Последний туарег

Робкий свет возвестил, что вскоре солнце начнет стирать звезды с неба, когда он наконец нашел великолепное укрытие: чуть в стороне замаячила группа скал.

Гасель дошел до них, залез в небольшое углубление в камнях, закрыл глаза и уснул.

* * *

День выдался душным. Гасель мысленно похвалил себя за предусмотрительность: у него было много воды и минимум еды. Есть совсем не хотелось, а опасность обезвоживания была реальной: раскаленные камни превращали его убежище в настоящую печь.

Не было ни малейшего движения ветра. К полудню одежда насквозь промокла от пота, и он с тоской вспомнил маленький вентилятор, встроенный в приборную панель его грузовика. Мать когда-то подарила ему портативный, но батарейки имели досадную привычку разряжаться именно тогда, когда они были нужнее всего. К тому же ему казалось неуместным пользоваться таким устройством прилюдно.

Но сейчас он был совершенно один, и вентилятор сослужил бы ему хорошую службу. Но к чему эти бесполезные сетования?

Вскоре сонливость окутала его, как туман. Во сне он бродил по улицам фантастически яркого города, а затем окунулся в огромный фонтан, струи которого меняли цвет, переливаясь всеми оттенками радуги.

Когда он проснулся, в голове всплыло воспоминание, что фонтан этот он видел в каком-то фильме, но никак не мог вспомнить, в каком именно. Он обожал кино, хотя никогда в жизни не бывал в настоящем кинозале с удобными креслами, огромным экраном и отличной акустикой. Его опыт зрителя ограничивался уличными показами на стене дома, с субтитрами на французском языке, которые он редко успевал читать, а язык, на котором звучали диалоги, был ему незнаком. Но он все равно получал огромное удовольствие от сеансов.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Гасель заметил их. Судя по всему, они прекрасно знали свое дело: группа двигалась плотно сомкнутым строем, и каждый фокусировал свой взгляд на одной точке, практически не поворачивая головы.

Командир смотрел строго вперед. Бойцы, находившиеся на флангах, зорко следили каждый за своей зоной. В арьергарде был всадник, восседавший задом наперед на дромедаре, в специально переделанном седле. Опираясь на высокую деревянную спинку, он пристально осматривал каждый кустик и каждую скалу, оставляемую позади.

Гасель не сомневался, что этот смотрящий – настоящий туарег, хотя его фигура и напоминала цирковых обезьян, усаженных на козу, – бродячие артисты с этими обезьянами зарабатывают монеты на базарах. Однако мастерство, с каким мужчина удерживал равновесие, идеально подстраиваясь под движения дромедара: ни на миг не казалось, что он вот-вот рухнет на землю с высоты, – заставляло признать его выдающимся наездником.

Верблюды двигались плотной группой, легко и уверенно, поддерживая ритм, заданный головным. Никто из всадников не подгонял их плетками. Такая гармония между людьми и животными, безусловно, делала их смертельно опасными, хорошо подготовленными врагами, особенно в этом заброшенном каменистом уголке Сахары.

Гасель начал подозревать, что сильно ошибся, выбрав это место для нападения. Если он атакует, все может пойти по двум сценариям: либо они попытаются бежать или пересидеть за телами верблюдов, понимая, что телескопический прицел дает ему огромное преимущество, либо рискнут подобраться к нему и уничтожить – обязательно до наступления темноты, когда его ночной прицел еще больше усилит перевес.

Он попытался представить, как поступил бы на его месте Омар аль-Хебир, но тщетно. Наверняка наемник был привычен к подобным рискам, в то время как сам Гасель всего лишь простой водитель грузовика, и до прошлой ночи он никогда не участвовал ни в чем подобном.

Гасель внимательно изучил положение солнца. До заката, несмотря на то что в этих широтах сумерки обычно наступают стремительно, оставался почти целый час. А час мог растянуться в бесконечность, если профессиональные охотники за головами решат начать на него охоту.

Они продолжали движение.

Гасель наблюдал за ними через узкую щель между камнями, не шевелясь и едва дыша, прекрасно зная, что чужие взгляды внимательно ощупывают каждую точку на 360 градусов вокруг. Они полностью доверяли своему командиру, который точно знал, куда идти и что делать.

