Три грации и леопард

И Марину, кто видел, пытали: «Что к тебе Артемьев приходил?»

– Я буду секцию дзюдо на нашем курсе, средь вас, подруги милые, вести.

– Ну, мы все туда запишемся. Если Артемьев у тебя в помощниках.

* * *

– А как вы себе представляли – приходят на курс три богатыря, и бьют морды проклятым насильникам? – с улыбкой обрисовал Михаил Панкратов. Сейчас он отвечал за Маринин покой. – У нас есть много знакомых, которые знают, что мы можем полезными быть. Они готовы нам во всем содействовать, чтоб поддержать баланс возможностей. И через спорт, да и другие сферы – нет смысла называть. И в России. И по всему земному шару поискать можно. И это ведь антикриминал. А силы его безграничны, потому что он борется со злом.

Михаил был самый молодой в охране Рябининой, и не хотел скрывать энтузиазм.

Марина привыкла к своей команде. Будто старшие братья заботу несли о сестренке. Водитель Валерий как будто бы жил на колесах. Когда бы ни был нужен, он, похоже, как раз проезжал за углом. Рябинина старшая отобрала возможных кандидаток для помощи дочери по хозяйству. Но утверждать на роль взялась хозяйка дома, и интуиция шепнула верный выбор. Тамара Петровна усвоила вкусы, привычки и весь распорядок. Своим присутствием вносила в дом тепло, жизнь в «своих стенах» протекала в ритме нормы. Марина охотно училась, и результаты говорили за себя.

Время любви – такой аспект не выделялся. И в школе были мальчики, и поцелуи, ласки. Когда-то очень жаркие. Когда-то слишком нежные. Один роман продлился аж полгода. Но Марина в последний момент избегала окончательной близости.

Романтические представления! Уже, практически, никто не вспоминал подобных бредней. Но в девушке они были сильны. Душа подсказывала ей, что настоящая любовь куда сильнее сексуальных обольщений. И что секс и любовь не во всех ситуациях разные вещи. «Секс ради ублаженья зова плоти, я думаю, предательство любви. А если я так думаю и чувствую, и знаю, что любовь должна придти? В школе жизни так много предметов. И суток не хватает для познания. А чашу личности я не хочу расплескивать». Девушка была мудрая и с твердыми устоями.

Круг «близких», образованный в Москве, Рябининой пришелся очень по душе.

Но все же отмечались предпочтенья. Сергей Мартынов стал как мудрый старший друг. А Миша Панкратов был проще и ближе. Они беседовали и абстрактно рассуждали. Однажды, начав разговор с ерунды, они втроем ушли в глухие дебри. И представляли разные позиции, с которых можно рассмотреть убийство. Сергей рассказывал про беспредел в Чечне, где приходилось убивать, чтоб постараться выжить и спасти, и не было раздумий в ходе боя. А Михаил поведал быль из жизни. Он тоже был в Чечне, но много позже.

– В нашей роте собрался различный народ. Все незнакомые друг с другом изначально. Но одногодки. Времени пообтереться, да что там, времени познакомиться нам не досталось. Чьи-то имена, несколько фамилий. А у меня сразу как бы товарищ, Василий Петухов. Все он рядом со мною оказывался, и расспрашивал по ходу дела. Так, нормальный вроде парень. Не слишком пугливый, а только все удивлявшийся. И прослужили мы бок о бок месяца три. Когда одногодков настолько поубавилось, что все наперечет, и как одна семья. А товарищ мой Петухов удивляться совсем перестал, и разговорчивость ушла. В ту ночь, когда мы из села боевиков выбивали, Петухов пропал. Не досчитались, и трупа никто не видел. Прошло два месяца. И забрасывают нас листовками. Часто такое бывало, в землю втаптывали при перемещениях. А тут, будто сама рука протянулась. Поднял и рассматриваю. И такой во мне гнев поднялся, и злость. Потому что в листовке этой бывший Петухов Василий, а ныне, принявший ислам, и имя мусульманское, боец против российских интервентов, обращался с призывом к нам последовать его примеру. И фотография мерзавца, с автоматом. И уже борода отрастает. Вот его бы я убил не задумываясь, попадись он мне. И с автоматом, нападающего, и с мольбой о прощении и пощаде, пресмыкающегося – все равно бы убил. И рука бы не дрогнула.

– Да это ж предательство! Какие тут раздумья? – Сергей подчеркнул очевидное.

