Плененная королева

– Прекрати, а то я разжирею! – со смехом оборвал ее Генрих. – Мои предки были неимоверно толсты. – Он помолчал, глядя на жену. – Покажи мне все, любовь моя… Я говорю не о твоих землях! – Генрих, давясь от смеха, нырнул головой вниз, а Алиенора разгневанно поднялась на кровати и принялась молотить его подушкой.

Путешествие прошло не так хорошо, как им хотелось.

– Твои вассалы меня не любят! – постоянно сетовал Генрих. – Они считаются только с тобой, а ко мне относятся с подозрением! – Его серые глаза гневно щурились.

Алиеноре нечего было возразить. Повсюду без исключения ее приветствовали с радостью, тогда как Генриха встречали холодно, со сдержанной вежливостью. Правда, никто ничего дурного ему не говорил, никаких демонстраций, слава богу, не устраивал, но враждебность висела в воздухе. От этого все вокруг приобретало какой-то пародийный вид – и осенние просторы, и подсолнухи, сонно поникшие рыжеватыми головами в полях, и величественные реки, и громады скал. Генрих не замечал этих чудес – он весь кипел от гнева.

День начался ужасно. Несколько вассалов Алиеноры, прибыв в Лимузен, пришли к ней с частным визитом.

– Мадам герцогиня, – с мрачным видом произнес один из них, – мы ваши преданные и верные вассалы, можете в этом не сомневаться. Но мы хотим, чтобы вы знали: если у нас и есть какие-то обязательства перед герцогом, то лишь как перед вашим мужем.

– Он теперь ваш сюзерен, – твердо сказала Алиенора, зная, как к этому демаршу отнесется Генри. – И я требую, чтобы вы так к нему и относились, демонстрируя свою верность и послушание.

– Мадам, он для нас чужестранец. И в первую очередь заботится не о нас, а о Нормандии и Анжу, а его амбиции простираются на Англию. Многие считают, что Генрих собирается высосать из Аквитании все соки, чтобы получить английскую корону.

– Генри этого не требуется, – заверила она их, вставая на защиту мужа. – У него в достатке собственных людей и ресурсов! Даю вам слово.

Алиеноре не удалось убедить своих вассалов, а сообщить Генри о разговоре с ними она не решилась. Дела и так обстояли неважно, и непочтительность вассалов по отношению к ее мужу была слишком очевидна. Генрих же распалялся все сильнее. Тщетно пыталась Алиенора отвлечь его, показывая древние церкви и могучие замки, искушая великолепной едой и изобилием вин этой местности, что в другой ситуации стало бы источником общего удовольствия. Но все усилия были тщетны. Генрих принципиально ни о чем не хотел отзываться хорошо. И в конце концов она оставила попытки.

Теперь они добрались до земель с более мягким климатом, пересекли мирные пастбища в направлении Лиможа, главного города Лимузена, разбили цветастые шатры перед массивными городскими стенами. Генрих одобрительно посмотрел на внушительные укрепления, а когда Алиенора въехала в город под восторженные крики горожан, его настроение немного улучшилось. Генрих выразил восхищение великолепным монастырем и могилой святого Марциала, покровителя города, проявил искренний интерес к романскому величию собора и изящным, богато разукрашенным эмалевым табличкам, подаренным ему и Алиеноре горожанами.

Тем вечером они должны были обедать за стенами города с гостями – аббатом монастыря Святого Марциала и крупнейшими сеньорами Лимузена. Дамы Алиеноры облачили ее в прекрасное зеленое византийское платье, с которым идеально контрастировали ее рыжие волосы, и они с Генрихом заняли места за столом, установленные на возвышении. У Алиеноры затеплилась надежда, что настроение мужа изменится к лучшему и с этого дня дела пойдут хорошо.

После теплой встречи она с радостью предвкушала обильную и вкусную трапезу. Восхваляла сочные трюфели Лимузена, сочную дичь, жареную говядину в сладкой каштановой подливке, фиалковую горчицу. Но Генрих, глянув на щуплую утку и костлявого гуся на золотых блюдах, стоявших перед ним, пролаял:

– И это вся еда?!

– Это все, что у нас есть, – заикаясь, ответили слуги.

– Пусть сюда явится повар мадам герцогини! – потребовал Генрих. – Что это за еда?!

В шатер вбежал главный повар Алиеноры, на лице его застыло скорбное выражение. Он демонстративно поклонился Алиеноре, игнорируя Генриха:

– Моя госпожа, мне очень жаль, но это все, что у нас есть. Горожане не прислали обычных припасов.

