Замок

Парни услышали К., но только кивнули в ответ и тут же ушли.

К. все еще стоял в снегу, ему совсем не хотелось выдергивать ноги, чтобы погружать их в снег еще глубже. Кожевник и его приятель, довольные тем, что выпроводили К., протиснулись, то и дело оглядываясь, через все еще открытую узкую дверь в дом, и К. остался наедине с цепким снегом. «Приди я сюда не по делу, – подумал он, – а просто так, мог бы легко впасть в отчаяние».

Тут в хибаре по левую руку открылось крохотное оконце. Пока оно было закрыто, выглядело темно-синим, потому что в стекле отражался снег. Окно было настолько маленьким, что лицо выглянувшего в него человека не помещалось в проеме целиком, видны были только карие глаза немолодого мужчины.

– Вон он стоит, – послышался робкий женский голос.

– Это землемер, – ответил мужчина, после чего сам подошел к окну и спросил – не то чтобы грубо, но так, как если бы ему требовалось убедиться, что около дома все в порядке: – Вы что там делаете?

– Жду попутных саней.

– Сюда сани не заезжают. Здесь вообще никто не ездит.

– Но ведь это улица, ведущая к замку.

– И все равно, и все равно, – ответил мужчина с нотками, не допускающими возражений, – здесь нет проезда.

Оба замолчали. Очевидно, мужчина все еще раздумывал, потому что не закрывал окно, из которого валил пар.

– Плохая дорога, – сказал К., чтобы помочь ему.

– Да уж, – только и ответил тот, а через некоторое время предложил: – Если хотите, я отвезу вас на своих санях.

– Ой, прошу вас, – обрадовался К. – Сколько вы хотите?

– Нисколько.

Ответ крайне удивил К.

– Вы как-никак землемер, – объяснил мужчина, – следовательно, имеете отношение к замку. Куда вам?

– В замок, – быстро ответил К.

– Туда я не поеду, – отрезал мужчина.

– Я ведь имею отношение к замку, – напомнил К. фразу мужчины.

– Возможно, – уклончиво ответил тот.

– Ну, тогда отвезите меня в трактир.

– Идет. Подождите, сейчас выведу сани.

Происходящее говорило не столько о желании угодить, сколько о своекорыстном, пугливом, мелочном стремлении отделаться от К. любой ценой.

Дворовые ворота открылись, и на улицу выехали маленькие сани для легкой поклажи, совершенно плоские, без какого-либо сиденья, влекомые тщедушной лошаденкой. За санями шел мужчина, сутулый, слабый, припадающий на одну ногу, с худым, покрасневшим, простуженным лицом, выглядевшим уменьшенным из-за обернутого вокруг головы шерстяного шарфа. Этот человек был явно болен и поднялся с постели исключительно для того, чтобы избавиться от К. На замечание по этому поводу он, однако, лишь махнул рукой. К. удалось узнать, что возничего зовут Герштекер и неудобные сани он взял потому, что они уже были запряжены, а выводить другие было бы слишком долго.

– Садитесь, – пригласил возница, ткнув кнутом в сани.

– Я сяду рядом с вами, – сказал К.

– Я пешком.

– Почему?

– Пешком, – повторил Герштекер и так затрясся в припадке кашля, что ему пришлось, стоя по колено в снегу, схватиться за край саней. К. молча сел в сани. Кашель мало-помалу утих, и они двинулись в путь.

Замок на горе, подозрительно темный, куда К. чаял попасть еще сегодня, опять отдалялся от него. Как будто он хотел послать К. на прощание, до следующей попытки встретиться, некий знак, вдруг послышался колокольный звон, окрыленно-радостный, но с примесью страдания; от этого звука тревожно застучало сердце, словно исполнение того, к чему неуверенно стремился К., таило в себе угрозу. Большой колокол вскоре умолк, вместо него зазвучал слабый, монотонный перезвон маленького колокола, то ли наверху в замке, то ли в деревне. Этот звук лучше подходил к медленному темпу езды и внешности жалкого, но неуступчивого возницы.

– Эй ты! – вдруг воскликнул К. Они подъезжали к церкви, трактир был уже недалеко, и он немного осмелел. – Я очень удивлен, что ты решился везти меня на свою ответственность. Тебе такое позволено?

Герштекер не озаботился ответом и продолжал спокойно идти рядом с лошаденкой.

