнейшие годы моей жизни прошли в Консерватории, и становилось понятно, почему у меня в голове Лондон был неразрывно связан с ним.

Я попытался сосредоточиться на городских огнях, отраженных лабиринтами зеркального стекла, но сердце тревожно трепетало при мысли о завтрашней встрече – нам предстояла совместная фотосъемка. Мне придется спросить у него про эту девушку, другого пути нет, а потом, на следующий день, – вернуться в Церковь.

Я написал Несс, и через несколько минут она поднялась ко мне в номер с огромным бургером в потемневшей от жира бумаге.

– Что-то хотел?

– Просто узнать, какие у тебя планы.

Она скривилась так, словно я признался, что вступил в нацистскую партию.

– Ты какой-то… замордованный.

– В смысле?

– Выглядишь дерьмово, так понятнее?

Она разделила бургер надвое и оставила мою половинку на столе орехового дерева, прекрасно зная, что я к нему не притронусь.

– Я все думаю про этот мастер-класс…

– Ты сам предложил.

– Нам обязательно проводить его в Консерватории?

– А где еще?

– Может, в центре BAFTA?

– Предлагаешь арендовать под мастер-класс штаб-квартиру BAFTA в день вручения премии? Закатай губу. Ты не хочешь возвращаться в Церковь?

– А ты?

– Я бы предпочла Бора-Бора, но это могут счесть неуместным. Твоя идея с ПТСР-турне, если помнишь, мне изначально не нравилась, но мы уже выпустили пресс-релиз. Видео с мастер-класса разлетятся по всему тиктоку. Делайла, наверное, уже подготовила эмодзи с лесорубом, специально под «Человека из леса».

Отвернувшись, я снова начал разглядывать сверкающие подъемные краны.

Несс подошла к окну, закрыла жалюзи.

– Это займет не больше часа, – сказала она. – Попрошу Эмбер поучить тебя разговаривать с молодежью. Завтра фотосессия. Тебе надо поспать.

Она направилась к двери.

– Останься на ночь.

Она застыла, расправила плечи.

– Можем вместе посмотреть телевикторину.

– Телевикторину?

– Или что там смотрят нормальные люди. Возьми себе мартини. Будем сидеть на кровати. Угадывать ответы. Тебе даже разговаривать со мной не придется.

Она схватила с комода бутылку минералки, скрутила крышку и, стукнув стеклом по зубам, присосалась к горлышку. Я никогда ее о таком не просил. Всякий раз, оставаясь один в номере, я представлял, какой могла быть моя жизнь с Ниной. Если бы она сопровождала меня в самолетах и машинах, в живописных местах съемок и трейлерах, которые, несмотря на все удобства, оставались символом кочевой жизни. Я представлял, как вечерами мы в четыре руки потрошим приветственные корзины фруктов на хрустящих отельных простынях. Воображал наши разговоры, бессмысленные, но так много значащие. Аромат цитрусов на наволочке по утрам. Другой путь, лучше нынешнего.

– Нам лучше поспать, – сказала Несс.

Я подался вперед, протянул ей руку. Несс посмотрела на нее так, словно это мина.

– Я не засну, – сказал я.

Она вздохнула, покусала губы. В какой-то момент, незадолго до трагедии на последнем курсе, между нами возникла перспектива близости или, по крайней мере, утешения, но искра потухла, не успев разгореться.

– Я не могу, Адам.

– Почему?

– Спокойной ночи.

Она поставила пустую бутылку на комод и вышла из номера, оставив меня одного.

Наутро перед отелем нас ожидал черный фургон. Я был одет для съемки: коричневые сапоги, темные джинсы, клетчатая рубашка и куртка на меховой подкладке: для рекламной кампании стилиста попросили придерживаться концепции «сдержанная американа». На мой закономерный вопрос Несс ответила, что такое сейчас в моде.