– Почему?! – прорычал Генрих.

– Позволь мне самой разобраться, – пробормотала Алиенора.

– Нет, моя госпожа, пусть они ответят мне. Разве я не герцог Аквитании? – Щеки Генриха покраснели от гнева.

– Мои сеньоры, позвольте, я объясню, что случилось, – спокойным голосом сказал аббат.

Он был высокомерным человеком, держался сдержанно. Несмотря на свою вежливость, аббат почти не скрывал неприязни к новому господину.

Генрих смерил его гневным взглядом, а Алиенора внутренне содрогнулась. Новые неприятности, подумала она. И надо же, только-только показалось, что дела улучшаются.

– Боюсь, такова традиция, – продолжил аббат высоким ломким голосом. – Съестные припасы поставляются на герцогскую кухню, только когда мадам герцогиня останавливается внутри городских стен.

Если до этого лицо Генриха было мрачным, то теперь он побагровел от гнева. Алиенора никогда еще не видела мужа в таком бешенстве. Неужели ей предстояло сейчас увидеть пресловутый гнев Плантагенетов во всей его красе? Похоже, к тому все и шло. Громкие проклятия обрушились на аббата, на граждан и – в немалой мере – на самогу святого Марциала. Генрих потерял контроль над собой, принялся кататься по полу, выкрикивая богохульства, от которых кровь леденела в жилах. Наконец он успокоился, впившись зубами в тростник, разбросанный по плитке пола. Этот приступ продолжался полных три минуты. Алиенора, онемев, взирала на мужа, аббат в отвращении скривил рот, глядя на распростертую у его ног истеричную личность, а все собравшиеся выгибали шеи, чтобы лучше видеть происходящее.

Когда приступ бешенства поутих, Генрих поднялся на нетвердые ноги, хмуро оглядывая море лиц, уставившихся на него.

– Вы должны знать! – воскликнул он надтреснутым голосом. – Я, Генрих Сын Императрицы, ваш господин и сеньор, и моя жена герцогиня не собираемся сносить такого вопиющего неуважения. – Он вперился взглядом в жену, требуя поддержать его, и хотя Алиенора собиралась возразить, но, увидев холодное бешенство в глазах Генриха, согласилась. – Лимож дорого заплатит за это оскорбление, – заявил Генрих безмолвному собранию. – Его стены будут сровнены с землей. В будущем никто и, уж конечно, не вы, господин аббат, не сможет использовать их для того, чтобы отдать долг уважения мне и вашей герцогине. А теперь вам лучше вернуться в город, довести мой приказ до горожан и заставить их выполнить его. Разрушение стен должно начаться завтра.

Алиенора с ужасом смотрела на могущественного аббата, который до той минуты имел огромную власть и независимость, а теперь был низведен до положения мальчика на побегушках. Конечно, гнев Генриха оправдан, но месть его чересчур сурова. Однако взывать к его разуму сейчас было чревато катастрофой. Алиенора должна сделать вид, что поддерживает мужа, и продемонстрировать миру, что они едины в своем негодовании.

Позднее, в уединении шатра, она еще острее почувствовала несправедливость Генриха. Некоторое время они лежали в постели молча, потом Алиенора повернулась к мужу.

– Что с тобой происходило? – спросила она. – Люди смотрели на тебя так, будто ты одержим дьяволом.

– Во время приступов гнева мне и самому кажется, что я одержим, – пробормотал Генрих.

– И ты не можешь управлять собой?

– Нет. Что-то во мне взрывается, и я ничего не могу с собой поделать. Но мне дали повод для гнева. Я не позволю так к себе относиться. И не позволю так относиться к тебе.

– Да, ты прав, – согласилась Алиенора. – Никто не смеет порицать тебя за твой гнев. Просто я хочу, чтобы ты не выставлял себя в таком виде на людях.

– Не смей поучать меня, Алиенора! – насторожился Генрих.

– Я тебя не поучаю. Но я в замешательстве: наказание, которое ты наложил на город, чрезмерно жестоко.

Генрих приподнялся, посмотрел на жену, опершись на мощную руку:

– Ты так считаешь? Ха! Гражданам Лиможа – и вообще твоим подданным – необходимо преподать урок. Они должны знать, кто здесь хозяин. Тут необходимы строгие меры. Это называется стратегией, моя дорогая.