Марина пристально смотрела на Михаила, пока шел рассказ. Потом взглянула на Сергея и, слегка сожмурив веки, тихо спросила:

– И, значит, надо убивать?

– Зачем вам убивать? Вы нам скажите. А мы устроим так, чтоб сам не жил, – Михаил был слишком серьезен в этот момент, и Марина заподозрила шутку.

Но посмотрела на Сергея, и поняла, что это так.

* * *

Как-то лекции окончились чуть раньше, и Марина, не задерживаясь, вышла. И невольно застала момент расставанья Михаила с красивой и юной блондинкой. Он поймал ей такси. Нежно обнял, и что-то ей все наговаривал. А потом, с поцелуем, из объятий освободил. Помог ей сесть в машину, и провожал в потоке взглядом ее замедленный отъезд. Марина не сочла бестактным сказать, что наблюдала сцену.

– Простите, я нечаянный свидетель. Но ваша девушка мне показалась очень славной.

– Это невеста моя. Ее зовут Ирина. Я вас на свадьбу хочу пригласить, если сможете.

– Ну, конечно же, Миша. Мне очень радостно, когда близкие мне люди любят и женятся. И когда же событие?

– Еще точно не знаю. Но хочу, чтоб быстрее. Нет хуже, чем медлить и ждать.

Прошло какое-то время, и Марина нечаянно вспомнила, что жених Михаил был настроен играть свадьбу, не откладывая. Рядом был Мартынов. Она его спросила.

Сергей нащупывал ответ и не спешил его озвучить.

– Я думаю, удачно, что вы спросили у меня. Там пока что, проблемы с тяжелым прогнозом. Ира снова в больнице, за здоровье придется бороться.

– В моих воспоминаньях нет впечатления больной. Она мне показалась очень юной и трогательной. Я еще порадовалась за Михаила, что славную девушку, и красавицу он в жены берет.

– Она красавица, и славная. Тем беспощаднее недуг. Сейчас будут делать повторную химиотерапию.

«Синдром отличницы» сработал, и в ход беседы не ворвался всплеск эмоций.

– У Иры рак? – вопрос был в том же тоне, лишь чуть тише.

– Лейкоз, – Сергей не сделал паузу – молчание звучит, как приговор, – сейчас болезнь успешно лечится. Но не за свадебным столом.

А позже, вечером, когда Сергей провожал Рябинину домой из театра, где играли сверхновую версию «Чайки», Марина попросила:

– Пожалуйста, Сергей, сугубо между нами. Вы дайте мне название больницы, и фамилию, и отчество девушки Михаила. Не нужно, чтоб он знал.

* * *

А наутро попросила Мартынова подъехать. Просьба Марины переросла в задание. Он должен побеседовать с врачами, узнать прогнозы и возможности лечения.

К вечеру Марина знала, что «химия» лишь только полумера. А лучше всего, и почти стопроцентная гарантия – это операция по пересадке костного мозга. Прекрасно делают в Швейцарии. У них есть база доноров, так что не уходит время на ожидание.

Стоимость вопроса сто двадцать тысяч долларов. Михаил отчаялся достать.

Будут делать химию.

* * *

– Я не знаю, как это лучше сделать, но хорошим людям надо помогать. Ты же, папа, не раз говорил мне такое.

– Да, госпожа Рябинина. Какие же вы, гуманитарии, сострадательные. – Вдовин сразу был готов к ответу. – Помочь, конечно, надо. Но подарки такие делать недопустимо и безнравственно. Я помогу с решением проблемы, но пожелание исходит от тебя. И действия должны быть твоими.

– Я не знаю, что и как я могу предложить. Научи меня, папа. Ты всегда моя точка опоры.

– Ты можешь сказать Михаилу, что по твоей инициативе наш холдинг создает фонд помощи. На что ориентирован – определит устав. А первым деятельным актом, ты попросила, чтобы стало выделение средств Михаилу Панкратову. Всей суммы сто двадцать тысяч долларов единовременно.

– Так, теперь ясно. И куда он должен обратиться?

– Нет, еще не все. Пятьдесят тысяч долларов ему безвозмездное пособие. А остальные деньги – беспроцентный кредит на семь лет. Пусть позвонит мне в канцелярию. И скажет, что Марина Владиславовна назначила связаться.

– А зачем моя роль так представлена?

– Во-первых, потому, что ты ее сыграла. Он мог бы обратиться сам, но этого не сделал. Я знаю этих гордых одиночек. Их преданность сильна, но честь всего превыше. Ты тоже понимаешь, что к чему.