– Эй! – К. сгреб с саней пригоршню снега и угодил снежком прямо в ухо возницы. На этот раз Герштекер остановился и обернулся. Сани по инерции еще немного проехали вперед, и К., наконец, рассмотрел поближе сутулую, словно измученную жизнью фигуру, красное узкое лицо с неодинаковыми щеками – одна была гладкая, другая провалившаяся, открытый, настороженный рот, в котором торчали редкие остатки зубов, и уже с состраданием повторил вопрос, только что заданный со зла: не накажут ли возницу за то, что он подвез К.?

– Чего тебе надо? – не понял вопроса возница и, не дожидаясь объяснений, цокнул лошади языком. Сани поползли дальше.

Вторая глава

Когда они – К. узнал это место по повороту дороги – почти доехали до трактира, как ни странно, полностью стемнело. Неужели он пробыл на улице так долго? По его расчетам, прошел всего час, от силы два, он покинул трактир утром, даже не проголодался, совсем еще недавно было светло, и вдруг такая темнотища. «Зимой дни коротки, очень коротки», – мысленно утешил он себя, слез с саней и пошел к трактиру.

Хозяин заведения встречал его на верхней ступеньке крыльца – что было приятно видеть – и светил на дорогу, подняв фонарь над головой. К. остановился, вспомнив о вознице, из темноты послышался кашель. Ага, он тут. Ну ничего, они еще увидятся. И только поравнявшись со смиренно поздоровавшимся трактирщиком, К. заметил двух человек, стоящих по обе стороны двери. Он взял фонарь из рук хозяина и посветил. Это были те самые парни, с кем он встретился по дороге, отзывавшиеся на имена Артур и Иеремия. Оба отсалютовали ему. Вспомнив счастливые деньки на военной службе, К. рассмеялся.

– Вы кто такие? – спросил он, посмотрев сначала на одного, потом на другого.

– Ваши помощники, – ответили они.

– Это ваши помощники, – тихо подтвердил трактирщик.

– Как? – удивился К. – Разве вы мои старые помощники, за кем я посылал и кого жду?

Оба ответили «да».

– Ну хорошо, – помедлив, сказал К. – Хорошо, что вы приехали. Кстати, – добавил он, подумав, – вы сильно запоздали, это никуда не годится.

– Дорога неблизкая, – пожал плечами один.

– Неблизкая, – согласился К., – однако, когда я вас встретил, вы шли из замка.

– Да, – признали они без каких-либо объяснений.

– А где ваш инструмент? – спросил К.

– У нас его нет, – сказали они.

– Приборы, что я оставил с вами, – напомнил К.

– У нас их нет, – повторили помощники.

– Ах, что за народ! – воскликнул К. – Вы хоть что-то смыслите в землемерной науке?

– Нет.

– Но если вы мои бывшие помощники, то должны знать дело, – сказал К. и втолкнул их в дом.

Потом все трое молча сидели в трактире и пили пиво за маленьким столиком, К. – в середине, Артур и Иеремия – слева и справа от него. Еще один стол, как и вчера вечером, занимали крестьяне.

– Загадали вы мне загадку, – произнес К., сравнивая в который раз лица помощников. – Как мне определять, кто из вас кто? Вы отличаетесь только именами, а в остальном… – он запнулся, но не смог удержаться, – похожи друг на друга, как два аспида.

Помощники улыбнулись.

– Обычно нас не путают, – сказали они оправдывающимся тоном.

– Охотно верю, – ответил К. – Я и сам был тому свидетелем. Однако я привык на все смотреть своими глазами, а мои глаза вас, увы, не различают. Отныне я буду относиться к вам как к одному человеку и обоих звать Артуром, ведь одного из вас так и зовут. Не тебя ли? – спросил К. одного из них.

– Нет. Меня зовут Иеремия.

– Без разницы. Буду вас обоих называть Артурами. Если я куда пошлю одного Артура, идите оба, если дам работу одному, выполняйте ее вдвоем. Правда, в этом есть большой недостаток – вам нельзя поручить работу по отдельности, зато есть и преимущество: за все, что бы я ни поручил, вы отвечаете сообща. Как вы будете делить работу между собой, меня не волнует, сваливать вину друг на друга я не позволю, отныне вы для меня один человек.

Немного подумав, помощники сказали:

– Это было бы нам весьма неприятно.

– Ясное дело, что вам неприятно, но я так решил.

