Плененная королева

– А твоя мать-императрица? – Алиенора много слышала про грозную Матильду.

– Она удовлетворена, – кратко, но неубедительно ответил Генри. – Мать считает, что наш брак важен с политической точки зрения. Уверен, ты произведешь на нее хорошее впечатление.

– С нетерпением жду встречи с ней, – вежливо и с такой же слабой убежденностью ответила Алиенора. Она спрашивала себя, знает ли Матильда, что ее будущая невестка и муж Жоффруа сливались в одного зверя о двух спинах[14].

– Послушай, я приехал не для того, чтобы говорить о моей матери, – ухмыльнулся Генри. – Я предпочел бы поговорить о наших ближайших планах. – Он понизил голос, заговорив обольстительным шепотом. – Ты возляжешь сегодня со мной?

Алиенора улыбнулась, глаза ее потемнели от желания.

– Я ждала этого.

Генрих вышел из Алиеноры и, тяжело дыша, перекатился на свою сторону кровати, рука его дрожала, когда он чувственным движением провел ею по узкой талии, ягодицам, бедрам Алиеноры. Глаза герцогини светились в мерцающем пламени свечи. Генрих подался вперед и поцеловал ее в губы.

– Я мечтал об этом, – сказал он, переведя дыхание. – Мечтал все эти жуткие месяцы ожидания. Господи, до чего же невыносимо ждать! Ты была в моем сердце и моих чреслах. Я вожделел к тебе.

– И у тебя не возникало никаких сомнений? – спросила Алиенора, положив голову на кудряшки волос, которыми поросла широкая грудь Генриха. Она услышала, как бьется его сердце.

– Ни на одно мгновение. А у тебя?

– Иногда я спрашивала себя, не приснилось ли мне все это? – пробормотала она. – То, что произошло между нами, так невероятно!

– В будущем трубадуры воспоют нас и нашу любовь, – пророчествовал Генри.

Сердце Алиеноры снова зашлось, когда она услышала слова о любви. Она оперлась на локоть, ее соски дразняще прижались к его коже.

– Непременно воспоют! – рассмеялась она. – И вправду, ведь любовь между мужем и женой – такое потрясающее событие. Брак, если верить нашим поэтам, – это похоронный звон по любви.

– К нам это не имеет отношения, – убежденно сказал Генри.

– Почему? – спросила Алиенора, наклонившись к нему, ее волосы упали ему на грудь. Потом она легла и пристально посмотрела на своего возлюбленного. – Какое блаженство после супружества с Людовиком! – воскликнула она. – Мне приходилось умолять короля прийти ко мне в спальню, хотя бы для того, чтобы у нас появился наследник, а он до и после соития падал на колени, замаливая свой страшный грех перед Господом. Теперь я чувствую себя так, словно родилась заново. Я освобождена! Ах, какая радость! – Алиенора страстно поцеловала Генри, ее язык шаловливо проник в его рот. – Во Франции я не была свободна. Они не хотели, чтобы я вмешивалась в их политику, как это там называлось. Меня отправляли играть в шахматы с моими дамами, ты только представь себе. У меня есть мозги, но мне запрещали пользоваться ими. Скажи мне, Генри, что наш брак не будет похож на другие. Я бы не вынесла этого.

– Ведь мы не похожи на других, так же будет не похож и наш брак, – лениво ответил он.

– Генри, ради того, чтобы быть с тобой, я отдаю мою вновь обретенную свободу? Осознаешь ты это? – решилась Алиенора. – Я надеюсь, ты не забудешь, что я суверенная герцогиня Аквитании, хотя, будучи моим мужем, ты получишь право властвовать здесь? И властвовать надо мной… если я, конечно, позволю… – Она озорно улыбнулась.

Генрих, смерив герцогиню лукавым взглядом, не показал, что удивлен ее словами.

– Это право любого мужа, как тебе прекрасно известно! Когда мы поженимся, моя красавица, в моем праве будет запереть тебя в башне или колотить, если ты не будешь слушаться или не захочешь исполнять супружеский долг!

– Тогда я отказываюсь от брака! – хихикнув, пригрозила Алиенора. – Я лучше буду твоей любовницей. Ты не получишь ни дюйма моих владений!

Вместо ответа, Генрих принялся щекотать ее, пока Алиенора не взмолилась о пощаде. Тогда он уложил ее на спину и жадно поцеловал.

– Ты знаешь, вот сейчас мне все это безразлично, главное, чтобы ты была моей, – пробормотал он. – Людовик сумасшедший. Как он мог пренебрегать тобой и отпустить тебя? – сипло продолжал он, снова наваливаясь на нее. – Но его потери – мои приобретения. Ты редчайшая и красивейшая из женщин, каких я когда-либо видел. А теперь скажи, что выйдешь за меня, или не получишь того, что тебе так хочется!

Кончик его пениса дразняще касался чувствительных мест герцогини, отчего дрожь проходила по ее телу.

– Я выйду за тебя при условии, что ты сохранишь за мной полновластие в Аквитании, – проговорила, изнемогая, Алиенора.

– О боже, какой ты сложный переговорщик! – выдохнул Генри, входя в нее.

– Обещай! – потребовала Алиенора, превозмогая захлестнувшую ее волну желания. Это препирательство между ними было явно эротической игрой.

Но Генри теперь был слишком занят, чтобы говорить: страсть целиком поглотила его. А потом он излился в нее, и они уснули в объятиях друг друга, но обещания Сын Императрицы так и не дал.

Сквозь высокие окна собора Святого Петра в Пуатье проникали ослепительные лучи солнца, падавшие на мужчину и женщину, коленопреклоненных перед алтарем и получающих согласие Церкви на брак. Генрих взял Алиенору за руку, поднимая с колен, и она со всей ясностью поняла, что сейчас наступил важнейший миг истории и она принимает участие в действии, которое будет иметь далеко идущие последствия для нее, ее нового мужа, их потомков, да и для всего мира. Перспектива была такой ошеломительной и в то же время отрезвляющей. Ведь в этот день закладывались основы империи, обещающей стать одной из самых мощных в христианском мире. Алиенора знала: на их плечи ложится тяжкий груз.

А еще этот день был первым днем их супружества и заветного партнерства двух правителей. Они с Генрихом шли по нефу собора, вассалы приветствовали их и кланялись. Алиенора знала, что выглядит как никогда великолепно: стройная и соблазнительная в своем васильковом блио, алой мантии и тончайшем белом головном покрывале, которое удерживалось ее герцогской короной, столь привлекательной для многих соискателей. Голову Генри тоже венчала корона – герцогов Нормандии. Он был прекрасен в профиль – с прямым носом, аккуратно подстриженной бородой, густые волосы рыжими волнами обрамляли румяное веснушчатое лицо, на котором застыло выражение торжества, рука по-хозяйски сжимала руку Алиеноры. Теперь она принадлежала ему, а поскольку они стали единой плотью, то никто был не в силах их разделить.

Алиеноре доставляла удовольствие мысль о том, что она сделала ее великолепного Генри герцогом Аквитании и – всего в девятнадцать лет – самым могущественным правителем Европы. Вместе они расшевелят этот мир сильнее, чем любая королевская пара до них. А когда они под восторженные крики толпы вышли из собора, Алиенора еще раз утвердилась в верности происходящего, в правильности той сделки, что она заключила с судьбой.

Той ночью Генри взял ее с еще большей страстью, чем прежде, он отверг все запреты, переступил через все границы, и вместе они отправились в долгое чувственное путешествие, где их ждали открытия, неведомые прежде.

– Я хочу, чтобы ты знала: здесь нет запретов! – провозгласил он. – Мне нужно все, что ты можешь мне дать.

– Теперь я вся во власти моего господина, – охотно ответила Алиенора. И в то мгновение она так и думала.

– Наш брак – брак двух львов, – прошептал он ей в ухо. – Тебе это не приходило в голову? Лев – знак Пуату, а мой геральдический знак – тоже лев, я его унаследовал от деда, короля Генриха Английского. Его называли «Лев Справедливости», идея взять этот геральдический знак пришла ему после того, как он получил в дар льва для зверинца в Лондонском Тауэре.

– Мне это нравится, – пробормотала Алиенора, прижимаясь к Генри. – Брак львов. В этом выражении есть что-то рыцарское.

– Оно подходит нам по многим причинам, – заметил Генрих, крепче обнимая жену. – Разве нет, моя Алиенора? Мы оба не кроткие, не уступчивые, напротив – сильные и отважные, храбрые, как львы.

– Рядом с тобой я никогда не буду чувствовать страха, – проговорила она, прислонив свою гладкую щеку к его бородатой, наслаждаясь его мужским запахом.

– Мы с тобой преуспеем, моя львица! – рассмеялся Генрих и еще сильнее прижал к себе Алиенору.