Они казались роботами.

Это было несправедливо. Совершенно несправедливо. Сейчас он, Гасель, должен был находиться за рулем своего грузовика, ведя дружескую беседу с кем-нибудь из пассажиров. Только самые обеспеченные могли позволить себе заплатить в двадцать раз больше за место в кабине. У них всегда были с собой корзины, полные вкусностей, и этими вкусностями они охотно делились с водителем, ответственным за их безопасное прибытие к пункту назначения.

Это было несправедливо. Он, Гасель, не должен быть здесь. Его настоящее место далеко, очень далеко отсюда, а ведь он уже убил троих.

Сколько еще нужно убить, чтобы Хасан остался доволен? Пока не останется ни одного? А их много.

И их будет еще больше, потому что вирус фанатичного экстремизма распространяется как чума. Эта новая «черная смерть» будет распространяться, пока последний человек на планете не примет ислам и не признает то, что нет Бога, кроме Аллаха.

Гасель Мугтар признавал это. Всегда признавал. Нет Бога, кроме Аллаха. В его душе никогда не зарождалось ни малейшего сомнения в этом. Но то, чего он не мог понять и принять, – почему люди, продавшиеся тирану, убивающие и мучающие за деньги, называют себя настоящими мусульманами.

И сейчас эти люди продолжали свой путь.

Судя по направлению, они должны были пройти примерно в двухстах метрах слева от его укрытия – приличное расстояние, учитывая, что караван все время находится в движении. Тем не менее Гасель рассчитал, что выстрел может быть эффективным, если воспользоваться телескопическим прицелом.

Гасель признал, что боится. Он попытался оправдать себя, аргументируя, что лучше позволить им пройти дальше и сохранить свою жизнь, чтобы выполнить другие задачи. Как сказал сам Хасан: «Не рискуй слишком сильно. Нам не нужны романтические герои, нам нужны эффективные исполнители».

Караван прошел мимо, и он облегченно вздохнул. Если бы все они продолжали свой путь спиной к нему, он, возможно, позволил бы им уйти. Но холодная надменность того, кто замыкал строй, – человека, который в этот момент, казалось, смотрел прямо на него, – заставила передумать.

Гасель дал им удалиться еще метров на двести, поднял оружие, в последний момент откинул крышку прицела, навел ствол в грудь того, кто, как ему казалось, наблюдает за ним, и нажал на спуск.

Затем он мгновенно скрылся в камнях и выждал несколько бесконечных минут, прежде чем осмелился снова выглянуть.

Его удивило, что группа удалялась, теряясь из вида.

Гасель Мугтар так и не узнал, промахнулся он или же те, кто продолжал движение, просто не заметили, что их товарищ, замыкавший строй, был мертв.

Когда путешествие было особенно долгим, некоторые всадники имели привычку привязывать себя к спинке седла, чтобы не упасть, если вдруг задремлют. Как гласила старая бедуинская пословица:

«Больше шей ломают, падая с верблюда, чем вместе с верблюдом».

IV

Разман Джуха, больше известный как Четырехкровный, своим прозвищем был обязан вовсе не славе опасного преступника, жадного до крови. Ничего такого – оно указывало на его уникальный род, которым он гордился: одна его бабушка была сенегалкой, другая – фульбе, а деды – французом и туарегом.

На самом деле, он был дважды арагейна. Именно так на языке тамашек называли тех, чей отец принадлежал к одной расе, а мать – к другой.

Разман был одним из самых богатых и влиятельных членов кочевого племени ирегенайнатан. Однако теперь он редко покидал границы, закрепленные за племенем. Почти тридцать лет назад с ним произошел несчастный случай, от которого он так и не оправился до конца, и пришлось осесть на одном месте.

Свое огромное состояние Разман сколотил на торговле солью, а также на импорте консервов и пластиковых сандалий. Он жил в доме, возведенном на месте старинной крепости времен колониальной эпохи, и, несомненно, это была самая красивая постройка на сотни километров вокруг. Нет, не новодел – раньше дом принадлежал французскому генералу.

