Там, где слышно войну. Записки госпитального священника о мужестве, молитве и надежде

Не военный, а госпитальный

В ожидании положительного ответа из синодального военного отдела проходили недели и месяцы. Завершился отпуск, незаметно пролетели лето и осень. Я уже смирился с происходящим. Конечно, я продолжал следить за ситуацией на фронте и работой военного духовенства. Переживал из-за стратегических неудач, благодарил Бога за успехи российских воинов, выполняющих боевые задачи. Но намерение поехать на фронт постепенно отошло на второй план. Мысли об этом посещали все реже и реже, и только мучило сожаление о постигшей неудаче.

Незаметно наступил февраль 2024 года. Прошел ровно год с того момента, как я подал свое прошение. И вдруг мне позвонил священник из социального отдела нашей епархии. Он вспомнил, что я просился послужить Отечеству, и спросил:

– Желание отправиться в Донбасс еще осталось?

– Если надо, поеду, – не задумываясь ответил я.

Говорить, что постигшая в прошлом неудача немного охладила мой пыл, я не стал. Второй раз оказаться в подвешенной ситуации совсем не хотелось.

– Надо, только не от военного, а от социального синодального отдела.

– В смысле – от социального отдела? – Я уже не совсем понимал, о чем речь.

С военным отделом все было ясно: нужно было духовно окормлять православных военнослужащих, – а чем занимается социальный отдел, я не мог сообразить.

– Не переживай, там то же, как и в военном синодальном отделе, только надо трудиться не в расположении воинских частей, а в военных госпиталях.

Оказалось, что за прошедшее время многое изменилось и некоторые детали ускользнули от меня. Надо было следить не только за сводками с фронта, но и за деятельностью профильных синодальных отделов. Так вот, за прошедший год в Патриархии приняли решение разделить военных священников-волонтеров на два направления. Первое оставалось под руководством военного синодального отдела. Военные священники продолжали духовно окормлять военнослужащих в тыловых базовых лагерях и на военных полигонах. Но для духовного попечения раненых бойцов в госпиталях и районных больницах Донбасса теперь высылали социальных священников от Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению Русской Православной Церкви. Именно от этого отдела поступил запрос.

В этот раз сборы были более спокойными. Один раз я через это проходил, а даже отрицательный результат – это тоже опыт. У священника, который ко мне обратился, я узнал нужные контакты. После этого позвонил руководителю направления, священнику от социального отдела, и поинтересовался, есть ли необходимость в моей поездке. До самой поездки меня волновал этот вопрос: «Нужны ли мы (священники) на фронте?» Ответ был таков: «Священники очень нужны, и их очень не хватает». Получив заверение, что меня точно направят, как только я подам соответствующие документы, я сразу позвонил архиерею. Владыка подтвердил свое прошлогоднее одобрение, мы определились, кто подменит меня в приходе, хотя бы на пасхальные богослужения. Дальше предстоял разговор с супругой. Она сильно расстроилась, но все-таки приняла мое решение. С одной стороны, обстоятельный разговор на эту тему у нас состоялся еще год назад, а с другой – я ее заверил, что риск минимальный, так как еду не на передовую, о чем я сам сожалел, а в госпиталь.

Мне кажется, отношение к поездке на СВО зависит от семьи, и неважно, обычная это семья или семья священника. Все сводится к отношениям между мужем и женой. В одних семьях жены до последнего не хотели отпускать мужей на войну, но, видя их непреклонное решение, соглашались. В других относились к этому как к неизбежному, особенно если супруг – военнослужащий, сотрудник правоохранительных органов или структур, предполагающих далекие и порой опасные командировки. Там тоже не обходится без переживаний, но они не так остро выражены. Есть и третья категория семей, где в основе решения лежат экономические обстоятельства. Трудно сказать об искренности супружеских отношений в таких случаях, надо знать и самих людей, и их ситуацию, но иногда это выглядит как история на грани комедии и трагедии. Так, в одном из приходов к священнику пришел молодой человек и сказал:

– Батюшка, благословите.

