Изгнанник за любовь

— Я свободна, — сказала она, и голос её дрожал.

Он взял бумагу, прочитал, потом отложил в сторону. Обнял её, прижал к себе, и они стояли так, в тишине, слушая, как бьются их сердца.

— Теперь ты моя, — сказал он. — Навсегда.

— Навсегда, — повторила она.

Они сели на диван, и она рассказала ему всё. О том, как Вульферт требовал денег, как он пил по ночам, как она боялась, что он ударит её, как она ждала, ждала, ждала, пока этот кошмар не кончится. О том, как получила бумагу и не поверила своим глазам. О том, как шла по Невскому и чувствовала себя невесомой, словно её сняли с якоря, который держал её на дне.

— А теперь, — сказала она, — я боюсь.

— Чего? — спросил он.

— Того, что это не конец, — ответила она. — Того, что твой брат не позволит нам быть вместе. Того, что мы никогда не сможем жить открыто. Того, что мы навсегда останемся в этой тени.

Он взял её за руку.

— Мы выйдем из тени, — сказал он. — Я добьюсь разрешения. Я уговорю брата. Я сделаю всё, чтобы ты стала моей женой. Законной. Перед Богом и людьми.

Она посмотрела на него, и в её глазах была надежда. Но была и грусть. Грусть женщины, которая знает, что обещания — это только обещания. А жизнь — это жизнь. И в жизни не всё случается так, как мы хотим.

— Я буду ждать, — сказала она. — Я умею ждать.

Он обнял её, и они сидели так, глядя на огонь, который догорал в камине. За окном шумел ветер, и где-то вдали слышался звон колоколов. Это был 1910 год. Год, когда она стала свободной. Год, когда они поверили, что теперь всё будет по-другому.

Но они ошибались.

Свобода, которую она обрела, оказалась свободой узницы, сбежавшей из одной темницы только для того, чтобы оказаться в другой, ещё более роскошной и ещё более глухой.

Теперь она жила не на Кирочной, в казённой квартире, где пахло щами и нафталином. Она жила в Петербурге, в доме, который снял для неё Михаил, — скромном, но уютном, с высокими окнами и камином в гостиной. У неё была прислуга, были деньги, была свобода распоряжаться своим временем. Но она не могла выйти на улицу без страха, что её узнают. Не могла пойти в театр, в гости, на прогулку, как все. Она была невидимкой. Женщиной, которая существует, но которую не замечают. Или, хуже того, кото