– Стены города возведены недавно, они прочны – последнее слово в оборонительных сооружениях. На их возведение ушли долгие годы и много денег. Если ты заставишь горожан разобрать стены, тебя станут ненавидеть. Не мог бы ты отозвать свой приказ и наложить на них какое-нибудь более мягкое наказание?

– Пусть уж лучше мои вассалы меня ненавидят, чем не боятся, – ответил Генрих. – Как я буду выглядеть, если аннулирую приказ? Меня сочтут слабаком, чье слово ничего не стоит, кого можно уломать лестью или уговорами. Нет, Алиенора, если я принимаю решение, то никогда не отменяю его. И нет смысла пытаться меня разубедить.

– Ты мог бы сначала посоветоваться со мной, – возразила она. – В конце концов, я герцогиня, и это мои люди.

– Ты моя жена, и твоя обязанность подчиняться мне! – вспыхнул Генрих. – Меня с души воротит оттого, что я играю какую-то подчиненную роль в этом герцогстве. А теперь ложись на спину – сейчас ты узнаешь, кто тут хозяин!

Ни один мужчина никогда не разговаривал с ней таким образом, но Алиенора была слишком потрясена, чтобы возражать. Генрих раздвинул ей ноги, устроился между ними и вошел в жену всей силой, нимало не заботясь о том, что причиняет ей боль. Впрочем, боли Алиенора не чувствовала, по крайней мере физической, потому что мужская грубость всегда составляла часть ее наслаждения. Но до этого Генрих ни разу не овладевал ею в ярости, чтобы доказать свое превосходство. Потом, когда он рухнул на постель и его тяжелое дыхание успокоилось, Алиенора лежала в тоске, понимая, что бессильна изменить что-либо и баланс сил в их взаимоотношениях изменился не в ее пользу. И еще она боялась, что после этого никогда не сможет стать мужу ровней.

Генрих же, напротив, казалось, не чувствовал никаких перемен. На следующее утро он поднялся рано, натянул блузу и брэ[19], плеснул холодной воды себе в лицо.

– Ты встаешь? – спросил он.

Алиенора устало глянула на него с подушки. Она знала, чему станет свидетелем начинающийся день, и не хотела в этом участвовать.

Генрих подошел к ней и сел на кровати.

– Я буду руководить разборкой стен! – горя решимостью, провозгласил он. – И хочу, чтобы ты была со мной, мы должны показать, что едины в гневе.

– Нет, – твердо ответила Алиенора.

– Вставай! – нетерпеливо фыркнул Генрих. – Вставай, я говорю! Нравится тебе это или нет, но ты пойдешь со мной.

Он грубо схватил ее за руки, вцепившись в нежную кожу, и посадил в кровати.

– Хорошо, – ледяным тоном произнесла Алиенора, понимая, что дальнейшее сопротивление приведет только к недостойной возне, победить в которой у нее нет ни малейшего шанса. Она соскользнула с кровати и натянула на себя рубаху. – Дай мне хотя бы десять минут, чтобы я привела себя в надлежащий вид.

Оставшись со своими дамами, она попросила, чтобы принесли ее черное траурное платье.

– И еще мое черное головное покрывало и герцогскую корону. Но никаких драгоценностей.

– Ты похожа на монахиню, черт побери! – воскликнул Генрих, увидев ее. – К чему этот траур?

– Как же ты внимателен! – ответила она. – Я оплакиваю утрату любви моего народа.

– Давай уж только без этих излишеств, – саркастически заметил он.

– Не тебе это говорить после твоих вчерашних выкрутасов, – отрезала Алиенора, поправляя покрывало на голове. – Что ж, я готова, – быстро добавила она, увидев, что муж собирается дать ядовитый ответ. – Ты ведь продолжаешь настаивать на разрушении стен?

Генрих ограничился коротким:

– Идем!

Они вышли из шатра и оказались в водовороте активности. Возводились леса, мрачных, угрюмых людей – а их было согнано много – принуждали разрушать стену. Даже каменщики громко возражали, хотя у них и не было выбора. Женщины и дети сновали туда-сюда с огромными корзинами или носили послания с приказами, а наготове уже стояли громадные телеги, чтобы отвозить камни. Атмосфера была подавленная, негодование людей висело в воздухе. Когда появился Генрих, раздались приглушенные проклятия.

Генрих запрыгнул на большой камень и показал своим воинам, чтобы дали сигнал тревоги. Активность приостановилась, сотни пар сердитых глаз уставились на коренастую фигуру герцога. Алиенора стояла за его спиной, чувствуя себя несчастной. Герцогиню трясло от негодования при виде той ненависти, что горела в этих глазах. Ненависти и желания мести.

– Лиможцы! – звенящим голосом крикнул Генрих. – Я надеюсь, вы не забудете этот день. И извлечете для себя урок. Когда мадам герцогиня и я посетим вас в следующий раз, я надеюсь, вы встретите нас с бульшим почтением. И может быть, надумаете перестроить эту неудобную стену так, чтобы облегчить доступ к вашим кухням!

Ответом ему было гнетущее молчание. Потом кто-то из толпы швырнул камень. Тот пролетел мимо, но Генрих не был склонен прощать.

– Если я поймаю негодяя, который сделал это, то кастрирую его, – пообещал он. – А с ним и всех остальных, кто считает, что может пренебрегать моим судом. А теперь возвращайтесь к работе. Все возвращайтесь!

Он спрыгнул с камня и направился к Алиеноре, схватил ее за руку и повел по периметру плато, на котором стоял город, следуя вдоль обреченных на снос стен. За ними тяжело ступали вооруженные воины. При виде них горожане с яростной энергией принимались за работу, не осмеливаясь выказать непослушание, потому что лицо Генриха по-прежнему искажала гримаса гнева. Наконец они с Алиенорой подошли к высокому месту на безопасном расстоянии от работ и, остановившись там, принялись наблюдать, как горожане, которые не пожалели денег – не говоря уже о пролитом поте и ободранных до крови пальцах – для строительства этой стены, теперь против воли камень за камнем разбирали ее. Под ударами стены Лиможа начали с грохотом рушиться, поднимая облака пыли, и Алиенора, глядя на это, ощущала физическую боль. Но лицо ее оставалось непроницаемым, потому что Генрих смотрел на жену, словно говоря: ну-ка попробуй возрази. Но Алиенора не доставила ему этого удовольствия.

Когда от стоявшей в воздухе пыли невозможно стало дышать, Генрих наконец позволил жене вернуться в шатер. У Алиеноры оставалось одно желание: бежать из Лиможа или заползти в нору, как барсук, – так остро она ощущала скорбь и гнев горожан, а еще была убеждена, что, не сумев спасти стену города, предала их. Алиенору сжигала ярость, которая стала еще сильнее, когда Генрих, придя к обеду, даже не упомянул о событиях этого дня, а вел себя как обычно. В постели он снова был страстным любовником, то требовательным, то нежным, и Алиенора почти убедила себя, что все хорошо, но отвечать на его ласки не могла, потому что мысли ее были заняты одним: что теперь станут думать о ней ее люди.

Она не могла отринуть эти мысли. Алиеноре казалось, что брак, на который она пошла, бросая вызов миру, превратился в иную, нежели был ее союз с Людовиком, форму несвободы. Брак с Генрихом стал не партнерством, на которое она рассчитывала, а злостной проверкой ее долготерпения. Алиенора не сомневалась, что ее провели. Страсть Генриха разбудила в ней стремление властвовать, но теперь она поняла, что заблуждалась. Да, у них были общие цели, и Генрих советовался и считался с ней, но только когда его это устраивало. На самом же деле он имел перед Алиенорой все преимущества, установленные законами Божескими и человеческими, и был исполнен решимости утвердить это преимущество, не щадя ни чувств жены, ни ее гордости. Собственная беспомощность приводила герцогиню в бешенство, а попытки разорвать невидимые цепи, которыми Генрих опутал ее, ранили еще сильнее.

Когда они покидали развалины, в которые теперь превратились стены Лиможа, на их пути не стояли ликующие толпы. Остальная часть путешествия прошла без происшествий, и настроение Генриха сильно улучшилось, когда гасконцы выразили горячее желание участвовать в его английском походе и даже предоставить свои суда и припасы. Он объяснил это опережавшими их слухами о его сильном и бескомпромиссном правлении. В будущем эти забытые богом южане дважды подумают, прежде чем оскорблять его! Неудивительно, что теперь они так пресмыкаются перед ним.

Наконец они добрались до Тальмона, аккуратной деревеньки, приютившейся в устье Жиронды на мысу из высоких утесов. Алиенора любила это место, где ее семья когда-то построила охотничий домик. Но даже здесь неприязнь ее подданных к Генриху была ощутима. Алиенору покоробило, когда в первый день их пребывания в Тальмоне, ее сокольничие даже не пытались скрыть неприязни к Генриху. Герцогу Нормандскому пришлось бог знает сколько времени дожидаться в седле, когда ему подадут птицу. А когда птицу принесли, оказалось, что это перепелятник, которого считали подходящим разве что для женщин и священников, а не королевский кречет, которого он ожидал по праву. Алиеноре же на перчатку подали благороднейшего ястреба. Ситуация сложилась в высшей степени неловкая, потому что, несмотря на все подобострастные объяснения – якобы не нашлось подходящего ястреба, – было абсолютно ясно, что оскорбление преднамеренное.

Алиенора ничего не сказала. Втайне ей доставило удовольствие видеть раздражение Генриха. Пусть пожинает то, что посеял!

Внешне они существовали в безмолвном перемирии. Погода все еще стояла хорошая, хотя уже и наступила осень, и они каждый день выезжали на соколиную охоту, восхищаясь великолепным видом с утесов, ходили на мессу в низкую каменную церковь Святой Радегунды, а по ночам наслаждались плотью друг друга. И постепенно, против воли, Алиенора обнаружила, что снова подпадает под обаяние мужа.

– Я мог бы вполне счастливо жить здесь, – потягиваясь, проговорил Генрих, когда они лежали как-то утром в постели.

– Летом тут прекрасно, – сказала Алиенора все еще сухим и официальным голосом, потому что негодование продолжало мучить ее. – Все зарастает алтеем.

– Тогда мы вернемся на следующий год, – пообещал Генрих, встретившись с ней взглядом. – Ты все еще сердишься на меня из-за Лиможа, – сказал он.

– Ты сделал то, что хотел. Добавить к этому нечего, – отводя взгляд, пожала плечами Алиенора.

– Но ты чураешься меня, – посетовал Генрих. – Я имею тебя каждый вечер и каждое утро, но ты остаешься как чужая.

– А чего бы ты хотел? – спросила она. – У тебя нет оснований быть недовольным мной. Я идеально исполняла роль послушной жены, даже рискуя потерять любовь подданных. Я позволяю тебе пользоваться моим телом, когда ты только пожелаешь. Я с тобой в постели и за столом. Многие пары живут и без этого.

– Но между нами было что-то гораздо большее! – вспыхнул Генрих.

– Было, – горячо согласилась Алиенора. – Но ты решил стать агрессивным мужем, ты уничтожил мои надежды на равные отношения. Я в этом браке пленница!

– Значит, ты меня наказываешь, – решил Генрих.

– Нет, просто теперь так обстоят дела.

Алиенора попыталась встать с постели, но муж схватил ее запястье.

– Ты же знаешь, я люблю тебя, – взволнованно сказал он.

Слезы наполнили ее глаза.

– Я люблю тебя, – повторил он.

Мало-помалу Алиенора снова оказалась в объятиях мужа, тело ее сотрясали рыдания, она прижалась к нему.

– Ну, ну, успокойся, – утешал ее Генрих. – Теперь ты снова моя. Клянусь Господом, я исправлю положение!

Он принялся жадно целовать ее, и Алиенора немного расслабилась. Может быть, отношения между ними снова станут такими, какими были до Лиможа? Нет, она так не думала, но теперь поняла, что должна смирить негодование и позволить заново расцвести своим чувствам к Генри. Как они расцвели под натиском его ласк…

Когда в декабре они возвращались в Пуатье, на сердце у Алиеноры лежал камень. Генрих наконец-то собирался в Англию и весь горел от нетерпения.

– Я должен торопиться, – сказал он ей. – Остановлюсь по дороге в Руане, чтобы увидеться с моей матерью-императрицей. Ведь мать не пожалела затрат на это предприятие. И хочу обсудить с ней мои планы вторжения.

Алиенора вся закипела. Генри редко можно было заставить поговорить о его планах с женой. Он по-прежнему не скрывал своего мнения, что женщины не должны соваться в политику. Но для матери он собирался сделать исключение.

И, словно читая мысли жены, Генрих добавил:

– Пока я отсутствую, мать должна будет управлять Нормандией, и мне нужно многое с ней обсудить. Кроме того, она хорошо знает Англию. И короля Стефана.

– Ей ли не знать короля Стефана! – язвительно вскричала Алиенора.

– Не верь ты сплетням старых кумушек, – беззаботно ответил Генрих. – Впрочем, Стефан действительно питал к матери нежные чувства, хотя они и были врагами.

– Удивляюсь я твоей наивности! – Алиенора скорчила гримасу. Генрих посмотрел на нее похотливым взглядом.

– Не забывай, что ты говоришь о моей матери, – напомнил он. – Хотя она вполне на это способна. Могла бы съесть этого слабака на завтрак.

– Я бы хотела с ней познакомиться, – сказала Алиенора, которой вовсе не хотелось встречаться с Матильдой.

– Непременно познакомишься – дай только время, – ответил Генрих.

Безразличный тон мужа свидетельствовал о том, что он не видит никаких оснований для вражды между матерью и женой. Алиенора спрашивала себя, а известно ли Генри о ее короткой связи с его отцом. Он никогда не говорил об этом, и она, конечно, тоже не собиралась.

Быстрый, беспокойный ум Генри не стоял на месте.

– Анжу и Аквитанию я оставляю на тебя, – сказал он. – Знаю, ты будешь хорошо управлять обоими.

Это замечание удивило и тронуло Алиенору, она даже почувствовала укол совести за то, что несправедливо судила о Генри, а он на время своего отсутствия оставлял ей не только ее герцогство, но и собственное графство Анжу, владение его предков. Может быть, он пытается загладить свою вину…

Алиенора улыбнулась мужу, глаза ее засветились.

– Я тебя не подведу, мой господин, – пообещала она.

Алиенора проснулась рано утром. В спальне все еще было тепло, потому что на ночь оставили две жаровни. В их красноватом мерцании она видела Генри. Он лежал обнаженный на животе рядом с ней, ноги запутались в простыне. Сонным взглядом муж смотрел на нее, и его глаза светились такой редкой теперь нежностью.

– Ты не спишь, – прошептала Алиенора.

– Как может мужчина спать, если рядом ты? – Генрих хохотнул, пожирая глазами ее округлые груди, прекрасные длинные ноги, вытянувшиеся рядом с ним. – Никто не может сравниться с тобой, Алиенора! Никогда еще не было такой женщины, и я сомневаюсь, что будет.

– Значит, до меня у тебя были другие? – поддела она его. Алиеноре и в самом деле хотелось это знать. Генрих никогда не говорил о своих прежних женщинах, хотя всякие слухи до нее доходили.

– Целый сонм! – ухмыльнулся он. Алиенора хотела было ударить его подушкой, но Генрих поймал ее руку. – Я мужчина со всеми мужскими потребностями. Конечно, у меня были другие. Но поверь мне, ни одна из них не может сравниться с тобой. Они просто ничто.

Алиенора верила ему, но укол ревности все равно почувствовала.

– А теперь ты скажи мне, – внимательно посмотрел на нее Генрих, – что случилось в Антиохии?

Алиенора вздрогнула от неожиданности.

– А что ты об этом слышал? – настороженно спросила она, чувствуя, что щеки ее зарделись.

– Что ты с Раймундом, князем Антиохии и твоим собственным дядей, наставила рога Людовику. И тебя за это с позором изгнали из города. – Генрих вперился в жену немигающим взглядом. – Это правда?

– Да, правда, – призналась Алиенора. – Ты знаешь, что наш брак с Людовиком был начисто лишен любви. И я, как и ты, не отказывалась от маленьких радостей, если представлялась возможность… но я дорого за это заплатила. Людовик целый год не разговаривал со мной.

– А с кем-нибудь еще ты не отказывалась от радостей любви? – спросил Генрих. Шутливая интонация исчезла из его голоса.

– Да, два раза, но то были короткие романы, – тихим голосом ответила Алиенора.

– С моим отцом? – спросил он с непроницаемым лицом.

– Ты знал?! – Она была потрясена.

– Он сказал мне незадолго до смерти. Умолял не жениться на тебе.

– Но ты не послушался… Зная об этом, все-таки женился на мне, – недоуменно проговорила Алиенора.

– Конечно. – Генрих подтянул ее к себе. – Так велико было мое желание. Ради тебя я ослушался отца, короля Франции и саму Церковь!

– Церковь? – переспросила Алиенора.

– Да, моя невежественная дама. Неужели ты не понимаешь, что из-за твоей связи с моим отцом между мной и тобой возникла запретительная кровосмесительная близость, гораздо большая, чем у тебя с Людовиком.

– Я не была замужем за Жоффруа, – сказала Алиенора.

– Это не имеет значения. Наш брак недопустим… вернее, был бы недопустим, будь Церкви известно о твоем приключении.