Российский колокол № 3 (52) 2025

– Что значит – не моё? Это кто так решил?

– Я решил. – Игорь сжал кулаки под столом, которые полковник не мог видеть, но решимость и отчаяние в глазах всё сказали офицеру и без этого. Что стояло за этой решимостью, Игорь вряд ли смог бы чётко объяснить. Отторжение всей этой сытой, пошлой жизни на гражданке? Пожалуй, нет. С этим можно было бы с успехом повоевать и здесь. Скорее, жгучее желание участия в самом важном, трудном, страшном. Боязнь разминуться с главным в своей жизни. Не пропустить его.

– Ранения были?

– Да.

– Давно вернулся?

– Нет.

– Жить пробовал?

– Пробовал. Не моё.

– Понимаю. Фамилию скажи.

Полковник долго крутил колесо мышки, щёлкал, листая таблицы в базе. Затем несколько минут молча глядел в монитор.

– Семьдесят шестая гвардейская дивизия, – попытался помочь Игорь.

– Вижу.

– Мне туда надо.

– Нет, парень. – Полковник тяжело вздохнул. Его глаза выражали сочувствие. – Может, всё-таки как-то здесь устроишься? Врачи тут такое тебе нарисовали. Ну, ты сам знаешь.

– Я не могу в этом дерьме, пока там… – Игорь не договорил, резко поднялся и чуть не опрокинул стул.

– Не зарывайся, сержант! Сядь. – Несмотря на резкость, в глазах полковника Игорь увидел ту хорошо знакомую боль, которую не встречал ни в одном взгляде здесь, на гражданке.

Военком кому-то позвонил. Игорь сидел молча. Он слушал разговоры полковника по телефону, как подследственный слушает выступление судьи в надежде на оправдательный приговор.

Через неделю Игоря зачислили в добровольческое формирование санитаром, и он отбыл к месту сбора тем же поездом, в котором ехал в Питер. Маленькая проводница в красной шапочке приветливо улыбнулась ему при встрече.

* * *

– Ну здравствуй! Меня Пётр зовут. Позывной – «Камень». – Коренастый бородатый мужик лет сорока протянул Игорю руку. На его камуфляже небрежно, вкривь повисли две орденские планки. Одна – красная, «За заслуги перед Отечеством», вторая – серая, вагнеровская, «За Бахмутскую мясорубку». – Откуда родом?

– Игорь меня зовут. Из Питера.

– Мне сказали, ты здесь по второму кругу, поэтому долго объяснять не буду, всё знаешь. Там во дворе стоит белый «форд-транзит» – это наш недавний трофей. Лобовое стекло в дырах, но обзору это не мешает. Пойди к Заботину, нашему старшине, возьми у него тряпки, отмой кровь с сидений, подзаряди аккумулятор и принимай автомобиль. Будешь приписан к этой тачке. Отсюда туда – медикаменты, продукты, воду. Обратно – «трёхсотых». Сейчас там затишье, тяжёлых вроде нет, но медика мы тебе на всякий случай дадим. Всё понял?

– Понял.

– Аньку позовите сюда. Где это привидение бродит? – крикнул Пётр кому-то.

В руке Петра зашипела рация. Он отвернулся в сторону и отдал несколько коротких распоряжений. Повернувшись к Игорю, испытующе посмотрел ему в глаза:

– Харчи тоже у Заботина будешь получать. Рацию у него возьми. Работаем на третьем канале. Позывной «Транзит» у тебя.

В этот момент в дверном проёме появилась та самая «повелительница кубиков» с измождённым лицом и свинцовыми кругами возле глаз. Теперь вместо зелёного медицинского костюма на ней была не по размеру мешковатая новенькая «цифра», плохо сидящая на её исхудавшем теле.

– Знакомься, это Аня. С тобой будет ездить. Да, ещё… У «форда» первая передача не втыкается. Трогайся со второй, рывком. Пока так, а потом что-нибудь придумаем. Как из посёлка в поле выедешь, жми со всей дури. Поле простреливается, а потом уж, в зелёнке, можно спокойнее. Хотя какая там зелёнка, листва опала, одни ветки. Всё, давай. Заботин тебя ждёт. Аньку забирай и вперёд. Грузись, по готовности доложишь.

* * *

– Откуда ты здесь, Аня? Ах да, я Игорь, ты меня вряд ли помнишь. Госпиталь в Ростове.

– Помню. Черепно-мозговая, третье отделение.

– У тебя такая хорошая память на лица? – Игорь завёл двигатель, прогревая застоявшуюся на холоде машину. В кабине пахло соляркой и обгорелым пластиком.

– Нет, просто помню. Не знаю почему.

– А я помню, как ты мне чай горячий в блюдце дала, а я разлил. Руки тряслись. Ты испугалась тогда, что ошпарюсь. Я тогда глупо пошутил, и ты рассердилась. А глаза у тебя всё равно добрые были.