К. давно приметил, что один из крестьян отирается возле их стола. Наконец крестьянин набрался храбрости, подошел к одному из помощников и хотел что-то шепнуть ему на ухо.

– Извините-ка! – К. хлопнул ладонью по столу и вскочил. – Это мои помощники, у нас здесь совещание. Вам никто не давал права вмешиваться.

– Простите, простите, – испугался крестьянин и попятился к своей компании.

– И зарубите себе на носу, – снова сев, продолжал К. – Вы не должны ни с кем вступать в разговоры без моего разрешения. Я здесь чужой, и если вы действительно мои бывшие помощники, то и вы здесь чужие. Мы трое чужаков, поэтому должны держаться вместе. Давайте пожмем друг другу руки.

Оба помощника с услужливой поспешностью протянули ладони.

– Не жмите так сильно. Приказ я все равно не отменю. А сейчас я иду спать, что и вам советую. Один рабочий день мы уже профукали, поэтому завтра начинаем работу с утра пораньше. Вы должны найти сани для поездки в замок и ждать с ними у трактира в шесть утра.

– Хорошо, – ответил один.

– Говоришь «хорошо», а ведь знаешь, что это невозможно сделать, – одернул его другой.

– Тихо! – приказал К. – Вы, похоже, решили, что между вами есть разница.

Но тут и первый согласился:

– Он прав, чужих без разрешения в замок не пускают.

– А к кому обращаются за разрешением?

– Не знаю. Может быть, к кастеляну.

– Тогда давайте спросим разрешение по телефону. Немедленно звоните кастеляну! Оба!

Помощники бросились к аппарату набирать номер – а как при этом толкались! Внешне они были старательны до комизма, спросили, можно ли К. завтра приехать в замок. Громкое «нет!» в трубке К. услышал даже со своего места за столом. Тут же последовало продолжение: «Ни завтра, ни в другой день».

– Я сам позвоню, – объявил К., поднявшись.

Если до этого присутствующие за исключением инцидента с крестьянином проявляли к К. и его помощникам мало интереса, то последнее его восклицание вызвало всеобщий ажиотаж. Все вскочили с мест одновременно с К. и, как трактирщик ни пытался их оттеснить, обступили аппарат плотным полукольцом. Среди зевак преобладало мнение, что К. вообще не удостоят ответа. Ему пришлось попросить их вести себя потише и держать свои соображения при себе.

Из трубки послышался странный гул, какого К. никогда прежде не слышал во время телефонных звонков. Как будто одновременно тянуло одну ноту бесконечное множество детей. Да и не гул это был, а пение далеких, страшно далеких голосов, и голоса эти непостижимым образом сливались в один высокий и мощный тон, бьющий прямо в барабанную перепонку, да так, словно от него требовалось проникнуть не в бедное ухо, а намного глубже. К. слушал, ничего не говоря, только оперся левой рукой на подставку телефона. Он простоял так неизвестно сколько времени, пока его не дернул за рукав хозяин, чтобы сообщить о прибытии посыльного.

– Уйди! – не сдержавшись, крикнул К., очевидно, прямо в трубку, потому что ему тут же кто-то ответил.

– Освальд слушает, кто там? – произнес строгий, высокомерный голос с небольшим речевым дефектом, который, как показалось К., говорящий и пытался компенсировать за счет излишней строгости. К. не решился назвать свое имя, против телефона он был безоружен, абонент мог в любой момент на него наорать и бросить трубку, оборвав немаловажный канал общения. Из-за медлительности К. Освальд начал терять терпение.

– Кто там? – повторил он и добавил: – Я бы попросил не звонить так часто, последний звонок был всего минуту назад.

К. не отреагировал на это замечание и, быстро приняв решение, заговорил:

– Говорит помощник господина землемера.

– Какой еще помощник? Какого еще господина? Какого еще землемера?

К. вспомнил вчерашний телефонный звонок.

– Спросите у Фрица.

Как ни странно, уловка помогла. Однако еще больше К. поразило, как слаженно работала служба в замке, потому что ему ответили:

– Я уже знаю. Вечно этот землемер. Да-да. Дальше что? Какой такой помощник?

– Йозеф, – сказал К. Его немного раздражал ропот крестьян за спиной – им, очевидно, не понравилось, что он представился чужим именем. Впрочем, сейчас ему было не до них, телефонный разговор полностью занимал все его внимание.

– Йозеф? – переспросили в трубке. – Помощников зовут… – Возникла небольшая пауза, вероятно, говорящий уточнял имена у кого-то еще. – …Артур и Иеремия.

– Это новые помощники, – сказал К.

– Нет, старые.

– Новые-новые, это я старый. Я сегодня догнал господина землемера.

– Неправда! – рявкнули в трубке.

– Тогда кто же я, по-вашему? – спросил К. с прежним спокойствием.

Через некоторое время тот же голос с тем же дефектом речи и в то же время изменившийся, став более низким и уважительным, ответил:

– Да, ты старый помощник.

К., прислушиваясь к новому звуку голоса, чуть не пропустил вопрос:

– И чего же ты хочешь?

Больше всего К. хотелось немедленно бросить трубку. Ничего хорошего от продолжения разговора он не ждал и все же против воли быстро спросил:

– Когда моему хозяину можно будет приехать в замок?

– Никогда, – последовал ответ.

– Хорошо, – сказал К. и повесил трубку.

Крестьяне окружили его почти вплотную. Помощники, искоса поглядывая на К., пытались их сдерживать. Похоже, помощники всего лишь ломали комедию, да и зеваки, удовлетворившись результатом разговора, уже ослабили напор. Но тут сзади в толпу быстрым шагом врезался какой-то мужчина. Он поклонился К. и вручил ему письмо. Держа письмо в руке, К. взглянул на гонца, который на данный момент показался ему интереснее. Между ним и помощниками существовало большое сходство: он был так же строен, как они, так же аккуратно одет, двигался с такой же ловкостью и прытью, и в то же время его нельзя было с ними спутать. Вот кого бы взять в помощники! Гонец немного напоминал женщину с грудным ребенком, которую К. видел в доме кожевника. Одет почти во все белое, одежда зимняя, как у всех, тонкостью и нарядностью напоминала атлас. Лицо светлое и открытое, большущие глаза. Невероятно бодрящая улыбка. Посланец потер рукой лицо, словно желая ее стереть, но у него ничего не вышло.

– Ты кто? – спросил К.

– Меня зовут Варнава. Я посыльный.

Губы юноши открывались и закрывались с мужской твердостью и в то же время с детской мягкостью.

– Тебе здесь нравится? – спросил К., обведя рукой крестьян, которые все еще не потеряли к нему интерес и глазели, раскатав толстые губы и разинув рты, со страдальческими лицами – их головы имели приплюснутую форму, как будто кто-то трахнул по ним сверху, да так, что боль от удара навсегда застыла в чертах лица, – в тоже время они то и дело отвлекались, потому что их взгляд начинал блуждать и на обратном пути застревал на каком-нибудь никчемном предмете. К. указал также на помощников, стоявших обнявшись, щека к щеке, и то ли подобострастно, то ли насмешливо улыбавшихся, включая в свой жест всех вместе, словно представлял свою навязанную особыми обстоятельствами свиту и при этом выражал надежду – в чем и заключалась доверительность жеста, – что Варнава отныне всегда должен выделять его среди остальных. Варнава же по простоте душевной – это было заметно – не уловил смысла вопроса, пропустил его мимо ушей – так вышколенный слуга не реагирует на риторические реплики хозяина – и лишь, повинуясь жесту спрашивающего, глянул по сторонам, помахал рукой знакомым крестьянам, перекинулся парой слов с помощниками. Все это непринужденно и с независимым видом, без какого-либо панибратства. К., не посрамленный осечкой, вернулся к письму и вскрыл его. В нем говорилось следующее:

«Многоуважаемый сударь! Как вам известно, вы приняты на графскую службу. Вашим ближайшим начальником назначен староста деревенской общины. Он сообщит вам все подробности вашей работы и условия оплаты, отчитываться вы будете опять же перед ним. Однако я тоже буду за вами присматривать. Варнава, передавший это письмо, будет время от времени справляться о ваших пожеланиях и передавать их мне. Вы увидите, что я всегда готов угождать вам по мере возможности. Для меня очень важно, чтобы мои работники были довольны».

Подпись была неразборчива, но к ней имелось дополнение: «Начальник канцелярии Х».

– Жди здесь! – сказал К. поклонившемуся Варнаве и попросил трактирщика выделить комнату, где можно без помех поразмыслить над письмом. Тут он вспомнил, что Варнава при всей симпатии, которую он вызывал, всего лишь посыльный, и заказал ему пива. К. проследил, как тот отнесется к угощению. Варнава принял бокал с благодарностью и тут же жадно припал к нему. К. пошел за хозяином. В маленьком доме для К. нашлась лишь чердачная каморка, но даже это вызвало затруднения, потому что двух занимавших ее служанок пришлось переселять в другое место. Выдворением служанок в общем-то все и ограничилось, на кровати не было никакого постельного белья – только пара валиков да попона, которой служанки укрывались прошлой ночью. На стенах – картинки святых и фотографии солдат. Комнату даже не проветрили. Очевидно, надеялись, что постоялец здесь долго не задержится, и потому даже не пытались ему угодить. К. тем не менее остался доволен, завернулся в попону, сел к столу и при свете свечи принялся перечитывать письмо.

Оно не придерживалось единого стиля, в некоторых местах к его получателю обращались как к свободному человеку, считались с его волей, такими были начало письма и пассаж о выполнении его пожеланий, однако в других местах открыто или завуалированно относились к нему как к пешке, едва достойной внимания начальника канцелярии, вынужденного за этой пешкой еще и «присматривать», управлять назначили деревенского старосту, перед кем к тому же требовалось отчитываться, так что единственным равным К. по рангу был разве что деревенский полицейский. Все это несомненно выглядело несуразно, причем противоречия настолько бросались в глаза, что, вероятно, были не случайны. Ибо нелепая мысль о том, что в подобную инстанцию могла прокрасться нерешительность, вряд ли кому-либо пришла бы в голову. К. скорее узрел в письме откровенно предложенный выбор: как истолковать предписанное, решай сам – хочешь, будь реальным деревенским работником с якобы особой, но на самом деле фиктивной связью с замком, а хочешь, будь фиктивным деревенским работником, чьи трудовые отношения полностью определяются сообщениями, которые будет доставлять Варнава.

К. не стал медлить с выбором; он не стал бы колебаться, даже если бы до сих пор ничего не произошло. Он мог чего-то добиться от замка только в роли деревенского работника, находясь подальше от компании господ; деревенские пока еще глядели на него с недоверием, но когда он будет для них если не другом, то хотя бы односельчанином и перестанет отличаться от Герштекера и Лаземана, они разговорятся. Причем произойти это должно как можно быстрее, все только от этого и зависит, вот тогда-то перед ним разом откроются все пути, которые, положись он на милость господ из замка, остались бы закрыты, а то и неразличимы. Конечно, опасность тоже была, письмо достаточно ее подчеркивало, словно злорадно намекая, что от нее никуда не уйти. Опасность таилась в самом статусе работника. Служба, начальник, работа, условия оплаты, подотчетность, работники – письмо буквально кишело этими понятиями, и даже когда разговор заходил о чем-то другом, личном, он велся в той же плоскости. Если К. желал стать работником – пожалуйста, но тогда уж всерьез, без каких-либо шуток, без малейшей перспективы отвертеться. К. понимал, что ему не грозят принуждением, принуждения он как раз не боялся, по крайней мере здесь; его тревожила власть удручающей среды, власть привычки терпеть разочарования, власть подспудного влияния каждого мгновения. Эта власть всегда его пугала, но на борьбу с такой угрозой стоило пойти. В конце концов, письмо не скрывало, что до борьбы дело дойдет только в том случае, если К. отважится ее затеять; сказано это было так тонко, что лишь человек с неспокойной совестью – не с нечистой, а с неспокойной – мог это заметить, причем тонкость заключалась в трех словах «как вам известно», связанных с приемом на службу. К. доложил о своем прибытии и с этого момента, как и говорилось в письме, естественно, знал, что принят.

К. снял со стены одну из картинок и приколол письмо на гвоздь. В этой комнатке ему жить, так что пусть письмо здесь же и висит.

После этого он спустился в зал. Варнава сидел с помощниками за одним столиком.

– А-а, вот ты где, – сказал К. безо всякого повода, просто потому что был рад снова видеть Варнаву. Тот немедленно вскочил с места. Как только К. вошел, крестьяне тоже встали, норовя окружить его, – успели, видать, взять в привычку постоянно за ним ходить.

– Да что вам от меня надо? – воскликнул К.