– Я не хочу быть благодетельницей. Нельзя ли все проще оформить?

– Ну же, Марина, я думал, ты тоньше в людях разбираешься. Они тебя уважают, и ценят все твои достоинства. Но ребятам нужен командир, чтоб заботился о каждом. Ты сама к этому пришла, и за Панкратова просишь. И что за глупость – манны небесной предлагаешь падение. Или мне позвонить и сказать: «Панкратов, я хочу дать тебе сто тысяч». «Ну, скажут все, а Вдовин идиот».

* * *

Девушку Иру прооперировали в Швейцарии. А Марина Вдовина усилила свою охрану.

Не количеством. Безмерной преданностью. И авторитетом своей личности.

Рассвет над Москвой-рекой

Тина Вербина тем и была особенно хороша, что сначала ее только как бы замечали. Потом останавливали взгляд. Начинали всматриваться и разглядывать. И девицы пытались решить, наконец, да что же это в ней такого? А сильный пол загадок в ней не видел. А просто большинству она была желанна, как средоточье женского начала, бурлившего в ней выше всех достоинств.

Но Тина рано во всем разобралась. И настроила мощный защитный рефлекс, чтоб придерживаться полноценной жизни, а не стать рабыней сладострастья.

Рябинина, она же Вдовина Марина, напротив, сразу останавливала взгляд. Классическая красота ее лица и нежные белокурые волосы напоминали лик мадонны. Но глаза не смотрели простодушно. Может оттого, что общее ощущение угловатости тела, свойственное подросткам, сохранилось в облике молодой девушки. И, в целом, наблюдался диссонанс. Рябинина себя судила строго, так как быть простодушию в глазах. Грудь, обрамленная сутулостью, смотрелась так, будто владелица старалась утопить ее в объятьях плеч. Марина вызывала интерес, но не всеобщий. Как бы – на любителя.

Подруги не витали в облаках. Они, со своих жизненных позиций, держались мнения, что получаешь по заслугам. И время торопить не надо. С друзьями были просты и открыты. Учились на филфаке МГУ. А Тина много и увлеченно занималась танцами.

– Ты знаешь, я, наверное, не хотела бы стать балериной классической школы– уж очень строги там правила и условен язык танцевальный, – говорила она, когда смотрели сцену «Теней» из «Баядерки». Но тут же вскакивала и, лишь делая намеки на географию перемещений, руками подпевала всем движениям примы. Ее влекло, и она записалась в студию современного балета. На просмотре для поступления спрашивали о подготовке и просили станцевать. Были какие-то организаторы, но они только вызывали пришедших на просмотр, а отбор вела совсем молодая темноволосая девушка. «Экая ты Марго Фонтейн» – подумала Тина. Пришел ее черед проверки. – «Я никогда не занималась. Но, пожалуйста, посмотрите»… Цыганский танец, записанный на диск с телевизора. Тина знала рисунок и порядок движений, напела мелодию концертмейстеру. Обернула шалью плечи, опустила голову на грудь. От всего отрешилась. И, медленно, начала.

«Откуда это – ни одного неверного движения, руки разговаривают, голова царственно фиксирует позу. А глаза… Этот цыганский после девяти лет Академии танца так не станцевать. Да из нее душа сейчас выскочит» – проносилось в голове у девушки-балетмейстера. И наступил заключительный иступленный всплеск. И закружилась цыганка стремительно. А потом – вытянулась в струну и, разом поникла, рухнув на колени и обмякнув полностью.

– Так… Тина Вербина… Меня Елена Ниловна зовут. Я рада буду работать с вами. Это же не проба возможностей? Вам дано. Вы должны. Я уже знаю, с чего мы начнем. Я хочу сделать номер для вас.

Тина обвела зал глазами – все с изумлением смотрели на нее. Концертмейстер привстал со стула и не отрывал глаз поверх очков.

* * *

А у Марины в душе царила сумятица. Ровесники ухаживали за ней, случилось даже два романа. Но это были свои ребята, как бы друзья. И вдруг появился в жизни человек, которого иначе как ухажером и определить нельзя было.

Познакомились они в самолете, Марина возвращалась из тура по Голландии. А господин летел из Штатов, в Амстердаме пересадка. Он летел в бизнес-классе, дважды прошел мимо. Место рядом с Мариной было не занято.

– Можно я присяду? – спросил он на третьем заходе.

– Что вдруг? Вам плохо? – Она сразу и не поняла. Лет за тридцать, одет добротно, без роскоши. Спортивная стрижка.

