Актер

Начало второго курса я встретил с той же мыслью об учебе. Мне позволили остаться. Если работать на совесть и делать что говорят, я перейду на третий курс, а там меня, может быть, приметит какой-нибудь агент, и я получу настоящую работу в театре. Спроси кто шестнадцатилетнего Адама, перед которым маячила перспектива провести следующие пятьдесят лет у конвейера на фабрике «Нестле», он бы вцепился в эту возможность зубами. Но на втором курсе все резко стало куда сложнее.

Консерватория славилась уникальной актерской подготовкой, которая переосмысляла американский метод, требующий максимальной эмоциональной отдачи, и одновременно, в духе русской школы, уделяла огромное внимание сценическому движению. На втором году обучения мы на своем опыте убедились, насколько это непросто. Каждый день у нас были двухчасовые занятия с украинкой Вардой – бывшей балериной, чья работа заключалась в том, чтобы превратить наши тела в эталон силы и гибкости. Варда верила в фей и радовалась пердежу и отрыжке, расценивая их как признак избавления от зажимов, характерных для нас, детей западной культуры, но гоняла нас без жалости, так что мы не раз выбегали из студии посреди занятия, чтобы проблеваться в туалете. С Агги и австралийцем Максом Веберном, который преподавал актерское мастерство, мы работали над отрывками из разных пьес, так что в голове постоянно приходилось держать реплики и мысли шести-семи разных персонажей. А Джонатан начал знакомить нас с некоторыми способами погружения в роль. С его подачи мы бегали вокруг училища перед читкой монологов и обливались ледяной водой. Били себя, щипали, делали друг другу «крапивку». По его словам, некоторые студенты трогали себя во время упражнений, доводя до нужной степени возбуждения, – впрочем, так далеко никто из нас не заходил, по крайней мере на людях. Мы наконец добрались до того этапа обучения, который был мне понятен. Для этого не требовалось читать какие-то книги, вспоминать спектакли, которые видел десять лет назад, и разбираться в мудреной теории русской школы. Доводя себя до физического изнеможения, мы покидали собственное тело, чтобы заглянуть в голову персонажа, понять о нем то, чего нельзя вывести из простых рассуждений. Не то чтобы Джонатан замечал мой энтузиазм.

Похвалы я не ждал – по-моему, Джонатан в нее не верил, – но его равнодушие выбивало из колеи, и я с завистью слушал, как он критикует моих однокурсников. Больше всего доставалось Патрику.

«Танец феи Драже в исполнении Homo erectus», – так Джонатан прокомментировал его монолог Ромео. «Тело атлета, разум… атлета», – в ответ на отрывок из «Жизни Галилея». И хуже всего: «Тебе никогда не достичь правдивости, ты слишком хочешь всем нравиться». С Патриком он обходился куда суровее, чем с остальными, но все понимали, в чем причина такой жестокости: Патрик был достоин, Джонатан видел в нем потенциал, и все его уколы и провокации служили одной цели – сделать его лучше. Патрик встречал критику с затаенной улыбкой, словно Джонатан дружески его подкалывал, а не унижал на глазах у всех. Мы с Ниной после занятий часами анализировали, где и как не оправдали надежд Джонатана, а Патрик балагурил в пабе и угощал всех пивом, словно Джонатан вручил ему медаль.

У Ванессы отношения с Джонатаном были сложные. Оказалось, что Джонатан хорошо знаком с ее отцом Аласдером и даже играл вместе с ним в Бристоле сразу после выпуска: Аласдер окончил Королевскую академию драматического искусства, Джонатан – Консерваторию. Он общался с семьей Ванессы, бывал на праздниках у них дома, на пресс-показах в Вест-Энде, на рождественских вечерах, которые устраивало агентство Аласдера. Ванессу он знал еще девочкой, и, хотя ничем не выделял ее на разборах, между ними чувствовалось напряжение, какая-то скованность. Метод Джонатана подразумевал четко очерченные роли: педагог и студент. Ванесса размывала эту грань, напоминая о существовании прошлого и будущего, когда Джонатан требовал от нас жить здесь и сейчас.

Нина в тот год пошла иным путем. Макс делал с нами творческий проект, суть которого заключалась в том, чтобы представить ряд знаменитых полотен, и Нине досталось «Рождение Венеры». Нина подошла к делу серьезно: покрасилась, купила накладные пряди на заколках, часами работала над мимикой и положением тела. Но стоило ей встать в позу на презентации проекта, как Джонатан поднялся с места и вышел.