То, что дом стоял на берегу чистого ручья, было огромным преимуществом. Внутри не было излишеств, но все доступные удобства присутствовали. Разве что телефон и телевизор Разман считал ненужными. Телефон, по его мнению, служил лишь для того, чтобы женщины слишком много болтали, а телевизор – чтобы мужчины надолго погружались в молчание.

– Семьи остаются семьями только до тех пор, пока домочадцы общаются друг с другом больше, чем с посторонними, – любил повторять Разман. Уж он-то знал толк в семейных делах, ведь у него было три жены и одиннадцать детей.

Главным удовольствием для него было собирать всех вместе за ужином в тенистом саду, да еще и друзей пригласить. После трапезы домочадцы и гости наслаждались чаем, пели, танцевали, курили кальян, рассказывали истории и читали стихи, как это делали их предки с незапамятных времен.

Разман принял Гаселя в кабинете, обстановка которого мало изменилась со времен генерала. Стеллажи вдоль стен ломились от книг на разных языках, на массивном столе был идеальный порядок. Поблагодарив гостя за все, что он сделал «для дела туарегов», Разман сказал, что теперь он может пожить в его доме, пока не получит дальнейших указаний от Хасана.

– Многие, как и ты, устраняли фанатиков одного за другим, и наши враги стали осторожными. Мы считаем, что пришло время сделать паузу, чтобы они снова почувствовали себя в безопасности.

– А что я буду делать все это время? – спросил Гасель.

– Отдыхать и наслаждаться жизнью без забот. Мои люди полностью контролируют этот регион, и я гарантирую, что среди них не осталось ни одного фанатика.

– Как ты этого добился?

– Своевременно отрезал несколько языков. Ведь никто еще не научился призывать к насилию жестами. Это выглядело бы нелепо, слушатели покатились бы со смеху.

– Я запомню… – серьезно произнес гость. – Если я решу, что кто-то не заслуживает смерти за свои поступки, пусть заплатит языком.

– Только постарайся не обрезать слишком много, а то у него возникнут серьезные проблемы с приемом пищи.

– Учту и это, – кивнул Гасель с легкой улыбкой.

– Отлично! Но теперь я вынужден предупредить тебя. – Четырехкровный понизил тон. – Скоро ты познакомишься с моими дочерями, а также со служанками акли, которых я выбрал за их несомненную красоту. – Он на мгновение замолчал, будто ему было тяжело продолжать. – Я был бы тебе признателен, если бы ты не обращал внимания на этих последних. Будучи из низшей расы, они примут твои ухаживания, полагая, что этим угодят мне. Но это далеко от истины, ведь опыт научил меня, что подобное приносит массу проблем. Мои жены начнут обвинять меня в сутенерстве.

Он снова замолк, покачивая головой, как будто вспоминал неприятные моменты.

– Сам я уважаю их, и мои гости тем более должны относиться к ним с уважением. Что же касается моих дочерей, они уже совершеннолетние и вправе распоряжаться своей жизнью, пока не вступят в брак. Так что, что бы ты ни сделал, – это на твоей совести.

Он добродушно хлопнул Гаселя по колену.

– Но мой совет – будь осторожен. Мои красавицы унаследовали умение очаровывать и обольщать от своих матерей.

Этим же вечером Гасель убедился, что Разман Джуха был прав. По меньшей мере четыре девушки акли, обслуживавшие три десятка гостей, могли бы без труда выиграть конкурс красоты. А три дочери хозяина будто источали мед каждой порой своих стройных тел. Они смотрели на Гаселя с тем выражением, с каким кошка смотрит на мышь, намереваясь немного поиграть с добычей, прежде чем съесть.

За ужином разговоров велось немного, ибо традиция велела наслаждаться яствами, но не словами. Однако, когда принесли чай, хозяин дома поднял свой стакан, словно делая знак, что сейчас начнется самая интересная часть вечера. Казалось, мир замер, и все собравшиеся приготовились слушать новые и старые истории.