– Я не хочу, чтобы мне было плохо. А будет, если после возвращения в Москву у меня только и останутся сожаления, что я не познакомился с вами.

– Как пафосно. По крайней мере, у вас не должно быть сожалений, что вы плохо изучали Пушкина. Это почти как: «Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я».

Меж тем он присел. И они познакомились. Да отчего и нет. Большинство знакомств людей молодых, как ни копни, исторически банальны.

Максим предложил довести в город, он оставлял машину в парковке у аэропорта. И когда остановил машину возле Марининого дома на Тимура Фрунзе, сказал: «Простите. Спасибо. Спасибо вам. Я к другу ездил. Он разбился в Америке на машине. Я ездил в Луизиану. Там, под Новым Орлеаном, все случилось. Мне было невозможно одному. Спасибо».

Перед сном Марина все пыталась вспомнить лицо своего нового знакомого. Но черты расплывались, да и слова все рассыпались. Только, будто повторял он: «друга похоронили» и «было невозможно одному», – «Максим» – прошептала она, засыпая.

* * *

Нового знакомого звали Максим Петрович Ромин, и был он собой совсем не плох. Среднего роста, стройный. Как и стрижка – на вид спортивный. Еще не шагнувший в средний возраст симпатичный русоволосый господин. Он старался, и получалось-так и выглядело: идет молодой господин. Но не красавец, да и не броский. С Америкой его связывал бизнес. И трагедия – три года назад его друг и компаньон, заводила в детских играх и генератор всевозможных начинаний, Игорь, жизнелюбивый настолько, что казался определенным в бессмертие, погиб, так нелепо и пошло.

Ночью, на загородной дороге, на огромной скорости машину занесло. Разбилась вдребезги. Тело Игоря вырезали автогеном. Был один и мертвецки пьян.

А начинали они браво, и двигались плечом к плечу. То было в середине девяностых, тревожном, смутном времени в России. Страна обратилась к капитализму, дух предпринимательства будоражил. Что делать? – не так уж сильно мучило, надо было незамедлительно ЧТО-ТО делать. Максим и Игорь были в первых рядах, когда поставка компьютеров приносила большие прибыли; успешно занимались недвижимостью и заработали достаточные деньги. Компания «Макгор» объединяла автосалон, четыре автосервиса и выступала инвестором в строительстве развлекательного комплекса.

– Как распорядилось нами время! – говаривал Игорь. – Да, Максим, заниматься бизнесом надо неустанно. Я в тренинге. Ведь не зря я целыми днями пианино насиловал, настойчивый был, такой нахрапистый. И, наверное, стал бы-таки джазовым пианистом.

– Ты, как есть теперь бизнесмен, так и будь им. Я так думаю, что современный бизнес – это состояние духа, заряженность. И у нас нет возможности расслабляться. Пока что.

– Но дай хотя бы помечтать. Может, когда я стану богат, чтобы сделать что-то для души. Я хотел бы… Представь – пусть это будет такое музыкальное зрелище. Ну, положим, «Болеро» Равеля. Крещендо в музыке и чередование состояний и ситуаций на сцене. От возникновения – развитие, становление, взлет и, наконец, – к смерти. Замкнутый цикл.

– Твоим явившимся мечтам нужна быстрейшая разрядка. Сегодня вечером нас звали на банкет. Там есть рояль. «Директор холдинга исполнит несколько джазовых композиций». Пусть послушают, как художник от бизнеса свои планы в нотной шифровке представит.

* * *

Сестра Игоря, еще до начала перестройки, уехала в Америку на постоянное место жительства – брак с собиравшимся в эмиграцию евреем. Совместные переживания и период адаптации сблизили пару и сделали действительной семьей.

– Съезжу-ка я к Ольге в Нью-Йорк. Давно зовут. У супруга ее, Эпштейна, отпуск. Так обещает прокатить по Штатам, просветить. Да и братишку Олега возьму, на будущий год школу кончает. Пусть посмотрит – многие сейчас за границей учатся.

Поездка была недолгой, но результативной. Самого младшего брата миссис Ольга просветила в плане возможностей дальнейшего образования. Бездетные Эпштейны предложили Олегу поселиться с ними. А Игорь, цепким взглядом делового человека, усмотрел возможности сотрудничества с американской автомобильной компанией и привез проект договора на открытие совместного бизнеса – идея не абсолютно оригинальная, но могла быть прибыльной.