Крестьяне не обиделись и степенно вернулись на свои места. Один загадочно улыбнувшись, отчего остальные тоже заулыбались, на ходу бросил: «С вами всегда что-нибудь новое услышишь» и облизал губы, словно новое было каким-то лакомством. К. не стал искать примирения – больше будут уважать, но едва он сел рядом с Варнавой, как почувствовал затылком чье-то дыхание. Это крестьянин потянулся за солонкой. К. от возмущения затопал ногами, и тот убежал, не доведя начатое до конца. На К. действительно нетрудно было найти управу, достаточно было, к примеру, натравить на него мужичье. Назойливое внимание одних казалось ему хуже замкнутости других, хотя и назойливые были замкнуты не меньше, – сядь он за их стол, они бы точно встали и ушли. От желания дать им выволочку его удерживало лишь присутствие Варнавы. К. на всякий случай еще раз угрожающе обернулся – крестьяне сидели и смотрели в его сторону. То, как они сидели – каждый сам по себе, ни с кем не разговаривая, без какой-либо видимой связи друг с другом, похожие только тем, что все одинаково пялились на него, навело его на мысль, что преследовали они его вовсе не со зла. Может быть, они действительно чего-то от него хотели и не могли толком выразить, чего именно, а если дело не в этом, то, возможно, в пропитавшем все заведение детском простодушии. Разве не простодушна фигура трактирщика – застыл на месте, держит обеими руками кружку пива, которую кому-то нес, таращится на К. и даже не слышит окрика супруги, высунувшейся из раздаточного окошка?

Успокоившись, К. обратился к Варнаве. Помощников он охотно куда-нибудь отправил бы, но не находил подходящего повода. Впрочем, все они уткнули носы в свое пиво.

– Я прочитал письмо, – начал К. – Ты знаешь, что в нем написано?

– Нет, – ответил Варнава. Его взгляд был выразительнее слов. Возможно, К. ошибался в отношении посыльного в лучшую сторону, как ошибался в худшую с крестьянами, настолько хорошо он чувствовал в себя присутствии Варнавы.

– О тебе в письме тоже говорится. Тебе предписывается передавать сообщения от меня начальнику канцелярии и обратно, поэтому я и подумал, что ты знаком с его содержанием.

– Мне всего лишь поручили передать письмо, подождать, когда его прочтут, и доставить, если ты сочтешь нужным, твой устный или письменный ответ.

– Хорошо. Писать ни к чему, передай на словах господину начальнику канцелярии… как его, кстати, зовут? Я не разобрал подпись.

– Кламм.

– Передай господину Кламму мою благодарность за прием и за особую любезность, которую я как человек, ничем здесь себя пока не проявивший, весьма высоко ценю. Я буду всецело вести себя сообразно его намерениям. На сегодняшний день особых пожеланий у меня нет.

Варнава внимательно выслушал ответ К. и попросил позволить ему повторить его. Получив разрешение, он пересказал услышанное слово в слово, после чего поднялся, чтобы попрощаться.

К. все время пытливо рассматривал лицо Варнавы и напоследок сделал это еще раз. Посыльный был одинакового с ним роста, и все же казалось, что он смотрит на К. сверху вниз, правда, с покорным видом. Невозможно было вообразить, чтобы этот человек кого-нибудь упрекнул. Да, он был всего лишь гонцом и не знал содержания доставляемых писем, однако его взгляд, улыбка, походка сами по себе что-то сообщали, пусть даже помимо его ведома. К. протянул ему руку, отчего курьер немного опешил – он собирался всего лишь поклониться.

Сразу же после того, как он ушел, – прежде чем открыть дверь, Варнава привалился к ней плечом и быстро обвел взглядом комнату, ни на ком конкретно не задерживаясь, – К. объявил помощникам:

– Сейчас я принесу из комнаты свои записи, и мы обсудим новое задание.

Помощники вскочили в готовности следовать за начальником.

– Оставайтесь здесь! – скомандовал К.

Они все еще порывались идти с ним.

К. пришлось повторить приказ еще строже. В прихожей Варнавы уже не было. А ведь он вышел только что. Перед домом – на улице снова пошел снег – К. его тоже не увидел. Он позвал: «Варнава!» Никакого ответа. Может, гонец еще в трактире? Где ему иначе быть? К. во все горло выкрикнул имя посыльного. Крик эхом прогремел в ночи. Издалека донесся едва слышный ответ. Вот как далеко он успел уйти. К. позвал Варнаву назад и сам двинулся навстречу. С того места, где они встретились, трактира уже не было видно.