Со своего места поднялся старик. Он слегка кивнул в знак благодарности за спонтанные аплодисменты тех, кто знал: перед ними один из лучших рассказчиков в округе. Глаза у него были уставшие, но голос все еще мощный, и звучал он так четко, что невозможно было упустить даже мельчайшую деталь его рассказа. Спустя мгновение он начал историю, которая должна была стать и развлечением, и уроком:

– В далекие годы моей юности Аллах пожелал благословить одно племя трудолюбивых, верующих и преданных людей, обильно наполнив их колодцы водой. Благодаря этому они расширили свои поля и пастбища, вырастили сильный скот, который приносил многочисленное потомство, а также много молока и сыра. Вскоре начали прибывать караваны, и появилась возможность торговать. Племя процветало так, как никто и представить не мог: мир никогда не видел столь радостных и счастливых бедуинов по эту сторону Адрар-Ифорáса…

Он поднял палец и слегка склонил голову, что ясно указывало – идиллическая картина скоро изменится.

– Ах!.. – воскликнул он, делая короткую паузу. – Всем известно, что дожди никогда не проливаются в точном соответствии с желаниями каждого – всегда найдется недовольный. Вскоре выяснилось, что такая счастливая жизнь совсем не устраивала одного ростовщика. Ведь он привык, что за каждые пять монет, которые он одалживал, получал две сверху с процентами. Эти проценты позволяли ему жить в роскоши. – Рассказчик снова покачал головой, словно выражая сожаление и негодование. – В конце концов этот скупец осознал, что если он не возделывает землю, не пасет скот, не охотится на антилоп и не плетет циновки, а значит, не получает деньги, заработанные своим трудом, то в конце концов ему придется тратить то, что у него есть, на собственное выживание. Это приводило его в ужас, и он задумал коварный план, чтобы исказить священные замыслы Аллаха и вернуть времена, когда он наживал богатство за счет других…

Пауза, которая последовала, длилась несколько минут. За это время гости могли налить себе еще чаю, заправить кальян или отойти облегчить мочевой пузырь, если того требовала необходимость. Но главным образом она служила для того, чтобы слушатели могли обменяться мнениями или попытаться угадать, какой же подлый план задумал этот презренный человечишко, чтобы вернуть процветающее племя к горьким временам нужды и лишений.

Когда дыхание восстановилось, а желудки снова насытились сладостями и миндалем, интерес к рассказу многократно вырос. Опытный рассказчик обвел взглядом лица, повернутые к нему. Он улыбнулся одной из очаровательных дочерей хозяина и наконец продолжил:

– Этот грязный паразит, который, как вы уже знаете, привык жить за счет других, стал по одному вызывать своих соседей. И каждому из них он говорил: «Ваши колодцы щедры и дают обильную воду, но я могу предложить вам средства, чтобы нанять рабочих и выкопать новые. Таким образом, вы сможете увеличить свои поля, повысить количество и качество своего скота. Примите мои деньги, чтобы обеспечить будущее ваших детей, а если вы оставите мне документы на ваши земли в качестве гарантии, я буду взимать с вас всего одну монету в год под проценты».

Гасель Мугтар заметил, что среди собравшихся поднялся ропот. Одни обменивались взглядами, другие не сводили глаз со старика.

– Большинство бедуинов, – возобновил он свой рассказ, – будучи людьми доверчивыми, решили, что с бо́льшим количеством воды, земли и скота завтра они смогут оставить больше богатства своим детям. Поэтому они приняли предложение, пригласили рабочих, те выкопали колодцы, а бедуины начали распахивать новые земли под поля. Однако каково было их удивление, когда они поняли, что больше колодцев не означает больше воды. Воды было столько же, просто она была распределена между бо́льшим количеством колодцев, ибо Аллах, как известно, щедр, но не расточителен. Хитрый ростовщик прекрасно это знал, и, как он и предполагал, спустя два года у племени всего было ровно столько же, сколько и в начале, но долгов стало вдвое больше. А спустя четыре года все поля и все колодцы оказались в его владении.

Снова наступила тишина. Потом раздался шепот, сопровождаемый жестами разочарования, ведь никому не нравится, когда истории, рассказанные в саду, завершались печально. Старику пришлось поднять руку, чтобы его услы шали, и озвучить эпилог, который, как он считал, был самой сутью и моралью его повествования. Ведь рассказывать то, что ничему не учит, по его мнению, было бесполезным занятием.