– Подержанные автомобили в Штатах – их не убивают, как наши. Дороги хорошие. Да и гоняют их, как правило, не дольше трех лет. Много модификаций. Их просто сдают, чтобы новый получить. Уже люди солидные начали возить к нам такие машины. Что за проблема – пароход и растаможка. А спрос у нас…

Договор подписали. Компания «Макгор» открыла еще один салон – по продаже подержанных автомобилей из США. Игорь контролировал этот сегмент, регулярно ездил в командировки. И из одной не вернулся. Трезвенник, водитель от Бога, человек дисциплины и долга, он разбился на ночном пустынном американском шоссе в пьяном безобразии.

* * *

– Да, Марина, что уж говорить – жребий мой измерен.

– Ну, сегодня, может ваша жизнь и продлится, Максим Петрович, а завтра – как знать, как знать?

– Нет уж, вы обещайте мне, что если ваша воля, то и завтра, и впредь.

– Нет, Максим, филолог – это я. Мне сам Бог велел как-то стилизованно выражаться. А вы – двадцать первый век на носу, и господин такой солидный.

– Так куда мы отправимся радоваться жизни?

– Поедем, а там решим. Можно я за рулем?

Они сблизились достаточно быстро. Максим звонил и возникал, а Марину сначала просто согревало такое внимание. А потом вдруг он стал ей симпатичен, и даже приятен, и даже нужен. «А почему бы и нет?» Ей уже не казался странным некий стереотип, пожалуй, даже протокольный распорядок, который Максим привносил в их свидания. При встрече он был оживлен и находчив в беседе, а потом как бы выговаривался и только больше поддакивал и все смотрел на девушку, подчас отвечал невпопад. Ее это смущало. И все же привычный ироничный настрой нашептывал ей, что «настоящее чувство молчаливо». Но что это – любовь? «Если да, то все же это достаточно прозаичная сказка» – мелькало у Марины порой. «Может, это пролог, а потом – все закружится» – и она смотрела на спутника с гордостью. Неброский, но четко мужское начало.

Вечер в китайском ресторане пролетел незаметно. Много полушутливой болтовни, только порой Марина ловила серьезный, пытливый настрой во взглядах Максима. И начинала что-то выискивать на столе, прежде чем опять встретиться глазами. А в конце ужина Ромин представил как бы проект.

– Я говорил – прошло больше трех лет как компаньона моего Игоря не стало. И я должен – не памятник, он жив для меня. Игорь, хоть и деловой был, весь в бизнесе, но мыслил он образами, и часами за фортепьяно – не привязывали же, это артист жил в нем, художник. Так. Хотел он перфоманс сделать, рассказывал свои планы, и Равель чтоб звучал. А я думаю – лучше будет сделать фильм. Отснять многое. И туда же вмонтировать кадры с Игорем, у меня сохранились. Мне посоветовали взять «Картинки с выставки» Мусорского, для оркестра переложенные – вот тебе и Равель. Оркестровка ошеломительная. Я уже общался с режиссером, он кинодокументалист, но тем и лучше. Он написал сценарий. Ты же говоришь, подруга у тебя танцует замечательно. Одну картинку – не помню, как называется – он хочет хореографию. Может, попросим ее.

– Нет вопросов. Мы даже можем в студию сегодня заехать, как раз занятия.

И они вышли под руку на Тверской бульвар, и прошлись немного в сторону площади Пушкина до перехода, чтобы сквозь два потока транспорта бульвар пересечь. И только ступили на мостовую, не сделали и пары шагов, и едва успели отпрянуть: на огромной скорости, чудом не задев, промчалась мимо темная машина и стремительно исчезла вдали. Было страшно.

Они застыли на тротуаре. А полукругом сзади прохожая публика недолгое время обменивалась впечатлениями, разделив ситуацию на аспекты: кто-то благодарил судьбу, что такая видная пара избежала гибели; кто-то клял лихача. И общее мнение было, что таких мерзавцев надо лишать прав и сажать. Только «видная пара» не стимулировала незадачливых сострадающих. После недолгих минут оцепенения пара выбралась из сочувствующей кучки и все-таки пересекла проезжую часть до бульвара. Встревоженные сердца бились в унисон. И через площадь на них дружелюбно смотрел Александр Сергеевич.

– Выходи за меня, стань мне женой. – Максим держал Марину за руки. И крепко обнял, когда она прижалась к груди.

* * *

То ли в продолжение хода событий, может, вследствие стресса. Или всецело захватило чувство. Но в этот вечер они стали любовниками. Ромин был изумлен и, невольно, испуган, осознав, что ласкает в объятиях девственницу.