– Бог благословит. На что ты хочешь получить помощь Божию?

– Собрался ехать на СВО.

– Если это твое крепкое намерение послужить Отечеству, то дело хорошее, буду молиться за твое скорейшее благополучное возвращение.

– Батюшка, намерение не совсем крепкое, – как-то неуверенно говорит молодой человек.

– Но ты же сам так решил? – спрашивает недоуменно священник.

– Не совсем, я не очень и хочу ехать, просто так надо.

– Но ведь никто же тебя за руку не тянет, – решил подбодрить священник мужчину.

– Так в том-то и дело, батюшка, что тянут. Жена прямо взяла меня за руку и отвела в военкомат. Теперь уж точно еду.

Вот и такие случаи бывают. И ситуаций, когда жена решала отправить мужа на СВО после того, как президент принял решение о денежных выплатах военнослужащим-контрактникам, по стране немало. Мне же после заверений куратора направления оставалось только определиться со временем самой поездки. Тем более что снова шел Великий пост и приближалась Пасха Господня.

В синодальном социальном отделе мне четко обозначили два условия: срок командировки – не менее двух недель, а время отправления – после праздника Благовещения Пресвятой Богородицы. Мне это не очень подходило, ведь тогда я точно пропускал богослужение на Пасху. Но поехать раньше и вернуться к концу Великого поста не получалось. Дело в том, что до середины апреля было много желающих ехать в Донбасс, а потом – никого. Это и понятно. Священники хотели провести конец Великого поста и Пасху в своем приходе, с семьей и прихожанами. Только после Светлой седмицы снова появлялись добровольцы для поездки. Вначале я тоже планировал вернуться к концу апреля, хотя бы к Страстной седмице, но, услышав об условии, понял, что Пасху все же придется встречать в командировке.

Честно говоря, я совсем не расстроился. Еще раньше появилось желание разделить этот праздничный день с православными бойцами. Поделиться с ними радостью о Воскресшем Христе. Видимо, Господь услышал мои мысли. Мне теперь не пришлось разрываться между желанием сердца и обязанностями приходского священника. Ведь вернуться к Пасхе я просто физически не мог. Наш приход находится за рекой. Попасть туда можно либо летом на пароме, либо зимой по льду, а вот в конце апреля – начале мая на реке начинается ледоход. Добраться в поселок можно только на вертолете. Вертолет же прилетал в исключительных случаях, например к тяжелобольному человеку, которому требовалась экстренная помощь, другие варианты не рассматривались.

Сборы были короткие. Синодальный отдел обеспечивал проезд, проживание и питание, и необходимо было взять с собой только богослужебные принадлежности, и то по минимуму. Требник, епитрахиль и поручи, ящик для крещения и дароносицу, чтобы причащать раненых бойцов. Для работы в госпиталях большего и не требовалось. На одной из последних служб я объявил, что получил благословение архиерея на поездку. До этого момента старался лишний раз не будоражить приход – не был уверен, что снова не сорвется.

Только теперь, когда все было решено, попросил прихожан молиться за меня. Кроме этого, обратился с просьбой о помощи в приобретении расходного материала: крестиков, иконок, гайтанов (веревочек для крестиков) и поясов с молитвой, которые собирался раздавать раненым бойцам. Как я потом узнал, это распространенная практика в храмах, где священник собирался на СВО. Прихожане с готовностью поддержали меня. Я сразу предупредил, что необходимые церковные предметы я закуплю в храмах Донбасса, тем самым хоть немного, но окажу помощь и приходам новых российских территорий. К сожалению, я тогда не знал, что, кроме нательных крестиков и поясов с молитвой, бойцы будут просить шевроны и флаги с иконой Нерукотворного Спаса. На месте их не оказалось, и я был вынужден отказывать в просьбе. После праздника Благовещения я раздал последние распоряжения своим помощникам и, попрощавшись с прихожанами, покинул приход.