– Как я уже сказал, этот дьявольский скорпион с ядовитым жалом добился своего. Но он не учел, что глубоко в душе члены племени по-прежнему оставались кочевниками. Уважая свои древние обычаи, они согласились заложить все, кроме своего скота. Скоро они собрали пожитки, согнали коз, верблюдов, овец и ослов и двинулись в путь. А жадный ростовщик остался с бесполезными богатствами, и некому было помешать ветру заносить поля песком. Он мог бы нанять рабочих, но у него не хватало монет, чтобы вдохнуть жизнь в то, что было брошено. И вот в одну из ночей, охваченный отчаянием, он бросился бежать. Но поскользнулся и упал в колодец, где воды было по пояс. Он не смог выбраться наружу, а его крики никто не услышал. Несколько дней он провел в ловушке и в конце концов умер от голода.

Раздались аплодисменты, в адрес рассказчика посыпались похвалы, и каждый из слушателей остался доволен справедливым наказанием столь презренного персонажа.

Шела, одна из юных дочерей Размана, почти подросток, с явным энтузиазмом обратилась к Гаселю Мугтару, сидевшему рядом:

– Чудесная история, которая снова учит нас, что эгоизм и жадность ни к чему не приводят. – С лукавой улыбкой она добавила: – Но больше всего она учит нас тому, что лучше быть женатым.

– И какое это имеет отношение к рассказу? – удивленно спросил туарег.

– Самое прямое! Если бы у этого презренного ростовщика была жена, она бы вытащила его из колодца… А ты женат?

– Я слишком беден, чтобы позволить себе больше одной жены, а ведь всем известно, что даже одна доставляет бесконечные заботы, – шутя ответил он.

– Деньги не главное, важны заслуги. А судя по тому, что я слышала, мой отец считает тебя почти героем… Ты действительно герой?

– Я просто выполняю то, что мне приказывают.

– Сколько джихадистов ты убил?

– Ни одного.

– Лжешь, – дерзко бросила девушка.

– Вспомни пословицу: «Человек, который лжет любопытной женщине, не заслуживает наказания, а заслуживает награды, ибо чрезмерное любопытство не угодно Аллаху».

Бесцеремонная девушка не смогла удержаться и рассмеялась.

– Я такой пословицы не слышала. Подозреваю, что ты только что сам ее выдумал. И это мне нравится, потому что доказывает – ты человек с выдумкой. Ты знаешь какой-нибудь стих?

Гасель насторожился, мгновенно почувствовав скрытую опасность в этом, казалось бы, невинном вопросе. Дети пустыни, туареги любили поэзию, и умение декламировать, а тем более сочинять стихи служило важным показателем ума и таланта в обществе, где высоко ценили остроумие, дар слова. Когда зажигались костры, рассказчики и поэты становились главными героями вечера, а доблестные воины и умелые охотники отступали на второй план.

Он искоса взглянул на дерзкую особу, которая явно пыталась загнать его в неудобное положение, может, даже унизить. После недолгого размышления он ответил:

– Я заметил, что большинство ваших гостей – люди образованные. Поэтому, полагаю, они могут почувствовать себя оскорбленными, если неотесанный шофер осмелится прервать их беседы и прочитать стихотворение, каким бы прекрасным оно ни было. Ведь, прозвучав из моих уст, оно мгновенно потеряет всю свою прелесть… – С хитрой улыбкой он закончил: – Ты ведь этого добиваешься? Чтобы я оскорбил слух тех, кто принимает меня с таким радушием? – Нет! Конечно, нет! – возразила девушка, но по ее глазам было видно, что она расстроена тем, как ловко ее жертва избежала ловушки. – Ничего подобного я не хотела. Но предупреждаю: с этого момента я буду за тобой внимательно следить, ведь ты только что доказал, что ты, черт побери, невероятно скользкий тип.

– Черт побери… Не слишком уместный способ выражаться для хорошо воспитанной юной особы, – заметил Гасель.

– Ну, не такой уж и юной и не так уж хорошо воспитанной. У меня шесть братьев, и один грубее другого.

– А что скажешь про сестер?

– У нас в семье всякое найдется, так что выбор у тебя есть.

– У меня нет ни малейшего намерения выбирать.

– Это мы еще посмотрим, ведь, как любит говорить мой отец: «Мы должны наслаждаться всеми благами, пока можем, потому что никогда не знаем, когда настанет время бед».