Но Марина с огромным доверием и всем пылом юности приняла акт физической связи с Максимом, как законный этап их духовной любви. В отношениях появилась нежность и, явственно читаемая на лицах, общая тайна.

– И я тебя познала, как ты познал меня. Песнь песней. Двадцать первый век.

* * *

– Ты как Катрин Денев в молодости, моя невеста, девочка моя.

– А я-то думала, что я Венера Боттичелли, или Николь Кидман на худой конец. Максим, ты – не как кто. Ты – это ты. Не Брэд же ты какой-нибудь Пит, и, слава Богу, не Том Круз. Давай завтра никуда не пойдем. И за день просмотрим множество книг с иллюстрациями и журналов, и определим, как кто мы или как никто.

– И так ясно: ты умная, как Софья Ковалевская. Самая умная.

– А ты, как Аполлон – древний человек, названный так за красоту.

Но, между тем, такие содержательные беседы длились недолго. Бизнес Максима требовал постоянного участия, а он, так сказать, несколько «отпустил бразды правления». Да и у Марины занятий никто не отменял. Супружество не обсуждалось, воспринималось как нечто последующее.

– Я хочу познакомить тебя, представить всем мою невесту.

И они стали выезжать. Гости, рестораны, тусовки, походы в концерты, «где надо быть». Марина не была дикаркой, но круг общения Максима – бизнес-партнеры с супругами и подругами – был ей чужд и не нравился. И это напрягало. Хотя, ради Максима, она старалась быть любезной и общительной. Правда выходило, что статус «невеста» практически определялся как должность, с полномочиями и обязанностями, и Максим в светской жизни существовал в другом образе – казался деланным, жестким, чужим.

– Это временно, – все повторял он. И как– то Марина не выдержала.

– Что временно? Самодовольные полудурки с Альбинами, Кристинами, Элеонорами Яковлевнами?

– Нет, то, что ты встречаешься с ними. Ну, может, придется пригласить кого-то на свадьбу. А потом мы будем жить своей жизнью. Но для того, чтобы нормально шли дела, требуется имидж. Никому не нужен партнер – загадка.

«Может, оно и так. Жизнь покажет. Любовь не вечный праздник», – думала Марина, – «и я не Софья Ковалевская».

* * *

На факультете, помимо занятий, Рябинину еще попросили помочь американским исследователям древнерусской литературы – два преподавателя с переводчиком. Нагрузка дополнительная. Благо переводчик – Алик, Маринин ровесник, был из русских переселенцев. Москву прекрасно знал, по городу их таскать не надо было.

Чудной он был, этот Алик, занятный. «Пойдем, говорит, старушка, я тебя кофеем напою». «Да мне некогда, прости». – «Уж куда там когда, если дядя поджидает каждый день. Кто он тебе – муж?». «Да нет». – «Ну, вот это и славно. А то запер бы тебя в клетку, а ты птица свободная, да?». – «А что это ты за птица, что вопросы задаешь не по теме? В древнерусской литературе нет страниц моей истории». – «Все в ней есть. “Все было встарь, все повторится снова”. Приезжай летом в Нью-Йорк, я тебя на “Феррари” покатаю. Любишь скорость?» – «“Какой русский не любит быстрой езды?” Но больше я люблю “Житие протопопа Аввакума”. До завтра».

А Тина все спрашивала: «Замуж– не замуж…понятно. Ноты говорила, ему танец нужен для фильма. Вот и приходите, познакомишь с женихом».

И вечером, – Марина напомнила, Максим загорелся, – поехали они к Тине на занятия, в студию.

* * *

По дороге Максим рассказывал о разработках сценарного плана, что они с Федоруком (режиссером) придумали:

– Так вот. «Картинки с выставки» у композитора завершаются безумно торжественно. Апофеоз называется «Рассвет над Москвой-рекой». Или «Богатырские ворота». А Федорук предложил – сделать на эту часть зарисовки нашей свадьбы, потом кадры с Игорем, – еще подумать надо – как? А потом – уход камерой на природу. Я думаю, финал правильный, от частного к общему и вечному? Ну, что ты молчишь?

– Да, да, решайте, это ваши планы, – Марина соглашалась, не моргнув. А в голове, все, знай, крутилось: «тачает сапоги пирожник и кружева прядет сапожник. Что он о свадьбе, да о свадьбе. Нет, чтоб я слушала слова любви».