– Мы дали тебе знаменитый на весь мир архетип плотской любви, – обрушился на нее Макс после показа, – а ты трусы напялила.

Она пришла в белье, а Боттичелли написал Венеру обнаженной. Нина была безутешна; нам даже в голову не пришло, что ей надо было раздеться. После того случая она решила, что жребий брошен и Джонатан всегда будет считать ее незрелой, поверхностной, неспособной, по любимому выражению учителей, на «полное погружение», и потому с головой ушла в то, что знала: танцы, вокал, занятия с другими педагогами.

К тому времени я перебрался к Нине в Бекслихит; ее родители выделили мне комнату в мансарде. На новогоднем рейве в моем сквоте человек десять забрались на центральный брус, который поддерживал потолок, и крыша обвалилась. Никто особо не пострадал, но, даже если бы нас не выселили, жить там стало невозможно. Нина уговорила меня переехать – я колебался, но Томми и Лив и слышать не хотели ни о каких сквотах. Я стал частью семьи, и это было замечательно, хотя и создавало порой чувство неловкости. Их дом излучал любовь и поддержку – мне и в голову не приходило, что семья может быть такой. В каком-то смысле переезд упростил наши отношения: живя под одной крышей, мы все больше воспринимали друг друга как брата и сестру. Но иногда, после пары лишних банок сидра, я лежал рядом, слушал ее шутки про материнский бефстроганов, и сквозь туман в голове пробивалось невыносимое желание ее обнять. Я ни разу этого не сделал.

Время шло, мы с Ниной продолжали играть персонажей, на которых свысока смотрела госпожа-Ванесса и опирался (а иногда и облокачивался) герой-Патрик, и придумали называть себя «плевелами». Сочиняли песенки про то, как на третьем курсе, во время какого-нибудь спектакля, неожиданно для всех затмим всеобщих любимчиков и завоюем внимание театральных агентов выразительной игрой бровей (потому что роли у нас, разумеется, будут без слов).

Но за всеми этими шутками, мрачным юмором и напускным безразличием скрывалось удушающее отчаяние, вызванное равнодушием Джонатана. Он был солнцем, вокруг которого вращалась Консерватория. Одни сияли на его орбите, а другие бессмысленно дрейфовали в бескрайнем черном космосе.

Сцена 3

MOVIEBITCH.NET

НАСТАВНИК БЕЗУМЦА СИЛИ

ЗАМЕШАН В ИСЧЕЗНОВЕНИИ ДЕВУШКИ

Адам Сили, лауреат премии Гильдии киноактеров и «Золотого глобуса», номинирован на «Оскар» уже в третий раз и в этом году имеет все шансы стать обладателем заветной статуэтки, однако скандал вокруг его звездного наставника, Джонатана Дорса, может поставить триумф Сили под угрозу. Неужели Адам вновь сыграет вторую роль на этом празднике жизни?

В комментариях к интервью «Голливудского репортера» один из пользователей намекает, что Дорс при подозрительных обстоятельствах уволился из знаменитой Консерватории драматического искусства, где преподавал сорок лет.

@мерабелла пишет:

«Педагог Адама Сили, Джонатан Дорс, ушел на пенсию посреди учебного года меньше чем через неделю после исчезновения одной из своих студенток».

Сили, известный не столько своими многочисленными ролями, сколько радикальными методами актерской подготовки и драками с дублерами, покинул Консерваторию более двадцати лет назад и не скрывал, что снова работал с Дорсом над ролью в «Человеке из леса», за которую ему и прочат «Оскар».

– Слушай, ну это какая-то херня, – сказала Несс в лежащий на столе айфон. Дело было на следующий день после объявления номинантов, в доме к северу от Малхолланд-драйв, который мы снимали последние четыре года. Я подпирал спиной ведущие в сад двери, за которыми шуршал дождь.

– Это классическая тактика распространения слухов, Ванесса, – сказал динамик с певучим куинским акцентом Делайлы Кейрош.

К своим тридцати с хвостиком Делайла преисполнилась цинизмом военного врача. «Царь Мидас в „Баленсиаге“ из мира кинопремий», – так ее описала Ванесса несколько месяцев назад, когда предложила Делайле должность нашей пиарщицы.

– Такое случается каждый год. Как только появляется фаворит, другие студии начинают копаться в его грязном белье, чтобы вернуть своих кандидатов в игру.

– Это просто… – Я скрестил руки на груди, вытянул по швам. – Неужели они серьезно таким занимаются?

– Это хороший знак, Адам, – сказала Делайла. – Это значит, что они верят в твою победу. И если это все, что они способны накопать…

Мы с Несс переглянулись.

– …Это просто пшик, круиз в тихих водах. Женевское озеро весной.

Несс закрутила волосы в жгут, уложила на плечо, оценивая мое выражение лица.

– Нужно дистанцироваться от Джонатана, – сказала она.

– Из-за этого? – Я засмеялся, но смех вышел нервный.

– Уважаемый пожилой преподаватель увольняется, после того как его студентка пропала без вести?

– По-твоему, это Джонатан с ней что-то сделал?

– Дело в оптике.

– Он никогда не занимался ничем подобным, сама знаешь. Никто даже не заикался.

Ванесса поболтала картонный стаканчик с макиато. «Как скажешь».

– Это просто грязная ложь, чтобы помешать мне получить «Оскар». И если за этим стоит какая-то студия – если кто-то из индустрии пытается украсть у нас победу, – нужно выяснить кто и привлечь его к ответственности.

– Tranquilo, tranquilo, ребятки, – вмешалась Делайла по громкой связи. – Чем меньше мы будем реагировать, тем лучше. Заглотим наживку, и люди решат, что нам действительно есть что скрывать, попытаемся откреститься от Джонатана – сами же привлечем кучу внимания к заметке на желтушном сайте с нулевой посещаемостью. Вы с ним уже связались?

– Оставляли сообщения, – сказала Несс.

Она имела в виду автоответчик на стационарном телефоне. Никто не задавался вопросом, почему у Джонатана нет мобильного. Это воспринималось как нечто естественное.

– И связались с парой человек на месте, в Лондоне, но о пропавших без вести студентках никто не слышал.

Я и не догадывался, что шестеренки уже завертелись. Несс приехала из офиса с пачкой еще теплых, только из принтера, листов и показала мне заметку каких-то двадцать минут назад.

– У меня то же самое, – сказала Делайла.

С кухни донесся грохот: Эмбер, все еще работавшая ассистенткой у Несс, уронила консервную банку, разбирая покупки, и виновато нам помахала.

После съемок «Человека из леса» лос-анджелесская жара и вездесущая цивилизация иссушили меня настолько, что я наотрез отказался покидать дом, и Эмбер поручили за мной приглядывать. Ей было лет двадцать пять или около того, она долгое время жила в Эдинбурге и окончила то ли Оксфорд, то ли Кембридж, но никогда этим не кичилась. Эмбер не вылазила из своих «мартенсов», карго-штанов и обтягивающих топов и закалывала каре на затылке, без особого успеха – короче, одевалась совсем не по-лос-анджелесски. Хотя стиль девяностых набирал популярность, в самой Эмбер было что-то старомодное, и ее манера одеваться совсем не воспринималась как показушничество. Она носила вокруг шеи ретронаушники и слушала музыку на мини-дисковом плеере, который прятала от Несс из опасений прослыть хипстером. Включала на кухонных колонках старые танцевальные инди-хиты – «Блёр», «Радиохед», их поздних подражателей; раньше мне такое не нравилось, но в годы моей молодости их песни звучали из каждого утюга и теперь вызывали ностальгические чувства. Вместе с Эмбер мы смотрели фильмы, которые прошли мимо нее, и питались самыми обычными глютеновыми макаронами, мешая их с простенькими соусами моего приготовления. После того случая с ванной между нами возникло какое-то тихое понимание. Осознание, что Эмбер рядом, каким-то образом прогоняло образ висящего тела, который вставал перед глазами, стоило мне зажмуриться. Я наконец-то начал спать по ночам.

– Надо ее найти. – Я отвернулся от Эмбер и стал смотреть, как капли дождя рисуют круги на поверхности бассейна.

– Что? – нахмурилась Несс.

– Никто не знает, что за девушка пропала. Если мы найдем ее, то пресечем все слухи.

Несс уперлась в лоб кончиками пальцев и помассировала виски.

– Мне нравится твой энтузиазм, Адам, но мы в этом не участвуем, – напомнила Делайла. – В четверг у тебя самолет в Лондон, в пятницу – съемки для «Таймс» с Джонатаном и нашей дорогой Эмми, в воскресенье – BAFTA, а остальное оставь, пожалуйста, мне. Это моя работа, я в ней хороша, и мне она нравится.