– Странное напутствие…

– Не такое уж и странное, если учесть, что мой прадед родился в Париже и дослужился до звания полковника Иностранного легиона. Ты можешь представить, каким был Иностранный легион в те времена?

Два часа спустя Гасель невольно задался вопросом: возможно ли такое? Сейчас он лежит на широкой кровати с мягким матрасом, нежными простынями, а всего неделю назад прятался среди скал, дрожа от мысли, что отряд убийц может вернуться и расправиться с ним, даже если для этого им придется перевернуть каждый камень в пустыне.

* * *

В тот день он ждал наступления полной темноты, прежде чем осмелился высунуть голову. Хотя вокруг царила тишина, он долго выжидал, внимательно осматривая местность с помощью прибора ночного видения. Терпение, присущее охотникам, было на исходе. Когда справа от него что-то тихо зашуршало, сердце заколотилось, но вскоре он успокоился, увидев, что это всего лишь змея, выискивающая мышей. Час спустя он заметил вдалеке фенька – маленького пустынного лиса с огромными ушами и вытянутой мордочкой. Однако пугливый зверек, уловив запах человека, а может, почувствовав опасность, быстро исчез из виду.

Гаселю понадобилось почти два часа, чтобы покинуть свое укрытие и размять затекшее тело – что было крайне необходимо. Потом он тщательно стер следы, чтобы не оставить ни малейших признаков своего пребывания в скалах, и вернулся к месту, где была зарыта седельная сумка.

Лишь тогда он позволил себе поесть и вдоволь напиться и даже немного поспал, пока холод не напомнил ему, что пора трогаться в путь. Он отыскал на небе Полярную звезду, которую туареги называют «Коза», – она всегда указывала ему верное направление, – и двинулся на северо-восток.

Днем он прятался, а ночью шел. Так было, пока он не добрался до точки, где его должен был ждать проводник. Проводника направил некий Разман Джуха, которого Хасан описал как имахедхана – человека, обладающего особым статусом. Разман был одним из немногих, кому дозволено было бить в барабан, который однажды заставил Гаселя пролить кровь.

V

Когда удача поворачивается к тебе спиной, остается одно – попытаться пнуть ее в зад.

Эта фраза была из любимых у Омара аль-Хебира, особенно когда все шло наперекосяк. И, когда Юссуф сообщил ему, что Мубаррак продолжает скакать галопом на своем верблюде, но, похоже, в компании с шайтаном, он повторял ее снова и снова. А потом приказал похоронить погибшего и завалить его могилу камнями, чтобы гиены не устроили пиршество на останках. Он поступил так вовсе не из жалости и не из религиозных побуждений. Плевать ему было на Мубаррака, но, если его люди начнут нервничать, думая о том, что могут стать кормом для зверей, их боевой дух падет. Они не раз демонстрировали свою храбрость и, несомненно, сочтут за честь умереть в бою, но встретить вечность в виде истерзанных останков – такое никому не понравится. Сам он, правда, считал, что, в сущности, без разницы, кто тебя сожрет – черви или гиены, хотя, конечно, черви действуют более деликатно, поскольку не хохочут во время трапезы, как это делают гиены.

После выполнения неприятной задачи он взобрался на вершину дюны и оглядел горизонт, задаваясь вопросом, как они умудрились не заметить врага. Кто бы он ни был, он использовал глушитель, а тяжелое дыхание верблюдов окончательно стерло звук выстрела. И можно было сказать наверняка, что этот выстрел – единственный – был сделан с огромного расстояния. Тут было два объяснения: либо стрелок невероятно хорош, либо просто удача повернулась к нему лицом.

Поскольку начинало стремительно темнеть, Омар решил, что нет смысла торчать тут и выяснять причины, как такое произошло. Пора было убираться как можно скорее.

Юссуф кудахтал, как напуганная старуха: вах-вах, кто-то убил четырех из их отряда, и Омар, поморщившись, прервал его:

– Когда мы вышли из Триполи, нас было сорок, а теперь осталось одиннадцать. Нас приговорили к смерти, и этого не изменить. Но мы должны постараться, чтобы нас похоронили не так скоро.

Он махнул рукой, чтобы бойцы подошли ближе, и указал на горизонт: