Последний туарег

– Теперь наша задача – стать самыми радикальными из мусульман и найти группу джихадистов, которая нас примет.

– Ты думаешь, они согласятся нас принять? – засомневался Юссуф. – Обычно они строги к чужакам.

– Согласятся, если мы убедим их в нашей искренней вере и готовности к самопожертвованию, – ответил Омар. – Хотя, если они узнают, что мы работали на Каддафи, нам, скорее всего, перережут глотки. Им нравятся мученики, но они терпеть не могут профессионалов.

– И что мы им скажем, когда они захотят узнать, кто мы, откуда пришли и куда направляемся?

– Ты что, думаешь, они философы, ищущие ответы на вопросы, мучавшие человечество с начала времен? – раздраженно буркнул Омар. – Не бери в голову. Джихадисты просто безмозглые фанатики. Если бы у них был мозг, они бы не подрывали себя, потому что это чертовски больно – разлететься на куски. – Он начал загибать пальцы, перечисляя: – «Кто вы?» – Смиренные слуги Аллаха. «Откуда пришли?» – Каждый из своего дома. «Куда идете?» – Куда Аллах пожелает нас призвать.

Юссуф, давно знавший Омара, бросил на него насмешливый взгляд.

– Если кто-то способен поверить, что ты «смиренный слуга Аллаха», то он, должно быть, настолько глуп, что даже находиться рядом с ним опасно. Но, возможно, ты прав, и путь веры – единственный способ избежать смерти.

– Решено. – Омар аль-Хебир повернулся к одному из бойцов и спросил: – Верно ли, что ты знаешь Коран наизусть?

– Почти весь.

– В таком случае ты будешь читать суры вслух, пока мы едем, а остальные будут повторять за тобой.

– Это проявление неуважения… – с укором сказал мужчина. – Я всегда искренне верил в Аллаха.

– Мы все искренне верим в него, так что чтение Корана никак не может быть неуважением, – последовал ответ. – Это будет вдвойне полезно: сейчас – чтобы спасти наши жизни, и позже – чтобы спасти наши души.

Мужчину это не убедило, но он понимал, что спорить с Омаром аль-Хебиром – не самая лучшая идея, поэтому предпочел подчиниться.

Через несколько минут отряд рысью двинулся вперед. На этот раз их голоса разносились на всю пустыню: они громко распевали суры, и любой, кто увидел бы их со стороны, ни на секунду бы не усомнился, что перед ним – горстка фанатиков, последователей Старца с горы.

Так называли человека, чье настоящее имя было Хасан-ибн-Саббах. Почти девятьсот лет назад он основал в Египте исмаилитскую секту, а когда подвергся преследованиям, построил крепость на вершине горы к югу от Каспийского моря. Его последователи захватили ряд крепостей в Палестине, Сирии и Иране и фактически создали Исмаилитское государство. Воины-исмаилиты называли себя фидаинами – «теми, кто готов отдать жизнь за дело». Со временем фидаины превратились в настоящую армию фанатиков, чьей тактикой был террор. Совершая самоубийство, они преследовали цель убить как можно больше других и запугать остальных. Тех, кто нападал на них, неизбежно ждала казнь, а для вступления в их секту кандидатов подвергали своеобразной обработке: им давали огромные дозы гашиша, после чего те оказывались в роскошных садах, окруженные прекрасными девами. Только таким и может быть рай. Через несколько дней их возвращали к реальности и говорили, что увиденное – лишь малая часть того, что ждет их, если они принесут себя в жертву.

Так появилось слово ассасин – от арабского хашшашин, «потребитель гашиша». Сначала оно относилось исключительно к последователям Хасана-ибн-Саббаха, но позже стало обозначать любого убийцу. Ассасины были опасны, потому что могли притворяться и лгать, скрывая свое происхождение, а при необходимости они даже публично отрекались от своих убеждений, лишь бы втереться в доверие жертвы. Их единственной верой была смерть, ради которой они жили. Против тех, кто жаждет умереть, бороться невозможно: они искренне верили, что смерть перенесет их прямо в рай. Но с собой они должны были забрать как можно больше «неверных». Как однажды сказал коварный Хасан-ибн-Саббах: «Когда наступит час триумфа, короля с тысячью всадников сможет устрашить один пеший воин».