Я подошел к столу и наклонился к айфону.

– А если нам туда съездить?

– Куда? – спросила Несс обеспокоенно.

– В Консерваторию.

Она вытаращила глаза.

– Я могу встретиться со студентами, дать какой-нибудь мастер-класс…

Несс скривилась.

– Даже не знаю, Адам…

– А если эта история все-таки раскрутится, все увидят, какие мы молодцы, раз помогаем студентам…

Несс поджала губы и замотала головой, пытаясь остановить мой поток мыслей.

– Слушай, мы с Делайлой и сами…

– Мне нравится, – раздался из динамика голос Делайлы. – Это выставляет нас в нужном ракурсе. В фильме Харрисон учит Луанну жить самостоятельно, идея с мастер-классом сюда отлично вписывается.

Несс уставилась на меня как берейтор на непослушную лошадь.

– Вы там обсудите между собой, ладно? – добавила Делайла. – Одно слово, и я все организую.

Эмбер поглядывала на нас, прижимая к груди огромный пучок кейла. Однажды я застал ее с потекшей тушью в домашнем кинотеатре – она смотрела «Кауарда». Она сказала, что впервые увидела его в тринадцать лет, когда тайком пробралась на сеанс. В тот раз Эмбер расплакалась на знаменитом эпизоде в поезде и с тех пор плакала на нем каждый раз. Этой сценой, тем, что я в ней сделал, я был целиком обязан Джонатану. За нее я должен был получить «Оскар» – не только для себя, но и для него. Этот момент, этот плод нашей совместной работы стоило бы вписать в историю.

– Давайте так и сделаем, – сказал я.

Несс с грохотом задвинула стул и, не глядя на меня, вышла в сад. Делайла закончила звонок, напоследок прощебетав, что ей нравится моя идея, работать со мной одно удовольствие и через месяц она угостит меня праздничной маргаритой на вечеринке после вручения «Оскаров».

Несс стояла у дальнего края бассейна и, зажмурившись, делала дыхательные упражнения. Когда после «Декомпрессии» она записалась на трехмесячный курс по дыхательным практикам, то пригрозила вычесть эти двенадцать тысяч долларов из моего следующего гонорара. Я тогда решил, что она шутит. Дождь закончился, из-за туч выглядывало калифорнийское солнце, и от мокрой плитки поднимался пар.

– Что, если это первая снежинка, за которой последует лавина? – произнесла она почти умиротворенно, сопровождая выдох каким-то движением из тайцзи.

– О чем ты?

Она открыла глаза.

– Сам знаешь о чем. Плакал наш «Оскар», карьера, а может, и свобода, если люди узнают, что мы сделали.

– В ту ночь Джонатан нас спас. Мы обязаны ему всем, что имеем. Думаешь, мы были бы сейчас в шаге от «Оскара», думаешь, я бы снимался в кино, а ты бы построила карьеру, если б не он?

Она оглядела меня с головы до ног, вздохнула и уронила руки.

– Ты прав, Адам. Все благодаря Джонатану.

Она обхватила себя руками и вышла через боковую калитку, оставив меня одного. За изгородью заурчал двигатель «теслы».

Я вернулся в дом и взял со стола распечатанные листы, чтобы еще раз перечитать комментарий. По словам Джонатана, он вышел на пенсию, потому что методология Консерватории обмельчала, после того как несколько лет назад школу поглотил университет. Но он всегда отдавался без остатка любимому делу и своим подопечным; невозможно было представить, чтобы он бросил их посреди учебного года. Эмбер захлопнула дверцу холодильника. Нашла, значит, куда пристроить капусту.

Я полистал распечатки, изучая ветку комментариев под видео с нашим круглым столом. На третьей странице был выделен маркером комментарий, процитированный в заметке. Я пробежал глазами ниже – безликие имена, какофония голосов. Брыли Карла Диллейна, скорей бы Эл Гробан развелся с этой Джиной, Сили говорит так, будто у него английский не родной, Сили говорит как полицейский из «Алло, алло!»[4]. Четыре страницы спустя мой взгляд привлек еще один выделенный фрагмент. Это был ответ от пользователя с тем же ником, «мерабелла».

@джоелфалоран: Про этого препода давно слухи ходят. Почему Адам вообще с ним работает?

@мерабелла: Адам, как ты мог?

– Все нормально?

Я поднял глаза и увидел с другой стороны стола Эмбер.

– Да, – выдавил я. Внутренности будто завязались узлом. «Мерабелла» задала тот же вопрос, что и голос, который, как мне казалось, я услышал в ту ночь по телефону, хотя это было совершенно невозможно.

Эмбер поболтала в стакане смузи.

– Точно? – спросила она.

Я уставился мимо нее на надувного лебедя, дрейфующего по бассейну.

– Выглядишь так, будто призрака увидел.

Сцена 4

На последнем курсе, через несколько недель после начала учебного года, что-то изменилось. Я готовил отрывок к показу для театральных агентов в студии, где мы обычно занимались с Вардой; старые половицы, почти целиком состоящие из пролитого за годы пота, источали едкий запах.

Я прочел монолог Джованни из «Как жаль, что она шлюха»[5], в котором он борется с влечением к родной сестре, Аннабелле, но голос звучал плоско, а слова были лишены всякого смысла. Тогда я начал бегать по залу в попытке привести себя в смятение, схожее с тем, что испытывает человек, подумывающий об инцесте. Ударился бедром о колонну – и, должно быть, именно в этот момент Джонатан вошел в студию, потому что, когда я поднял глаза, он уже сидел в кресле и со скучающим видом рассматривал ногти, словно собирался их покрасить.

– По-твоему, я похож на любителя поболтать? – спросил он, когда понял, что я так и буду стоять столбом, тяжело дыша. Потом наклонился вперед и начал смотреть на меня с растущим недоумением, пока до меня не дошло, что он хочет услышать монолог.

– Погиб, погиб я! – начал я. – Мне уже не жить, со злой судьбой бороться не умею. Чем больше я стараюсь не любить, тем крепче чувство, что в груди…

Джонатан скривился.

– Ах, отчего то грех – любви отдаться и ей, как богу, поклоняться!

– Что ты любишь? – остановил меня Джонатан.

– Чего?

– Твой персонаж готов гореть в аду ради любви. А что любишь ты?

– Что я люблю?

– Бога? Секс? Пуделей? Харе Кришну? – Он помолчал. – Что ты любишь?

– Я… я люблю вот это. Играть.

– Почему?

– Ну, я…

Джонатан выпрямился и как будто стал шире в плечах на несколько футов.

– Я… я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Джованни хочет переспать с сестрой – давай-ка подумаем почему. В чем причина – в больших голубых глазах, в том, что она понимает его лучше всех, в тайном желании отбросить мораль и отдаться саморазрушению? У его желания есть причина. А ты почему любишь играть?

Я откашлялся, встал увереннее. Кажется, впервые он обратился ко мне с такой длинной речью – и даже больше, помогал вжиться в роль. Я стоял парализованный, пытаясь угадать правильный ответ.

– Наверное…

Мне вспомнилось чувство, возникшее у меня во время первого школьного спектакля, когда мне было тринадцать. Я играл одного из братьев в «Виде с моста». Слышать аплодисменты в конце было приятно, но куда сильнее мне запомнилось, как завороженно зрители наблюдали за мной, как они смотрели и видели меня и как по-особому текло время, пока я был на сцене.

– Просто играть мне нравится больше всего, чем я занимался раньше.

– Этого недостаточно. Джованни без Аннабеллы чувствует себя неполноценным. Что тебе дает актерство?

Несколько секунд мы оба молчали.

– Чувства, наверное.

– Чувства?

– Мы с мамой часто смотрели старые фильмы. Однажды по телевизору показывали «Трамвай „Желание“». Поначалу было скучно, но, когда на экране появился Марлон Брандо, я что-то почувствовал. И захотел так же.

– Вызывать у людей чувства?

– Ага.

– Воздействовать на них.

Я пожал плечами.

– Тебе хочется бессмертия, это можно понять. Еще раз, – сказал он и засучил рукава, обнажив бледные руки, редко видевшие солнце. – Инцест, худшее преступление, которое только может совершить человек. Джованни выбирает вечные муки. Ты должен знать, что на карту поставлено все. Так вот: если я и в этот раз тебе не поверю, то напишу во все театры страны, что ты дурачок с севера, которого ни в коем случае нельзя нанимать. Вечные муки.

– Ч-что?

– Монолог.