Глава 7

Монастырь Фонтевро, 1152 год

Месяц спустя после свадьбы Алиенора с легким сердцем посетила Фонтевро.

– Этот монастырь особенно дорог мне, – сказала она. – Он был основан повелением моего отца и посвящен Деве Марии.

Генрих одобрительно кивнул. Слава этого двойного монастыря была известна ему – здесь под началом настоятельницы обитали монахини и монахи. Монастырь стал приютом в старости для дам королевских и прочих аристократических кровей, а также школой и местом для благочестивой и созерцательной молитвы. Заведение это было не похоже на другие и тем, что его основатель, известный бретонский богослов Робер д’Арбриссель[15], хотел повысить статус женщин и даже осмелился утверждать, что во многом они превосходят мужчин. О последнем соображении Генрих даже говорить не желал, но вполне мог понять, почему Алиенора так высоко ценила Фонтевро. Монастырь понравился Генриху. Обитель Фонтевро представляла собой один из величайших оплотов благочестия и веры христианского мира.

Монастырь был возведен у источника в лесистой долине на берегу реки Вьенны в Северном Пуату близ границы с Анжу. Высокая белая церковь монастыря, светлая и просторная внутри, была украшена простыми, воспаряющими вверх колоннами и изящным трифориумом[16]. Войдя в церковь, Алиенора ощутила восторг и прилив благодарности. Настоятельница Изабелла Анжуйская, приходившаяся Генриху тетей, тепло поцеловала Алиенору и провела по тихому клуатру в свой просторный дом, примыкавший к соседнему зданию монастыря Ле-Гран-Мутье, где жили монахини. Принесли миндальное молочко, груши, сласти, и обе женщины, сразу же проникшиеся чувством взаимного уважения и симпатии, сели и предались приятному разговору.

– Чему мы обязаны удовольствию видеть вас, моя госпожа? – спросила настоятельница Изабелла, полноватая, добродушная женщина лет сорока пяти, с типичным для Плантагенетов цветом волос, вот уже четыре года возглавлявшая монастырь.

– Для меня большая честь посетить Фонтевро в такое время, матушка, – ответила Алиенора. – Мне есть за что воздать хвалу Господу. Сердце мое переполнено, и я хочу поблагодарить Его за то великое счастье, что Он даровал мне в браке, и за то, что сделал меня инструментом, с помощью которого в христианском мире воцарятся мир и единство.

– Мы все должны быть благодарны Ему за это, – заявила настоятельница. Будучи умной и восприимчивой женщиной, она прекрасно понимала, какие надежды возлагаются на союз герцогини с Генрихом Сыном Императрицы. – А потом вы пообедаете с нами в трапезной? – спросила она.

– Несомненно, спасибо, – улыбнулась Алиенора. – Но я приехала не только для этого, матушка. Обвенчавшись с моим господином Генри, я почувствовала, что божественное вдохновение зовет меня в это священное место. Мне кажется, что сам Господь Бог привел меня в Фонтевро, и пока я здесь, я намерена одобрить и подтвердить все привилегии и дары, предоставленные моими предками этому дому. Если вы напишете все это, то я приложу к документу мою печать. Она у меня новая. – Алиенора с гордостью извлекла печать из кошелька, закрепленного на поясе, и показала настоятельнице. На печати было изображение Алиеноры как графини не только Аквитании, но и Нормандии. – Видите, у меня на кресте сидит птица – это священный символ независимости.

– Если позволите мне сказать, мадам, брачные узы пошли вам на пользу – вы вся светитесь от радости, – заметила настоятельница. – Я рада, что вы нашли такое счастье в союзе с моим племянником. Говорят, он питает надежды стать королем Англии.

– И я не сомневаюсь, что его надежды сбудутся, – ответила Алиенора.

– Тридцать лет назад, перед тем как начать служение Господу, я побывала в Англии, – вспомнила настоятельница. – Я была замужем за Вильгельмом, сыном короля Генриха, который, в свою очередь, являлся сыном Вильгельма Завоевателя – дедушки вашего мужа. Короля Генриха называли Львом Справедливости. Он и в самом деле был настоящий лев! Сильный и уважаемый правитель, но как человек он внушал ужас: был жесток и безжалостен. Никогда не забуду, что он сделал со своими внуками.

– И что же он сделал? – спросила Алиенора, отметая неприятную мысль о том, что такая же бешеная кровь течет и в жилах ее Генри.