Омар аль-Хебир, прекрасно знавший кровавую историю фидаинов – ассасинов, решил, что лучшим способом сохранить голову на плечах будет выдавать себя за одного из них до тех пор, пока не прикажут надеть пояс шахида и взорваться в толпе.

Когда этот день наступит, он подумает, как выкрутиться. А пока ничто не мешало ему запоминать суры Корана – уж это точно не могло причинить ему вреда.

* * *

Шела часто говорила, что в ее сестрах можно найти всего по чуть-чуть, и Заир была тому лучшим доказательством.

Она одна не участвовала в песнях и плясках вокруг костра в шумные ночи. Заир носила огромные очки в роговой оправе, которые лишь подчеркивали красоту ее глаз – глаз, казалось, способных заглянуть в самую душу того, кто стоял перед ней.

Ее волосы, черные, как крыло ворона, спадали до самой талии. Она всегда была в длинных, свободных одеждах и ходила босиком. Когда она пересекала комнату с книгой в руках, ее легко можно было принять за привидение, блуждающее в поисках героя новеллы.

На первый взгляд Заир могла показаться холодной и отстраненной, но вскоре становилось очевидным: она источала чувственность, а каждое ее движение напоминало повадки хищной кошки, готовящейся к прыжку.

Гасель быстро понял, что по сравнению с дерзкой Шелой, которая только кажется опасной, Заир поистине смертельна.

Он дал себе слово держаться от обеих как можно дальше. Но это было нелегко. Они жили под одной крышей, и, как бы ни были велики владения Размана, ему все равно не удавалось избегать столкновений с девушками.

Однажды, в погожий день, Заир, как обычно, сидела с книгой под деревом. Увидев Гаселя, она жестом, почти приказным, поманила его к себе. Едва он устроился рядом, как она, глядя на него, заявила:

– Сразу предупреждаю, я не собираюсь тебя съесть. Я никогда не пробую фруктов, если не уверена, с какого дерева они сорваны. К какому племени ты принадлежишь?

– Если твой отец не сказал тебе этого, то и я не могу, – ответил Гасель.

– Отец не слишком многословен, когда речь идет о тебе. Если ты тоже хочешь сохранить тайну, я не стану настаивать… – Заир указала на книгу, которую оставила на траве, и спросила:

– Тебе нравится Толстой?

– Кто?

– Лев Толстой, – уточнила она, постучав пальцем по обложке. – Автор.

– К какому племени он принадлежит? – с легкой насмешкой поинтересовался Гасель.

– Он был русским и умер уже давным-давно.

Гасель взял книгу, мельком взглянул на название и произнес:

– Может, он и был русским и умер давно, но думал он, как и все, о том же: о войне и мире.

– Мне безумно нравится.

– Война или мир?

– Книга, – уточнила Заир.

Гасель положил книгу обратно, где она лежала, и с легкой улыбкой извинился:

– Прости мое невежество. У меня не остается времени на чтение. Работаю, возвращаюсь домой усталым. Но в молодости я любил романы Жюля Верна. Особенно помню одну книгу про корабль, который ходил под водой.

– «Двадцать тысяч лье под водой».

– Не помню, как она называлась, – задумчиво протянул он. – Но точно помню, что там герои сражались с какой-то огромной тварью.

– Гигантским кальмаром…

– Ну вот, – разочарованно произнес он, и в его голосе послышался легкий упрек. – Ты знаешь ее лучше, чем я, так что рассказывать дальше уже нет смысла.

Притягательная девушка чуть опустила свои очки, чтобы взглянуть на Гаселя поверх оправы. Он явно выглядел немного обиженным, словно мальчишка.

– Я не хотела тебя задеть, – мягко сказала она. – Жюль Верн, Стивенсон и Джек Лондон – мои любимые авторы. Я часто читала их книги вслух своим братьям.

– Если ты читала им, то, конечно, вслух, – съязвил Гасель. – Иначе они бы ничего не поняли.

Заир поджала губы, словно ее слегка дернули за уши, но тут же рассмеялась и с легким вызовом произнесла:

– Шела предупреждала, что у тебя острый язык. Но есть кое-что, что ты должен понять. У меня нет мужа, детей или каких-либо обязанностей. Мой отец богат, и я могу себе позволить читать столько, сколько захочу. А ты, наоборот, работаешь, да еще и рискуешь жизнью, насколько я понимаю. Так что тебе не стоит стыдиться того, что ты читал меньше. Просто у меня было куда больше свободного времени.

– Это я понимаю… – признал он абсолютно искренне. – Каждый должен понимать свои возможности. И, полагаю, столько читая, ты немало узнала.

– Одного знания недостаточно, – возразила девушка. – Кто-то однажды написал: «Знать ради знания бесполезно, если ты не знаешь, зачем это знание тебе нужно». Ты из тех, кто знает, как применить свои знания, а я иногда – нет. Я много понимаю в теории, но часто не могу использовать это для практики.

– Больше всего меня восхищает то, что ты вообще что-то понимаешь из прочитанного, ступая босиком по горячему песку, – заметил он. – Даже я бы обжегся.

Заир показала ему подошву одной ноги, покрытую такими твердыми мозолями, что они напоминали подошвы сапог.

– В этом я остаюсь настоящей жительницей пустыни, – улыбнулась она. – Я могу ходить даже по битому стеклу или горячим углям.

– Звучит странно для дочери аменокаля.

– Тот, кто всегда поступает так, как от него ожидают, становится предсказуемым, а это делает его уязвимым.

Гасель хотел было спросить, о какой именно уязвимости речь, но в этот момент подошла одна из служанок и сообщила, что хозяин просит его к себе в кабинет.

Войдя, он застал Четырехкровного сидящим в белом кресле и наслаждающимся курением из наргиле. Увидев Гаселя, он жестом предложил ему сесть, а затем кивнул в сторону радиопередатчика, стоявшего позади.

– Только что на связи был Хасан. Он просит задать тебе один вопрос, на который ты должен ответить с полной свободой: согласился бы ты на любое задание, связанное с ликвидацией джихадистов, или предпочтешь преследовать Омара аль-Хебира?

Вопрос был деликатным и требовал тщательного размышления. Гасель помолчал пару минут, прежде чем ответить:

– Если уж мне придется убивать, то я предпочитаю убивать тех, кто убивает за деньги, а не тех, кто убивает из-за своих убеждений, какими бы глупыми они ни казались. Так что я выбираю продолжать охоту на Омара.

– Хорошо.

– Проблема в том, что на этот момент он, вероятно, уже очень далеко, и я совершенно не представляю, где его искать, – заметил Гасель. – Следы его верблюдов стерла пустыня.

– Знаю, но дело вовсе не в верблюдах, а в том, что на них, – сказал Разман Джуха и, заметив растерянность своего собеседника, пояснил: – Хорошие седельщики ставят свое клеймо на сделанных ими седлах как гарантию качества. Тот, с которым ты недавно познакомился, – один из лучших мастеров, и он продал пять седел Омару. Наша сеть держит под контролем деревни, оазисы и колодцы отсюда до самой Мавритании, они будут внимательно следить за тем, чьи клейма на седлах.

– Но это почти три тысячи километров…

– И тысяча в ширину, – добавил Разман. – Но с тысячами глаз, которые неусыпно наблюдают за всем, найти Омара – лишь вопрос времени.

Гасель кивнул, не зная, что сказать, а Разман вдруг сменил тему:

– Тебе хорошо у меня дома?

– Очень.

– Мои дочери тебя не беспокоят?

– Нисколько.

– Это тоже вопрос времени, – с улыбкой заметил старик. – Будь начеку, а то я заметил, что пара моих служанок смотрят на тебя глазами подстреленной газели. Если они сами проявят инициативу, мои жены не смогут обвинить меня в сводничестве. Но тебе остается молиться, чтобы Аллах дал тебе силы выдержать осаду, которая может прийти с разных сторон.

– Ты все же поразительный человек, – заметил сбитый с толку Гасель. – Порой мне кажется, что ты играешь со мной.

– Ничего подобного у меня и в мыслях не было, ведь твоя жизнь висит на волоске. Уж я-то знаю, каково это: трое моих сыновей тоже борются с джихадистами, хотя вынуждены делать это в городах.

– В городах? Почему в городах?

– Потому что они учились в Европе. В пустыне они не продержались бы и пяти минут.

– Никогда бы не подумал, что твои образованные сыновья тоже сражаются…

– Думаешь, я мог бы пролить чужую кровь, не будучи готов пролить свою? – резким тоном воскликнул Разман, как будто сама мысль его оскорбляла. – Это война, в которой должны участвовать все: от самых богатых до самых бедных, иначе мы обречены ее проиграть. Мы не англичане, которые отправляли воевать новозеландцев, австралийцев или индийцев, а сами оставались дома, занимаясь политикой – тем, что действительно любят.

– Я не так уж много знаю об англичанах.

– Тебе не помешало бы прочитать какую-нибудь книгу по истории.

– Все только и делают, что твердят мне про книги… – посетовал Гасель, кивая подбородком на огромную, от пола до потолка, библиотеку. – Сколько времени мне понадобится, чтобы прочитать все это?

– Вечность, ведь большинство книг на английском.

– Заир понимает, что там пишут?

– Намного лучше, чем я.

– Чертова женщина! Как она может быть такой умной?

– Знание языков чаще всего зависит не от интеллекта, а от возможностей и определенной склонности, которая у нее, без сомнения, есть. Хотя это не отменяет того, что моя дочь умна, и весьма.

Гасель хотел что-то сказать, но передумал. Сейчас его волновала другая тема.

– Мне бы хотелось прояснить кое-что… – сказал он, немного поколебавшись. – Сколько я себя помню, в Африке постоянно происходили революции и гражданские войны, которые порой превращались в настоящую резню, но эти события, какими бы они ни были трагическими, кажется, мало кого волнуют в остальном мире… Почему же то, что сейчас происходит в Мали, настолько важно, что заставило французов вмешаться?[6]

Хозяин дома задумался; казалось, он не хотел говорить, но в конце концов достал из ящика карту с огромным участком континента – от Гвинейского залива до Средиземного моря.

– Мали находится вот здесь, – указал он, – и, как видишь, северо-западная часть страны, которую называют самым пустынным из всех пустынных мест, одновременно считается географическим центром Сахары. Если под предлогом превращения этого региона в «республику туарегов» джихадисты, а не сами туареги, жители пустыни, действительно смогут создать признанное международным сообществом государство, они распространят свое влияние на соседние страны и будут уничтожать всех, кто осмелится им противостоять. – Разман презрительно фыркнул, казалось, еще немного – и он плюнет на карту. – Но что до меня, я не позволю, чтобы нам навязывали законы шариата, заставляли моих дочерей носить бурку или запрещали им любить тех, кого они сами выберут.

Гасель внимательно посмотрел на карту и едва заметно кивнул.

– А ведь и правда, это стратегически важная точка, если она граничит сразу с четырьмя странами, – сказал он. – Теперь я, кажется, понимаю…

– Фанатики лживы и изворотливы, – продолжил Разман. – То, что они называют «государством туарегов», – не более чем прикрытие, но мы, туареги, не можем быть чьей-то ширмой. Почти полмиллиона жителей Мали были вынуждены бежать из региона, семьдесят тысяч, насколько я знаю, живут в лагерях для беженцев, а остальные кочуют где попало, умирая от голода. И в это время джихадисты, которые и есть истинные виновники этого хаоса, проникают в ряды местного населения, чтобы натравить малийцев на нас. В итоге наших людей преследуют, бросают в тюрьмы или забивают палками, как диких зверей…[7] Хозяин дома несколько раз с силой ткнул пальцем в карту, прежде чем заключить: – Как мусульманин, я всегда соглашался с тем, что, исповедуя ислам, ты должен принимать волю Аллаха. Но туареги не должны подчиняться безумцам, по-своему толкующим заповеди Корана. Если бы существовала некая высшая власть, которая указывала бы нам путь, ну, как Папа для христиан, я бы подчинился ее решениям – нравится мне это или нет. Но, к счастью или к несчастью, такой власти нет.

– Насколько я слышал, с этим папством тоже не все гладко, – робко заметил Гасель. – Говорят, Ватикан превратился в рассадник коррупции.

– Да, это так, – согласился Разман. – Многие из них были коррумпированы, но, хорошо они справляются со своей задачей или плохо, они представляют собой единую власть, которая задает направление. А у мусульман получается так, что каждый раз приходится мириться с тем, что очередной фанатичный имам трактует священные тексты по своему усмотрению. Большинство аятов Корана предельно ясны, но есть и такие, которые допускают разночтения. Сам Пророк предупреждал об этом, говоря: «Те, у кого в сердцах сомнения, предпочитают следовать путем заблуждений, стремясь к разногласиям и навязывая свою собственную интерпретацию. Но истинный смысл ведом лишь Аллаху».

VI

Омар аль-Хебир презирал бороро, которых считал низшей расой из-за их нелепых ритуалов. Особенно его раздражала их вычурная раскраска, подчеркивающая и без того выразительные глаза, а также огромные зубы, которые они поддерживали ослепительно белыми, постоянно натирая их кончиком палочки.

Бороро казались ему жалкими клоунами, лишенными достоинства, а их тесные глинобитные хижины вызывали у него отвращение. Однако его люди умирали от жажды, да и верблюды были изнурены. Поэтому, заметив одну из убогих деревень, он решил отправить вперед Юссуфа, наказав ему сообщить, что они пришли с миром и готовы заплатить за воду хорошую цену.

Маленький хромой староста согласился, но с условием, что они уйдут до заката. Большинство мужчин деревни из-за засухи увели пастись скот далеко от насиженного места, и старейшина опасался, что непрошеные гости ночью устроят бесчинства: никто не сможет им противостоять, ведь остались одни старики, женщины и дети.

Услышав это, Омар аль-Хебир не замедлил сурово предостеречь своих людей:

– Помните, что мы теперь преданные слуги Аллаха, действующие во имя Его славы. Поэтому если кто-то осмелится поднять руку на женщину или ребенка – это и тебя касается, Альмаларик, – посмотрел он на одного из бойцов, – то ему придется собирать свои мозги с песка.

Никто не сомневался, что так и будет, включая самого Омара, который готов был подстрелить любого. Горечь унижения от осознания того, что он вынужден бежать, словно испуганный заяц, разъедала его изнутри, и он с трудом сдерживался.

Бойцы его отряда с тоской вспоминали, в общем-то, недавние времена, когда они охраняли дворец полковника Каддафи и прохожие смотрели на них с трепетом. Но Триполи остался позади, почти в двух тысячах километров отсюда, а бесконечный бег по пустыне, во время которого они потеряли многих своих товарищей, стал для них суровым уроком.

Однако, несмотря на череду деморализующих несчастий, никто из них не подвергал сомнению власть Омара аль-Хебира. Все осознавали: если они до сих пор живы, то лишь благодаря ему.

Все понимали, каково его состояние, и, если бы кто-то из них осмелился ослушаться, гнев командира перерастет в ярость, и тогда он без колебаний сдержит свою угрозу – размажет их мозги по песку.

Сгрудившись в тени деревьев, окружавших колодец, они строго соблюдали правило: сначала напоить верблюдов. Их нисколько не удивило, когда к ним снова приблизился хромоногий староста. Пристально осмотрев животных, он отметил:

– Они выглядят изможденными, а у некоторых раны на лапах. Очевидно, слишком долго шли по камням. Готов обменять их на тринадцать свежих дромедаров, если вы подарите мне одно лишнее ружье.

– Лишних ружей не бывает, – сухо ответил Омар аль-Хебир. – Да и обмен наших пятнадцати верблюдов на тринадцать – сделка не слишком выгодная.

– Ну, если учесть, что мне придется несколько дней лечить их раны, и то, что как минимум двое из них могут остаться хромыми, – сделка вполне справедливая. Верблюдам надо передохнуть, тогда они выживут, а если продолжать гнать их дальше, они очень быстро станут добычей для стервятников.

– Проклятый хитрый болтун, – бросил Омар с недовольством.

– Именно поэтому я здесь главный, – ответил староста с усмешкой. – И уж в верблюдах-то я разбираюсь.

Омар аль-Хебир с удовольствием вступил бы в торг, как и полагалось по обычаю, но он был слишком измучен. К тому же ему было ясно, что хромоногий бороро совершенно прав в том, что касается животных.

– Ладно, – проворчал он с явной неохотой.

– В таком случае я дам тебе семь бурдюков воды в обмен на пятьдесят патронов, потому что ружье без патронов бесполезно, – добавил староста.

– Двадцать патронов.

– Сорок.

– Двадцать.

– Тридцать восемь, – снизил планку староста, – и учти, что ближайший колодец, Гельта-Сенауди, находится в трех днях пути.

– Двадцать, – повторил Омар аль-Хебир и, предвидя, что спор может затянуться, прервал наглеца резким тоном: – Предупреждаю честно: выбирай между двадцатью патронами в мешке или одной пулей в башке. Прихлопнем тебя, заберем все и разграбим твою деревню.

Старик широко улыбнулся, демонстрируя зубы, такие же ровные и белые, как у юноши. Потом вздохнул:

– Твоя взяла. Сейчас прикажу привести животных и наполнить бурдюки.

Он повернулся к своим людям и махнул рукой в сторону пьющих дромедаров, а затем с легкой хитрецой в голосе спросил:

– А что ты собираешься делать с седлами, которые у тебя останутся?

– Да что, шайтан бы тебя взял, мне с ними делать?! – раздраженно бросил Омар. – Использовать как зонтик? Забирай себе, пригодятся, когда прямиком поскачешь в ад. – Надеюсь, они удобные, потому что, я слышал, путь в ад неблизкий, – с усмешкой парировал староста. Он явно был доволен тем, что седла без всякого торга достанутся ему. – Сейчас скажу зарезать козленка, чтобы вы плотно поужинали, и через два часа можете отправиться в путь.

Когда старик, хромая, удалился, Юссуф закатил глаза и пробормотал под нос:

– До чего ж мы докатились! Торгуемся со всяким отребьем.

– Проблема не в том, до чего мы докатились, а в том, как мы дальше пойдем, – хмуро заметил Омар. – После четырех лет засухи в Гельта-Сенауди воды почти не осталось. Придется положиться на Аллаха.

– Мне все больше кажется, что Аллах не слишком-то доверяет нам, несмотря на все наши восхваления. Что касается меня, то я больше не намерен читать Коран вслух, – буркнул Юссуф. – Подозреваю, что это Его раздражает. Да и у меня от этих песнопений пересыхает горло.

* * *

Был ли это сон?

Нет, не был.

Но вполне мог им быть.

А возможно, он видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах Гасель испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Гасель открыл глаза, но это почти ничего не изменило – темнота оставалась непроглядной. Однако сладкий запах, легкое дыхание и – главное – прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина и что она охвачена сильным возбуждением.

Он не задавал вопросов, зная, что все равно не услышит ответа.

Кто бы это ни был, она выбрала жаркую, безлунную ночь, предполагая – или надеясь? – что найдет его обнаженным в постели. И не ошиблась.

Нежные пальцы сменились влажным язычком, затем – жадным ртом, а вскоре и бедрами, что раздвинулись поверх его бедер. Он позволил, чтобы она оседлала его и довела до полного изнеможения, затем уснул.

Отдых длился час, может, два…

Ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть.

Возможно, он просто видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах он испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Он открыл глаза, но это ничего не изменило – темнота оставалась непроглядной. Однако запах, тихое дыхание и – главное – прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина, охваченная страстью.

Но ее аромат был другим, как и кожа, когда ее гладишь, и то, как она, оседлав его, оставила совершенно опустошенным, тоже было другим.

Гасель спал час, может, два…

И в третий раз ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы и быть им. В этом сне – или не сне – появилась третья женщина, не похожая ни на одну из двух предыдущих.

Когда он проснулся в четвертый раз, уже светало. По счастью, эти томительные сны не превратились в кошмары, ибо визит трех горячих незнакомок за столь короткое время был, безусловно, приятным, но крайне изнуряющим опытом.

Гасель закрыл глаза и лежал неподвижно, обнюхивая себя, словно охотничья собака, тщетно пытаясь связать запахи, пропитавшие его кожу и простыни, с кем-то из женщин в доме.

Пот и секс – вот чем пахло, а значит, ему не приснилось пережитое ночью.

Он был бы не прочь предаться сладким воспоминаниям, но слишком много физических усилий за короткие ночные часы пробудили в нем зверский голод.

Стоя под душем, он наблюдал, как вода уносит в сток все следы, говорящие о том, что его безжалостно и необузданно использовали.