– Тимберлейк, Гага, Тейлор Свифт. Возвращение к корням, вайб фронтира, – пояснила она. – Немного попахивает ультраправыми, но людям нравится.

В номере я сгрыз несколько ломтиков манго, прежде чем спуститься к ней в лобби. Всю дорогу Ванесса не отрывалась от телефона, моя вчерашняя просьба больше не обсуждалась. Я смотрел в окно на величественный монохром центрального Лондона и ничего не чувствовал. Только когда мы, продолжая двигаться на север, выехали из Юстона и взяли курс на Сомерс-Таун, где на нас обрушилось открытое пространство над сетью железнодорожных артерий, вернулись воспоминания о поездках в центр и обратно на 168-м автобусе. Я открыл окно и вдохнул запах гудрона. Все изменилось, обшарпанная пивнушка превратилась в облицованный под антрацит гастропаб, на месте кебабного ларька стояла сетевая сэндвичная. Прохожие, уткнувшиеся в телефоны или растерянно озирающиеся, показались мне какими-то невозможно юными, но ощущение надежды, которое впервые появилось, когда я переехал ближе к столице, вернулось и накрыло меня, как оползень. Я чувствовал себя Диком Уиттингтоном[6], мой провинциальный мирок взорвался и превратился в необъятную новую галактику с улицами, вымощенными возможностями.

Мы добрались до Морнингтон-Кресент, и медный купол «Камден-Пэлас» напомнил о походах на «Мунданс»[7] на втором курсе и как мы с Ниной стояли под стробоскопом, который прозвали «Терри»; воспоминание оказалось таким ярким, что я попросил водителя остановиться, чтобы купить сигарет. Ванесса, не отрываясь от телефона, велела меня не слушать. Я не курил уже десять лет.

Эмбер, закутанная в парку на меху, встретила нас у входа в Хампстед-Хит[8] с зонтиком для гольфа и повела меня к месту съемок; Ванесса ушла вперед – убедиться, что все готово к моему прибытию.

– Я попросила визажистку захватить мастерок для твоих мешков под глазами, – сказала Эмбер, когда мы проходили мимо утиного семейства, укрывшегося от дождя.

– Неужели все настолько плохо?

– Ты как будто только что из роддома.

– Какое жуткое сравнение.

Она рассмеялась. Впереди из-за кустарников пробивались огни, ассистенты подвязывали ветви деревьев, создавая, как мне объяснили, «пасторальную шекспировскую мизансцену». Я предположил, что Джонатан будет Лиром, моя коллега Эмми – Розалиндой, но какой образ достался мне? У Гамлета не было сцен на лоне природы.

– Это из «Мера за меру», да? – спросила Эмбер, когда мы подходили к лугу.

– Что?

– «Мерабелла». Это ведь отсылка к Изабелле из «Мера за меру»?

– Напомни.

– Анджело пытается шантажировать Изабеллу, чтобы она ему отдалась. А она угрожает выдать его, хотя он очень влиятельный тип, наместник герцога.

– Наместник?

– Временный правитель; это к делу не относится.

– А, ну да. И в конце она все-таки его разоблачает, да?

– Именно.

– И что ты хочешь сказать? Что этот человек пытается нас разоблачить?

– Было бы что разоблачать. – Эмбер дружески пихнула меня плечом. – Не беспокойся, Адам. Это интернет.

Мы вышли на луг, и я сразу приметил Джонатана: он сидел на раскладном стуле под платаном с пластиковым стаканчиком в одной руке и сигаретой в другой. Мы обменивались электронными письмами, обсуждая работу над фильмом про холодную войну, но не виделись со съемок в Уосатче. На нем было пальто и фетровая шляпа, колени прикрывал плед. Он выглядел совсем старым, и впервые меня посетила мысль, что Джонатан когда-нибудь умрет.