– Одна из его дочерей с мужем ослушались его, и в наказание он повелел выколоть глаза двум ее маленьким девочкам.

Дрожь пробрала Алиенору.

– Какой ужас! Такое даже страшно представить! А каков его сын?

– Вильгельм? Его называли Аделином[17], по имени старых саксонских принцев до завоевания. Он был весь в отца – гордый, свирепый и жестокосердый. К счастью, я недолго пробыла его женой.

– Это тот самый принц, который утонул, когда пошел на дно «Белый корабль»?

– Он самый.

– Мой муж рассказывал об этом. Он сказал, что король Генрих после его смерти ни разу не улыбнулся.

– Да, для короля это стало трагедией. У него не было другого наследника. По крайней мере, законного наследника. Хотя бастардам, конечно, не было числа. – Настоятельница скривила губы. – Но Господь в мудрости Своей прибрал моего молодого господина, и король Генрих заставил своих баронов принести присягу верности его дочери Матильде, которую назвал своей наследницей.

– Императрице, моей свекрови, – добавила Алиенора. – Вы с ней встречались?

– Нет, она тогда была замужем за императором Священной Римской империи и жила в Германии. Потом император умер, и Матильда вышла замуж за моего брата Жоффруа, но меня так никогда и не посетила. Все говорят, она сильная женщина. Матильда яростно сражалась за королевство, которое по праву принадлежит ей.

– И проиграла, – вставила Алиенора. – Но мой муж вернет королевство ее именем. Мать передала ему это право. Все говорит о том, что он добьется победы.

– Но король Стефан все еще жив, – напомнила Изабелла.

– Его все ненавидят и презирают. Так говорит мой муж. Бароны, не захотевшие признать правительницей женщину, будут готовы принять Генри. В особенности теперь, когда он зарекомендовал себя правителем, с которым нельзя не считаться. Скажите мне, матушка, что представляет собой Англия?

– Ее называют звенящим островом, потому что там множество церквей. Зеленая и приятная земля, местами похожа на Францию, но погода непредсказуема. Люди замкнуты, но гостеприимны. И прежде чем вы зададите этот вопрос: нет, хвостов у англичан не имеется, хотя здесь и ходят такие слухи!

– Я никогда не обращаю внимания на такие глупости! – рассмеялась Алиенора, взяв маленькое печеньице с винной ягодой. – С нетерпением жду того дня, когда смогу увидеть Англию. Да, я хотела сказать, что мы с моим господином в честь нашего брака заказали окно из нового витражного стекла. Оно будет установлено в восточной стене собора в Пуатье, чтобы все знали: в этом месте мы стали мужем и женой.

– Достойное решение, – одобрила настоятельница. – И на века.

– Но для Господа важнее мои благодарности и хвалы, – сказала Алиенора. Проглотив последний кусочек печенья, она поднялась на ноги. – Если позволите, матушка, я теперь пойду в церковь. Зовите ваших писцов. Мы подпишем документы позднее.

Глава 8

Аквитания, 1152 год

– Нас вызывает Людовик, – сообщил Генрих, вбегая в комнату жены и передавая ей свиток.

Алиенора быстро пробежала текст глазами.

– Это адресовано нам обоим, – произнесла она, чувствуя, как закипает в ней гнев, рожденный страхом перед тем, что может сделать Людовик, и потрясением, вызванным бесцеремонностью мужа. – Ты не должен был вскрывать письмо в мое отсутствие.

– Я герцог, – непреклонно заявил Генрих.

– А я герцогиня! – вспыхнула она.

– И моя жена! – прокричал Генрих.

Даже несмотря на раздражение, неожиданный гнев мужа возбудил Алиенору. То была не первая их ссора и определенно не последняя. Это Алиенора прекрасно понимала. Единственным утешением было то, что после ссоры каждый раз, без единого исключения, они оказывались в постели и подкрепляли примирение страстным соитием.

– Это мое герцогство! – не уступала Алиенора.

– И мое – по праву брака. Теперь я здесь правитель! Я и прежде говорил тебе, Алиенора, что управление – мужская работа, в которую не должны вмешиваться женщины.

– Ты ничуть не лучше аббата Бернара! – напустилась она на мужа. – Мы с тобой должны быть партнерами. Мы договорились об этом. Я тебе не какая-нибудь беспрекословная крестьянка! Я суверенная герцогиня Аквитании и требую к себе соответствующего отношения. Ты меня понимаешь?

Вместо ответа, Генри сжал Алиенору в объятиях и грубо поцеловал:

– Вот в чем теперь твоя роль, моя госпожа. И не помню, чтобы я на что-то такое соглашался.

– Как ты смеешь! – воскликнула Алиенора. Она вырвалась из рук Генриха и отвесила ему пощечину. – Это моя земля, и здесь мое слово – закон.

Генрих отпрянул. Лицо исказилось гримасой гнева, голос зазвучал угрожающе.

– Хватит, Алиенора! Оставим это. Нам нужно решить более насущные вопросы. Я пришел сказать тебе, что Людовик вызывает нас к своему двору. – Он развернул свиток и прочел: – «Чтобы услышать объяснения о нашем преступном супружестве».

– Пустые угрозы! – по-прежнему сердитым голосом ответила Алиенора. – Ничего он с нами не может сделать.

– Я бы не относился к этому так беспечно, – нахмурился Генри. – Посланники, доставившие это письмо, говорят, что их господин потрясен и гневается. Он обвиняет меня в предательском похищении его жены…

– Словно я рабыня, которой можно распоряжаться помимо моей воли! – в ярости оборвала его Алиенора.

Генрих смерил жену взглядом.

– Часть французской знати даже советует Людовику пересмотреть условия расторжения вашего брака, – продолжал он, – а то и отозвать сам договор расторжения. Другие требуют нашего отлучения от Церкви.

– Это все слова!

– Рассерженные мужчины нередко переводят слова в действия, – предупредил Генрих. – Мои враги объединяются против нас. Даже мой возлюбленный младший брат Жоффруа объявил, что поддерживает Людовика. А граф Генрих Шампанский, обрученный с твоей дочерью Марией, спешит в Париж, чтобы присоединиться к ним. Он прекрасно понимает, что, если у нас с тобой будет сын, Марии не видать Аквитании. Его брат Тибо Блуаский, этот мерзавец, который пытался тебя похитить, тоже выступает в поддержку Людовика.

– Предполагается, что он женится на моей маленькой Алисе, когда та достигнет разрешенного возраста, – задумчиво произнесла Алиенора. – Мне бы этого не хотелось. Не смог заполучить мать, так остановился на дочери, подлец!

– Это война – ни больше ни меньше, – заявил Генрих. – Я должен немедленно отправляться в Нормандию. До меня дошли слухи, что Людовик собирается напасть на герцогство в мое отсутствие.

– Значит, это наше первое расставание… – проговорила Алиенора, следы ее злости исчезли. Она сглотнула и напустила на лицо отважную улыбку. – Подозреваю, что это первое расставание из многих. Ты посмотри, как обширны наши земли.

– Ты знала это, когда выходила за меня, – мягко ответил Генри, приподнимая пальцем ее подбородок. Он поцеловал жену долгим, страстным поцелуем. – Меня это тоже огорчает, Алиенора, но я скоро вернусь. Только вот припугну Людовика так, что он и его старые хрычи побегут назад в Париж, поджав хвосты. И дай Бог, я оставляю тебя беременной…

– Это будет означать, что Господь осенил наш союз Своей улыбкой, – провозгласила Алиенора. – Но, боюсь, говорить об этом пока еще рано.

– Я бы обошелся без этих хлопот, – вздохнул Генрих. – Собирался вести армию в Англию улаживать дела там, но теперь придется отложить. Если и дальше так пойдет, англичане устанут ждать и примут узурпатора Стефана. – Граф снова поцеловал жену. – Я должен уезжать, – торопливо сказал он. – Главное тут – скорость.

Новости, которые Алиенора с гонцом получала от мужа, были хорошими. Людовику хватило безрассудства вторгнуться в Нормандию, но Генрих выдвигался с такой скоростью, что несколько коней пали от усталости по дороге. Он не без сожаления разорил Вексен на норманно-французской границе и владения Робера де Дрё – родного брата Людовика.

Потом она получила известия из Турени, где Генрих захватил несколько замков, оставленных отцом изменнику-брату Жоффруа. Муж одерживал победу за победой. А потом вмешался, казалось, Сам Господь. Людовика, как написал Генри, сразила лихорадка, и он слег в замке Монсоро, принадлежащем Жоффруа. Алиенора улыбалась, читая это. Людовика в критические моменты всегда сваливала лихорадка. Она улыбнулась еще шире, продолжая читать дальше – об осаде замка, предпринятой Генрихом.