При сборах самой большой проблемой было сформировать вещевые комплекты. У меня таких выходило три. Священническое одеяние и богослужебные предметы занимали отдельный рюкзак. Я использовал его при посещении луганских госпиталей, сразу решив, что он удобнее, чем сумка или требный чемоданчик. Для других вещей требовалась большая дорожная сумка, тащить которую не хотелось. Как хорошо было бы ехать налегке, но не получалось. В середине апреля на Севере еще стоит зима, в Москве весна, а в Донбассе к маю уже лето. И как тут подстроиться к таким климатическим переменам? Пришлось брать и теплые, и летние вещи. Благо удалось упросить отдел, чтобы в Москве на вокзале меня встретили. Православные московские волонтеры согласились встретить «батюшку из тундры» и довести с его баулами до гостиницы, где предстояло прожить два дня, пока не оформят документы и не дадут соответствующие инструкции.

Два проведенных в столице дня пошли мне на пользу. Мало того что получил от кураторов необходимые наставления, но и духовно настроился на работу. Возможно, и физически это было необходимо. Перед поездкой я немного боялся возможных проблем со здоровьем. Все-таки быстрая смена зимы на лето, с 10 градусов мороза на 25 тепла, могла негативно отразиться на организме. Но после двух дней в весне мне было легче ощущать летнее тепло, когда я вышел на станции в Ростовской области. Все делается по воле Божией. Поездка складывалась так, как я и хотел на подсознательном уровне. В Москве я послужил на воскресной службе в храме, настоятелем которого был куратор от социального отдела. Помолился, исповедовался (как же без этого, в такое место собрался) и причастился Святых Христовых Таин. Также немного погулял по столице, посетил Спасо-Андроников монастырь, где похоронен известный русский иконописец преподобный Андрей Рублев. Монастырь был неподалеку от моей гостиницы, и не побывать там я просто не мог. Уже в Луганске я встретился в одном из приходов города с местным иконописцем. Он показывал свои работы, в большинстве своем соборы разных святых в одной иконе. Разговор зашел об иконописных стилях и об Андрее Рублеве, тогда-то я и поблагодарил Бога, что не поленился и сходил в Спасо-Андроников монастырь.

Кроме инструкций и командировочного удостоверения в синодальном отделе, я еще ожидал напарника. Батюшка тоже ехал с Севера. Он, как и я, решил провести пасхальные праздники не в своем приходе с семьей и прихожанами, а в командировке в Донбассе. Правда, ему было чуть проще, он был вторым священником в храме, а не настоятелем, ему не пришлось искать замену, но все же решение ехать в такой период – это поступок. Я просился в Донецк, но нас определили в Луганскую Народную Республику. Меня благословили окормлять два госпиталя в самом Луганске, а напарник на служебной машине должен был в течение месяца объезжать районные больницы республики, где также находились раненые бойцы. Проживать нам предстояло в разных местах: меня поселили в квартиру, которую снимал социальный отдел, а второй священник отправился на другой конец города, где находился штаб военного духовенства. Так было удобнее для поездок по региону. Общались мы с напарником в основном только в дороге. Остальное время трудились порознь.

Инструкции

По словам куратора из социального отдела Московской Патриархии, работа предстояла непростая. Об этом предупредили сразу при встрече. Первоначально со мной заключили договор о добровольном и безвозмездном служении на период командировки. Не раз замечал, что мое намерение ехать в качестве военного священника наводило многих людей на мысли о возможном заработке. Так как военнослужащим по контракту неплохо платили, и про волонтеров думали, что они могут тоже зарабатывать. Даже священнослужители задавали мне такие вопросы. Каждый раз приходилось объяснять, что ни о каких деньгах, кроме как на проезд и пропитание, речи не идет. Не то чтобы от них кто-то отказывался, но если не предлагали, то и не надо. Волонтеры – это те, кто едет на СВО за идею, а не за деньги.

Мне также оформили страховку жизни и здоровья от несчастных случаев. В документах четко прописывалось, что священники-добровольцы ведут деятельность на новых территориях под эгидой Патриаршей гуманитарной миссии. Это закрепляло статус добровольца. Кроме устного наставления, на руки выдали распечатку инструкции, как себя вести в зоне СВО. Большинство пунктов немного расходилось с правилами обычной жизни приходского священника. Это смущало, но, как доходчиво мне объяснили, правила появились не на пустом месте. Их задача – снизить риски пребывания командировочного духовенства в зоне боевых действий. Конечно, далеко не все священники соблюдали эти рекомендации. На практике оказалось, что постоянно приходилось делать выбор – поступить так, как лучше с духовной стороны или как безопаснее, как предписывает инструкция.

Одни правила касались военнослужащих, а также военных объектов и военного транспорта. Нельзя было снимать бойцов, вооружение, военную технику, а также воинские части и госпитали. Запрет вполне очевидный. По фото и видео через социальные сети можно отследить движение колонн армейского транспорта, координаты секретных объектов, раскрыть личности военнослужащих. Все это могло закончиться ракетным ударом по рассекреченным местам. Кто-то соблюдал эти инструкции, но у многих желание отобразить свою волонтерскую деятельность или сделать фото на память пересиливало правила. Некоторые делали фото из-под полы, хотя существовал и вполне законный способ. Достаточно было спросить разрешение, ведь существовали места, специально предназначенные для фотографирования на память. Можно было фотографировать внутри здания, если оно не выдавало координаты места. Можно было сфотографировать боевую машину без попадания в кадр опознавательных знаков. Однажды, пережидая угрозу ракетной атаки на КПП одного госпиталя, я спросил молодого караульного, может ли он меня сфотографировать. Парень немного задумался и согласился, когда я уточнил, что ничего лишнего в кадр попасть не должно. В итоге мне на память осталась «фотоссесия на КПП во время угрозы ракетной атаки». Звучит дико, но такова действительность. Если до объявления угрозы в здание не попал, то сиди на КПП. И там хоть пляши, хоть позируй для фото. Если ракета прилетит, то ей будет все равно, чем ты тут занимаешься. Почему-то такой момент в инструкции упустили.

Еще одно правило касалось ограничения тесных контактов с местным населением. В голове не укладывалось, что в Донбассе может быть недружественное население. Как дончане могли быть врагами? Особенно для человека, который прожил там десяток лет. Непостижимо, но, оказывается, находились люди, которые могли навредить. Командировочным священникам не рекомендовалось служить в храмах на новой территории с местным духовенством. Нельзя было трапезничать вместе с прихожанами и принимать от них подарки или еду. Если какая-нибудь бабушка из храма или соседка по подъезду от доброты душевной решит угостить священника чем-то вкусным, то, согласно инструкции, следовало вежливо отказаться, а если ситуация не располагала к отказу, то подарок принять, сердечно поблагодарить и, расставшись, выбросить его в ближайший мусорный контейнер. В социальном отделе предупредили, что это не шутки – нескольких священников отравили во время совместных служб. К счастью, их удалось откачать благодаря тесной связи с сестрами милосердия из госпиталя, но потом и появились такие правила. Каюсь, я их нарушил, и не один раз. Я осознанно шел на риск, но иначе поступить не мог. С одно стороны, как священник, я должен был где-то служить, особенно в дни Страстной седмицы и Пасхи. С другой стороны, мне совесть не позволяла игнорировать общую трапезу, когда до этого мы вместе молились Господу. Поэтому и служил, и трапезничал. Об этом я в конце командировки честно сообщил куратору, а приход, где служил, попал в негласный список проверенных и безопасных мест.

Вообще, священникам-волонтерам предписывалось быть как можно более незаметными на территории Донецкой и Луганской народных республик. Запрещалось находиться вне госпиталей и воинских частей в церковном одеянии, несмотря на то что по традиции священник должен носить его всегда. По крайней мере, когда направляется для совершения богослужения или треб. Нельзя было общаться с местным населением, особенно на улице, особенно на политические темы. На любые провокации отвечать спокойно и стараться быстрее завершить беседу. Правило основано на реальном конфликте. Один священник ходил по улице в подряснике. Местные жители из дома, в котором он проживал, после нескольких встреч во дворе решили заговорить с ним. Слово за слово выяснилось, что батюшка – «москаль», то есть приехал в командировку от Москвы (от синодального отдела). Дальше пошли разговоры на политические темы и, естественно, затронули болевые точки, которые возникли в результате вхождения донбасских республик в Российскую Федерацию. Вскоре собеседники стали проявлять словесную агрессию. После такого оставлять там священника было уже нельзя: пришлось срочно эвакуировать его и перебрасывать на другое послушание. Люди во дворе знали его в лицо, а подобные случаи могли повториться. Так появилось правило об осторожном общении с местным населением.

Следующий пункт касался пребывания в городе. При выходе в город требовалось «быть внимательным и острожным, избегать толпы». Естественно, нужно было всегда помнить про то, что мы находимся в зоне боевых действий. Быть готовым к проверке документов и не забывать о комендантском часе. Конечно, это не означало, что на каждом углу патрули военной комендатуры проверяли прохожих. За всю свою командировку я показывал паспорт и командировочное священническое удостоверение только на таможенном посту при въезде в регион и на проходных госпиталей в первый день знакомства. Ну и еще один раз при пересечении административной границы Луганской и Донецкой народных республик. В остальном же я передвигался по городу спокойно, хотя паспорт всегда держал под рукой. В деле госпитального служения на одни лишь документы надеяться было нельзя. Даже при наличии командировочного удостоверения администрация госпиталей просила, чтобы священники прошлой смены лично представили новичков. Это понятно: бумага – одно, а личная рекомендация сменщика военврачу медицинского учреждения – совсем другое. Тем более данные о направленных в командировку от синодального социального отдела священнослужителях руководству госпиталя не передавались. Все держалось на договоре о сотрудничестве между Патриархией и Министерством обороны, а также на вере, что в госпиталь пришел священник, а не какой-нибудь проходимец с поддельными документами.

Отдельное правило касалось общения с медперсоналом учреждения и ранеными военнослужащими. Люди везде остаются людьми. Многие из медицинских работников не были кадровыми военнослужащими, а по контракту приезжали оказывать профессиональную помощь. С их стороны, а также от самих раненых могли быть жалобы на руководство учреждения или на действия командования. Священнику предписывалось не комментировать действия медицинского руководства, медперсонала и командиров боевых частей. С одной стороны, большинство священников некомпетентны в вопросах медицины и военного дела. С другой стороны, надзором за правами солдат и так занимаются различные общественные организации. Дублировать их, когда много собственных дел, было бы неправильно. Задача священника – оказать духовную помощь, помочь обрести бойцу мир в душе, осознать свои действия в настоящем и будущем. Помочь остаться человеком, несмотря на все ужасы войны. Священники не могли бросать эти задачи и переключаться на решение повседневных проблем. Возможно, тогда исчезла бы и потребность в их присутствии в воинских частях и военных госпиталях. Священник ценен тем, что работает для спасения души тех, кто к нему обратился. Это его главная задача.

В отдельный пункт выделили правило о питьевой воде. Строжайше запрещалось использовать в пищу воду из-под крана. Рекомендовалось покупать бутилированную воду или воду на розлив, а последнюю употреблять только после кипячения. Приобрести ее было несложно. В каждом продуктовом магазине стояли бочки на тонну-полторы с разливной водой. Откуда ее завозили, я не спрашивал, но она условно считалась питьевой. В магазин необходимо было прийти со своей тарой, набрать воду и оплатить в кассе. Встречались и уличные автоматы по розливу воды, но реже, чем бочки в магазинах.

К воде у жителей Луганска особое отношение. В краеведческом музее на стенде, посвященном событиям 2014 года, я увидел маленькую пластиковую бутылочку питьевой негазированной воды. Музейный работник поведала, почему эта бутылочка заняла место в экспозиции. В тот год подразделения вооруженных сил Украины решились на штурм Луганска. Бои шли на улицах города. Ополченцы отбили атаку, но городское коммунальное хозяйство было разрушено. Дома остались без воды. Вскоре российские гуманитарные конвои привезли помощь, а в списке грузов значилась так необходимая людям вода. «Вот только мы ждали бутыли на пять литров, чтобы потом с ними ходить на колонки, а пришли эти бутылочки, – сказала экскурсовод. – Но мы и так благодарны за помощь и помним об этом». Вот такая история про воду. В принципе, правило о воде относилось и к еде: можно было употреблять только продукты, приобретенные в магазине. При этом продукт должен находиться в целой фабричной упаковке. Принимать продукты от посторонних категорически запрещалось. Продукты оплачивал социальный отдел, но почти все священники привозили с собой консервы и еду быстрого приготовления. Один священник привез ящик пакетиков с лапшой быстрого приготовления, которая изготовлялась на церковном предприятии. Уезжая, еду оставляли сменщикам. К моему приезду холодильник в служебной квартире был полностью забит снедью. Естественно, многие упаковки были открыты. Не зная, сколько это уже хранится и от какого поколения волонтеров осталось, я решил ближе к Пасхе навести порядок и большую часть отдал местным владельцам домашних животных, а остальное выкинул. Возможно, со стороны это выглядело не очень красиво, но рисковать здоровьем не хотелось. Ведь правила написаны не просто так, когда-то уже возникали такие проблемные ситуации.

Разные священники

На новых территориях, за «ленточкой», трудятся разные священники. Сами по себе это разные люди. Как миряне не похожи друг на друга, так и духовенство может быть разнообразным, а порой и своеобразным. Священники отличаются не только характером, но и глубиной знаний, светским и церковным образованием, пастырским и житейским опытом, а также грузом возложенных на них послушаний. На поведении отражается то, является ли священник настоятелем в своем приходе, или он простой служащий клирик.

У настоятеля множество обязанностей и ответственности перед церковным священноначалием и государственными органами проверки, но одновременно с этим и некая свобода в своих действиях. Как руководители прихода или монастыря, настоятели могут строить планы по развитию прихода (обители) и достигать в этом результатов. В то время как служащий священник полностью находится в послушании настоятеля. У него нет возможности обеспечить свои задумки материальной базой для их реализации. Все действия приходится согласовывать с настоятелем и убеждать его в их необходимости. У кого-то могут быть и натянутые отношения с приходским начальством, недовольным излишне инициативным подчиненным. Кому-то тяжело принять, что успешно проведенная работа учитывается как работа прихода, то есть заслуга его настоятеля. Конечно, не везде именно так, но таких случаев хватает, чтобы убавить пыл особо активных молодых священников. Как правило, простые приходские клирики в большинстве случаев менее инициативны и поверхностно знакомы с правовыми и хозяйственными нюансами приходской жизни. В свою очередь, они свободнее в плане выполнения разных послушаний и служебных поездок в отличие от настоятелей, которые обременены делами. Многое в приходе замкнуто только на них, как на руководителей организации. Найти время для поездки на две-три недели настоятелям непросто. Во время командировки мне больше попадались служащие священники, которые отправились в Донбасс по послушанию епархиального архиерея. Но, возможно, это просто был такой период.

В целом же священнослужителей в зоне СВО можно разделить на несколько обособленных категорий. В первую очередь это местное духовенство епархий новых территорий. Следующим идет командировочное духовенство – военные и госпитальные священники-волонтеры от синодальных отделов Московской Патриархии. Особое служение несут штатные военные (батальонные, полковые или дивизионные) священники от Министерства обороны РФ. Также следует отметить деятельность одиночных батюшек, которые приезжают в зону СВО по зову сердца, без всякого согласования и одобрения профильных синодальных отделов.