– Звезда на площадке, – объявила Несс, заставив меня поморщиться, и ассистенты засуетились с полиэтиленовой пленкой, а низенький небритый фотограф посмотрел на часы так, словно наше появление запустило обратный отсчет до конца света. Джонатан вскинул голову. Я улыбнулся и поднял руку в знак приветствия. Он посмотрел на меня – его лицо не выражало ни радости, ни досады от моего появления. Я разочарованно отвернулся и поискал в толпе Эмми в надежде на более теплое приветствие.

– Эмми скоро будет, – заверила Эмбер.

Не до конца убежденный, я попытался найти агента Эмми, Бенни, – долговязого типа с тонкими усиками, которого обожала вся индустрия, но ни его, ни остальной команды Эмми на площадке не было. Эмбер указала на свободный стул рядом с Джонатаном. В последний раз оглядевшись, я сел. Некоторое время мы молчали. Мне так и не удалось окончательно выпутаться из смирительной рубашки формальности – как-никак, он был моим преподавателем, – и чем сильнее мы сближались, тем туже затягивались ремни.

Фотограф помахал экспонометром, по-немецки ругаясь под нос. Несс стояла в деревьях под дождем и хмурилась в телефон.

– Ну, как оно, Джонатан? – спросил я.

– Мокро. – Он достал еще одну сигарету. – Все еще не куришь?

– Говорят, вредно для здоровья.

Джонатан скривился, и я пожалел о своей шутке. Он никогда не был честолюбив, но я обратил внимание на новое пальто дорогого английского бренда и серебряные часы, которых он раньше не носил. Много лет он отказывался от режиссерской работы и частного наставничества, посвящая себя Консерватории, но, когда стало известно о его вкладе в «Человека из леса», плотину прорвало. Он согласился стать коучем для пары актеров постарше, играющих злодеев в крупных телесериалах, и нескольких старлеток с предприимчивыми менеджерами, и, насколько я слышал, результаты их совместной работы оказались ошеломляющими. А потом режиссер Денни Барретт-Хьюз и вовсе совершил невозможное, убедив Джонатана сыграть главу картеля, который ворочает делами из тюрьмы, в сериале от «Нетфликс». Этот неожиданный ход привлек много внимания и к Джонатану, и к сериалу.

– Говорят, ты планируешь осыпать своей звездной пылью Консерваторию?

Я удивился, каким тоном он произнес название школы: словно имя непутевого родственника.

– Завтра.

Джонатан промолчал. Фотограф рявкнул на ассистентов, и те бросились крепить цветные фильтры на осветительное оборудование.

– Это была идея моей пиарщицы, – зачем-то добавил я.

Он закрыл глаза и опустил голову, как отключенный робот. Я подергал сетчатый держатель для стаканов на подлокотнике. История с пропавшей студенткой висела в воздухе, но я не знал, как к ней подступиться. Вокруг нас человек двадцать или тридцать, шурша мокрыми листьями, таскали туда-сюда технику в попытке согреться, а мы с ним сидели закутанные в пледы в напряженной неподвижности.

Тишину нарушило приглушенное «Капец!» Несс. Она подскочила к нам и, энергично жестикулируя, попыталась увести меня от Джонатана.

– Эмми не приедет, – произнес Джонатан, не открывая глаз.

Она посмотрела на него, снова на меня.

– Да.

– Тогда, может, начнем? – Джонатан поднялся и неожиданно бодро для своего возраста зашагал в облако, напущенное генератором тумана.

– Какого хрена? – спросил я.

– Бенни сказал, ей нужно быть в другом месте.

– Это же съемка для «Таймс». Ей это нужно гораздо больше, чем нам.

Эмми номинировали на «Лучшую роль второго плана» BAFTA, на «Золотой глобус», несколько раз – на премию Гильдии киноактеров США, но на «Оскар» – ни разу.

– В некотором смысле да, но…

– Мы ведь специально подчеркнули, что она должна быть здесь. Ты сама сказала, что BAFTA… Как ты там выразилась?

– Поднимет волну.

Фильм отлично приняли на фестивалях. На премьере в Берлине его встретили овациями, и, хотя я всегда говорю, что снимаюсь не ради аплодисментов, это было потрясающе. В Каннах я получил «Лучшую мужскую роль», но после этого поток восторгов в прессе начал ослабевать. Мы получили еще пару премий на других церемониях, мой «Золотой глобус» помог пиар-кампании нарастить обороты, но закрепиться в роли фаворитов в какой-либо категории нам не удалось.

– Может, мы не самые близкие друзья, но до сих пор неплохо ладили. В пресс-турах все шло как по маслу. С чего вдруг она заартачилась?

– В индустрии горячий сезон, Адам.

– Все из-за той пропавшей студентки, да? Когда Эмми окончила Консерваторию? Два года назад?

– Три.

– Она могла знать эту девушку.

Несс медленно выдохнула себе под ноги струйку воздуха.

– Насколько нам известно, в полицию о пропаже никто не заявлял. А Эмми Рид в индустрии нарасхват, Адам. Не удивлюсь, если она и правда занята в другом месте.

– У меня ровно час, – рявкнул из гущи искусственного тумана Джонатан.

Несс кивнула на площадку. Я пошел туда, на ходу нагибаясь, чтобы визажистка припудрила мне лицо.

Съемка прошла мучительно. По задумке нас должно было быть трое – три поколения представителей британского метода, хранители театрального наследия. Фотограф долго обсуждал по телефону ситуацию с редактором, отвечающим за концепцию съемки, и все это время я чувствовал на себе взгляды проходящих мимо собачников, которые останавливались под деревьями поглазеть, пока их не прогоняли ассистенты. В какой-то момент поднялся настоящий переполох: съемочная группа поймала в кустах дамочку с огромной камерой на шее. Обычно я спокойно относился к съемкам в общественных местах, но, после того как Эмми нас кинула, не мог не переживать. Возможно, все эти люди видели комментарий и теперь гадают, почему я продолжаю общаться с Джонатаном. А может, и сама «мерабелла» прячется где-нибудь в подлеске и щелкает камерой, пополняя свою коллекцию свидетельств против нас.

Фотограф начал снимать, но не мог придумать, как нас разместить. Джонатана из-за его роста поставили в нескольких футах позади меня, но он наотрез отказался гримироваться и потому, как выразилась Несс, напоминал Носферату. Его бесстрастное лицо не выдавало эмоций, но я чувствовал, что с каждой корректировкой, с каждой сменой позы в нем копится раздражение; он то и дело отходил покурить, и скоро его начал сотрясать хриплый кашель, которого не было в прошлом году.

Во время одного из таких перекуров я решил составить Джонатану компанию. Он чиркнул зажигалкой перед сигаретой длиной в фут, но искра не появилась, и он швырнул зажигалку на землю. Видеть его таким капризным, таким похожим на простого смертного было жутко. Эмбер, стараясь не отсвечивать, подобрала зажигалку и спрятала в карман.

– Неужели так сложно найти рабочую зажигалку? – рявкнул на нее Джонатан.

– Думаю, она просто промокла, – сказала Эмбер.

– Я спрашивал твоего мнения?

Эмбер в надежде посмотрела на меня, но я не мог ее защитить. Я протянул руку; Эмбер вложила зажигалку мне в ладонь и поспешно ретировалась, сокрушенная его язвительным тоном. Я обтер зажигалку о джинсы, наклонился, чтобы помочь Джонатану закурить. Его будничная жестокость искрила в воздухе все время, что он молча курил.

Листья над головой зашелестели на ветру. Я задрал лицо и увидел высоко в ветвях обрывок черной веревки. Увидел тело, зажмурился, но видение не уходило. Где-то заскрипела ветка.

– Слышали новости? – спросил я, распахивая глаза. – Про исчезнувшую студентку?

Джонатан затянулся так, что тлеющий кончик сигареты побелел.

– Я не знал, что вы ушли из Консерватории посреди учебного года.

– С чего бы тебе знать?

– Это как-то связано с той девушкой?

Он вздохнул, повернулся ко мне. Макси, фотограф, позвал нас из-под тента, и его помощница подошла отвести нас обратно на площадку. Джонатана поставили у меня за спиной, меня развернули боком. Когда Макси вернулся за штатив, я почувствовал, как Джонатан наклонился ближе.

– Да, Адам.

– Что «да»?

– Причина моего ухода. Она связана с той девушкой.

Я повернулся к нему.

– Нет, Адам, не так! Буквально пара секунд!

Защелкал затвор камеры, и мне пришлось ждать перерыва, умирая от любопытства. Едва Макси закончил, я снова повернулся к Джонатану.

– Ее звали Райя Билсон, – сказал он.

– Что с ней случилось? – Я подался к нему; Несс, стоявшая за лампами, смерила нас сердитым взглядом.

– Она ушла из училища.

– Почему?

– Ее попросили.

– Кто?

– Сильные мира сего.

Я обдумывал его слова, дышать становилось все тяжелее.

– Произошел конфликт.

– Она с кем-то поссорилась?

– С другой студенткой. Райю сочли агрессором и исключили. Я пытался выступить в ее защиту, но меня не послушали, и тогда я ушел – в знак протеста. Райя работала над ролью и немного увлеклась, вышла из себя. Из нее решили сделать показательный пример, и очень зря. Она была талантлива.

– А вы, – прошептал я, – вы ставили с ними спектакль?

– Они учились на втором курсе. Я их почти не знал.

– Вы уволились из-за девушки, которую почти не знали?

Джонатан сощурился, в глазах появилось жесткое выражение. Я заметил у кучи мешков с песком Эмбер – та нервно грызла ногти; похоже, грубость Джонатана заставила ее усомниться в смысле своего существования.

– Университетские бюрократы с самого поглощения грозились навязать нам свой этический кодекс, – сказал он. – Установить тотальный контроль, идущий вразрез с методологией Инграма. Я надеялся, что, выступив в защиту Райи, заставлю их передумать, но этот инцидент лишь подтвердил, что мы окончательно пали под натиском пуританской инквизиции. Даже если бы мне удалось спасти Райю… – Его сонный взгляд остановился на моем лице. – Я чувствовал, что у меня не осталось выбора. Можно было устроить скандал, но ради студентов, бывших и нынешних, я решил уйти тихо.

Его пальцы сжались в кулаки, глаза заблестели. В его голосе звучало неподдельное горе.

Ассистентка фотографа принесла нам кофе.

– Мы ждем, пока передвинется облако, – сообщила она на почти чистом английском и, уловив напряжение в воздухе, поспешила уйти.

– Райя знала, что вы пытались оставить ее в училище?

Джонатан задрал голову на кроны деревьев, взвешивая мой вопрос.

– Мы не обсуждали это за пределами учительской.

– Тогда, может, это она? «Мерабелла», автор того комментария. Вы были лицом школы. Может быть, она решила отыграться?

Он хмыкнул, словно вспомнил какую-то шутку.

– Она действительно была вспыльчива. Такая вероятность есть, но… – Он отступил на шаг и оглядел меня с головы до ног, как работорговец на рынке. – «Эр» у тебя стала совсем русская. Ты вживаешься в роль кагэбэшника, который работает с ЦРУ. А этот… – Он поводил длинными пальцами в воздухе. – Этот… слух в интернете. Вижу, ты принял его очень близко к сердцу. Быть может, в тебе говорит твой персонаж?

Я помотал головой; кажется, он не воспринимал мои опасения всерьез.

– Но ведь «мерабелла»… Это отсылка на «Мера за меру».

– Я догадался.

– Что, если это еще не всё? Что, если она планирует рассказать…

– Рассказать о чем, Адам? – Его жесткий тон намекал, что отвечать на этот вопрос не следует.

Он бросил взгляд на съемочную команду, которая наблюдала за нами исподтишка, и помахал незажженной сигаретой. Я достал из кармана зажигалку, чиркнул, и Джонатан наклонился ко мне.

– Только мы с тобой знаем, что произошло, – произнес он; его лицо было всего в нескольких дюймов от моего.

– А как же… – Я одними глазами указал на Ванессу.

– Точно, твой менеджер.

Он выпрямился. Несс стояла в своей обычной позе, уткнувшись в телефон, усмешка на лице боролась с раздражением. Она посвятила жизнь моей карьере, я был ее главным клиентом, наши судьбы переплелись. Она была там в ту ночь, но она бы не стала рисковать собственным положением.

– По поводу «Человека из леса», – сказал Джонатан, и, вопреки всему, я встрепенулся в ожидании его вердикта. – Ты сыграл великолепно.

Сердце застряло в горле. Джонатан ни разу не комментировал мою игру с тех пор, как я покинул Консерваторию. Я смирился с этим; после съемок его анализ уже не имел практической пользы, но теперь…

– Благодаря тебе и нашей работе эта картина может войти в историю. Однажды ты сказал, что стремишься обрести бессмертие. Возможно, через несколько недель твоя мечта исполнится. Ты знаешь, что меня не интересуют премии и вся эта мишура, что я осуждаю погоню за лаврами, но я знаю, что тебе это нужно не ради признания других: ты хочешь убедить самого себя. В этом я тебя поддерживаю.

Подбежал Макси, начал поправлять лацкан фиолетового пиджака Джонатана.

– Думаешь, я бы согласился на этот цирк, – он зыркнул на фотографа, – если бы не считал, что это необходимо?

Он отмахнулся от Макси и зашагал на позицию, оставив за спиной облако сигаретного дыма. Я снова посмотрел на черную веревку над головой, зажмурился, а когда открыл глаза, в ветвях ничего не было. Лишь три человека знали о том, что случилось, и ни Несс, ни Джонатан не могли выдать наш секрет.

«Как ты мог?»

В ту ночь в хижине мне никто не звонил, и комментарий «мерабеллы» – просто совпадение. Джонатан прав, мое восприятие отравлено паранойей кагэбэшника Евгения. Она просочилась мне в голову. «Не теряй связи с реальностью, – всегда говорила Несс. – Не теряй связи с реальностью».

По дороге в отель я пересказал Ванессе разговор с Джонатаном. История Райи не произвела на нее видимого впечатления, и, поднимаясь в номер, я не сомневался, что все мои опасения из-за постов в интернете и пропавших студенток скоро разрешатся. Райю исключили за какой-то мелкий проступок, никто не пропадал без вести. Я рухнул на кровать и наконец-то заснул.

Но не прошло и часа, как в номер явилась Эмбер и потащила меня вниз; у входа в отель уже ждала машина, готовая отвезти нас в лондонский офис Несс.

– Она нашла девушку? – спросил я, вне себя от радости: надо же, как быстро она справилась.

Эмбер пожала плечами.

– Она мне ничего не говорила.

Двадцать минут спустя я уже ехал в лифте здания в самом сердце Пиккадилли.

По армии юных ассистентов Ванессы, не встречавших меня лично, прокатилась волна оживления, когда я следом за Эмбер прошел через просторный опенспейс. На столах громоздились кипы договоров, переплетенные сценарии, сигнальные экземпляры новых книг, предназначенные для клиентов Ванессы. Мне хотелось задержаться и поболтать с ее подчиненными, но от мысли, что эти люди каждый день бронируют мне билеты и согласовывают с площадками мое меню, следя, чтобы на столе не было вина, я стушевался. Притворяться малолетним султаном гораздо проще, если не приходится смотреть подданным в глаза.