– Сеньор Жоффруа сдался и молил о пощаде и мире, – сообщил ей следующий гонец. – А король Людовик отступил, потерпев поражение, и тоже запросил мира. Он вернулся в Париж.

Какой позор, подумала Алиенора. Но опять же вполне типично для короля.

Через шесть недель Генрих вернулся в Пуатье блестящим победителем. В нем появилась новая властная черточка. Теперь он стал одной из главных сил в христианском мире и знал это.

Не теряя времени, вернувшийся герой увел жену в постель и несколько раз подряд страстно овладел ею, к ее великому и невыносимому наслаждению.

– Клянусь тебе, Алиенора, – шептал Генри, тяжело дыша и потея в страждущих объятиях, – ни один штурм крепости не был таким сладостным. Ты отдаешься с такой страстью!

– Давай еще! – потребовала Алиенора, поднимая колени и прижимая свои щиколотки к его упругим ягодицам.

И Генрих с готовностью ответил на призыв жены, и вскоре она снова кричала от наслаждения.

– Тише! – переводя дыхание, сказал он и страстно поцеловал ее. – А то твои бароны подумают, что началась война.

Алиенора заставила себя сдержать крик, хотя судороги наслаждения сотрясали ее тело. Ощущать в себе Генри – ничего слаще этого и быть не могло. Ведь он столько отсутствовал… А как она вожделела к нему все это время! Но, несмотря на радость воссоединения, Алиенора горько предчувствовала скорое новое расставание.

– Когда ты собираешься в Англию? – спросила она чуть позже, когда они уже мирно лежали под одной простыней. Вечер стоял теплый, благовонный, а небо, видневшееся сквозь узкое окно, было темно-синим и сверкало звездами.

– Не раньше чем к концу года, – ответил Генрих.

– Ты собираешься вести кампанию зимой? – удивленно спросила она.

– Нет, моя госпожа, на сей раз я собираюсь использовать дипломатию. Конечно, за спиной у меня будет стоять армия, и это поможет благоприятному исходу переговоров: англичане будут знать, что при необходимости армия начнет действовать.

– Недавняя победа лишь подкрепила твою репутацию, мой отважный Генри, – пробормотала Алиенора, целуя его. – Теперь англичане понимают, с чем им придется иметь дело.

– Англичане не дураки. Им нужен сильный король – такой, как я. Вопрос теперь стоит так: надо сбросить Стефана и его сына, не вызывая недовольства в народе.

– Если удача нам улыбнется, то он устанет от борьбы и будет рад прийти к соглашению, – сказала Алиенора. – И тогда ты сможешь быстро вернуться ко мне, любовь моя. – Она повернулась и оплела Генри руками, наслаждаясь мощью его расслабленного тела.

– Какое-то время я побуду здесь, – пообещал он, игриво покусывая ее шею. – Мне пришло в голову, что мы могли бы до начала осени совершить неторопливое путешествие по нашим владениям, чтобы ты могла представить меня твоим вассалам. Тем, кто с тобой ладит. Надеюсь, ты отнесешься к этому одобрительно, о суверенная герцогиня Аквитании!

Алиенора понимала, что муж подсмеивается над нею, но не спешила проглотить наживку – его предложение понравилось ей.

– Я буду рада, Генри, – удовлетворенно согласилась она. – Столько мест, которые я хочу тебе показать. Мы начнем с Лимузена. Это во всех отношениях дикая земля, но такая красивая, и ее строптивым владетелям пойдет на пользу, если они заглянут в глаза своему новому сюзерену. Они увидят не только ровню себе, но и кое-что побольше!

– Твоя вера в меня так трогательна! – щекоча ее ухо, пробормотал Генрих.

– Потом мы должны отправиться в охотничьи угодья моего отца в Тальмоне, куда он возил нас на соколиную охоту. Там выкармливают моих кречетов. Я дам тебе одного – он стоит целую конюшню. Для моего господина – все самое лучшее! Потом ты должен увидеть Ланды в Гаскони – многие, многие акры, поросшие вереском, дюны, сосновые леса, но все такое дикое, нетронутое.

– Мы поедем туда вместе. Вдвоем, – пообещал Генрих, заражаясь ее воодушевлением.

– Но жемчужина моих владений – Перигор, – продолжала Алиенора. – Нет ничего прекраснее долины Дордоня. Там я накормлю тебя свежими трюфелями. В омлете у них непревзойденный вкус. А еще уткой конфи и фуа-гра[18]. Эта область известна своей великолепной едой.