Он откатился на кресле, выглянул в окно. Я смотрел перед собой и пытался понять, шутит он или нет. Джонатан никогда не шутил. Я представил бездну после выпуска, и все свои возможности, и как люди, которые могли бы взять меня под крыло, помочь превратить увлечение в дело всей жизни, говорят, что я с самого начала был безнадежен. Отчаяние. Я сделал несколько глубоких вдохов, повернулся и обратил свои слова к Джонатану. В этот момент я чувствовал, что от его одобрения зависит моя судьба. Я схватился за голову, сознавая, что должен признаться сестре в своих чувствах – точно так же, как должен сделать актерство своей жизнью, потому что так распорядилась судьба, и хотя этот путь мог уничтожить меня, не пойти по нему означало зачахнуть и умереть.

К концу монолога я чувствовал себя так, будто спрыгнул с обрыва. У меня получилось, я что-то сделал. Я вскинул голову и увидел, как закрываются двустворчатые двери первой студии. Огляделся по сторонам, словно Джонатан все еще здесь, словно это какая-то шутка или кто-то случайно заглянул в студию, но я был один. Джонатан ушел.

– Да кто ж знает, что это может значить, – сказала Нина вечером, когда мы сидели в мансарде у нее дома. – Постарайся не вкладывать в это какой-то особый смысл.

Я посмотрел на нее, и мы расхохотались от нелепости ее идеи: не вкладывать особый смысл в такое невероятное событие, как неожиданное появление Джонатана. Когда Нина ушла спать, я еще долго лежал без сна, гадая, что его оттолкнуло: бессмысленный взмах руки или, может, грязная интонация. Часам к четырем я до того извелся от одиночества, что непонятно как очутился перед комнатой Нины. Мне хотелось почувствовать аромат ее шампуня и как пальцы ее ног, узловатые от детских занятий балетом, упираются мне в ребра. Уход Джонатана что-то во мне расшатал. Я уже потянулся открыть дверь, но опомнился. Нащупал половицу, которая издавала громкий скрип, наступил и затаил дыхание: проснулась или нет? Подойдет ли к двери, чтобы меня впустить? В комнате было тихо. Я вернулся наверх.

Наутро я чувствовал себя совершенно иначе и, хотя толком не выспался, взлетел на крыльцо Консерватории, перескакивая ступеньки, и пошел переодеваться к занятию по постановочному бою с Пацанами, а не у шкафчика, как обычно. В раздевалке Патрик сжал мне плечо в знак приветствия; Бен был занят тем, что смотрел, как Виктор подтягивается на трубе над душем. Все трое были в одних трусах; большинство из нас в результате занятий с Вардой подсушились, а вот Пацаны, казалось, еще больше раздались вширь. Я тоже разделся, чувствуя себя так, словно оказался среди статуй из Британского музея, которые вышли погулять.

Патрик рассказал нам про дом первокурсницы, с которой уехал с субботней вечеринки, с дорогущей стереосистемой и мини-баром с выдержанным односолодовым виски. Он постоянно с кем-то встречался, но никто не считал его бабником или плейбоем. Все его отношения никогда не длились дольше пары недель или месяцев, но каким-то удивительным образом всегда заканчивались на дружеской ноте, без сцен ревности, а бывшие общались с ним даже охотнее, чем когда еще не были бывшими.

– Поработаем сегодня в паре, братишка? – спросил меня Патрик по пути в студию.

Я пожал плечами, кивнул небрежно, притворившись, что вовсе не опешил от радости, а Бен и Виктор сделали вид, будто ничуть не расстроены перспективой довольствоваться друг другом.

Все уже собрались, и когда мы зашли, инструктор Рики прервал свою капоэйру в углу и вышел в центр зала.

– Разбирайте реквизит, – кивнул он на коллекцию мечей, сверкающих так, будто он своими руками начищал их в свободное от занятий время.

Рики мнил себя сенсеем вроде Стивена Сигала и для пущего сходства собирал волосы на затылке в жиденький хвостик. Мы встали на позиции – Нина шутливо надула губы, когда я прошел мимо нее и занял место напротив Патрика, – и начали отрабатывать хореографию. Рики прошелся вдоль шеренги, проверяя, не напряжены ли кисти, а потом сел за конгу в углу и начал отбивать ритм, постепенно ускоряясь, словно командовал рабами на галере. Мне приходилось считать про себя, а вот Патрик, похоже, мог фехтовать с закрытыми глазами. Когда он заговорил, мне пришлось приложить все усилия, чтобы не сбиться.