Игорь говорил, глядя в сторону, чувствуя, как тепло от этой встречи уже разливалось в его душе. Может быть, впервые за последний тяжёлый год он чувствовал рядом своего человека.

«Всё-таки нельзя человеку быть одному. Нужен кто-то рядом, особенно в трудные минуты», – подумал Игорь.

– Про шутку уже не помню, а про чай помню.

– Как ты тут оказалась?

– Муж у меня здесь. Хотелось поближе к нему быть.

Игорю показалось, что после её слов наступила тишина, какую можно представить, наверное, в самолёте при внезапном отказе всех двигателей в воздухе.

– Кем служит? – спросил он после долгой паузы.

– Примером для пионеров. – Аня отвернулась в сторону и прислонилась лбом к боковому стеклу кабины. – В город если поедешь, сходи в парк. Там аллею героев сделали. Третья чёрная плита справа.

– Вот как…

– А ты почему не на гражданке? – спросила Аня.

– Не могу. Не моё там всё теперь. Искусственное, что ли. Как бездарная театральная постановка. Ни одного настоящего лица.

– А здесь?

– Здесь другие лица. Кто под пулями ходит, тому не до кривляния. Вон на Петра посмотри или… – Игорь хотел сказать «ты», но остановился, хотя продолжал смотреть прямо в глаза Ане, и та всё поняла.

– Есть такая китайская сказка, – сменила тему Аня, – я в детстве читала. В горах Тибета один воин пошёл сражаться с огромным скорпионом. Никто не мог победить это чудовище. После укуса этого скорпиона в теле воина оставалось невидимое жало, источающее яд. Человек становился рабом скорпиона под действием этого яда. Сколько бы ни пытался поражённый скорпионом воин вернуться домой, он всякий раз был вынужден, испытывая мучения, возвращаться к логову чудовища и продолжать бой. И так до тех пор, пока не погибнет.

– И нет способа извлечь жало?

– Ладно, поехали. Ерунда всё это. Доложи «Камню», что вышли на маршрут.

* * *

С того дня, как Игорь оказался в одной связке с Аней, в душе медленно начала затягиваться резаная рана. Края этой раны становились всё ближе друг к другу и превращались в единый твёрдый рубец, остающийся лишь напоминанием о прежней боли.

С наступлением распутицы боевые действия замедлились. Работа у добровольческого подразделения стала полегче, лишь раскисшие сельские дороги постоянно подкладывали Игорю свинью. Коробку передач на машине удалось заменить, но городской «форд транзит» всё равно то и дело садился на брюхо в разбитых дождями колеях. Тогда Игорь с Аней на скорую руку рубили ветки деревьев и клали их под колёса. Потом приспособились возить с собой заранее заготовленные для такого случая доски, а Пётр выдал им ручную лебёдку, которая, к счастью, ни разу не понадобилась. Обычно, воткнув доски под колёса, Игорь сажал Аньку за руль, а сам толкал машину сзади.

Аня быстро научилась газовать «враскачку» и правильно выворачивать передние колёса, исходя из ситуации. Каждый раз, выбираясь из таких переделок, она вела машину до безопасного места, чтобы запыхавшийся Игорь отдышался. Когда они менялись местами, заботливо вытирала полотенцем с его лица грязь, налетевшую из-под колёс, а он всегда невольно улыбался. То ли это была уже не та грязь, что накрывала его в начале лета под обстрелами, то ли прикосновения Аниных рук даже сквозь полотенце вселяли в него уверенность, что теперь-то всё будет хорошо, всё на своих местах. Так, как надо. Для победы. Для жизни.

Он стал внимательно следить за настроением Ани и видел, как она день ото дня оживает, начинает смотреть не только под ноги. Как звонче и энергичнее становится её голос. Однажды, когда она лила из канистры воду на руки Игорю, чтобы он умылся, тот, сплёвывая на землю скрипевший на зубах песок, поднял глаза. Посмотрел на Аню и впервые увидел её настоящую улыбку. Исчезло привычно бледное и напряжённое лицо. Игорь ощутил проникающий в самую сердцевину его души свет карих, как поздние осенние листья, глаз. Вот и пропали свинцовые синяки. И губы стали лавандово-розовыми, разомкнувшись в нежной улыбке.

– Ну что же ты застыл? Полей мне на руки. Тоже хочу умыться. – Аня сдёрнула с косы заколку и, мотнув головой, распустила каштановые волосы. Игорь взял из её рук пластиковую канистру, на мгновение коснулся пальцев девушки руками и почувствовал, как от прикосновения к этим тонким мокрым пальчикам в его груди нечто твёрдое мгновенно размягчилось, как сливочное масло на горячей сковородке.

С этой минуты он с удвоенной заботой стал оберегать Аню. Следил, чтобы печь в её армейской палатке всегда была хорошо протоплена на ночь, обмундирование – тщательно просушено, печенье в сухпайке – не раздавлено, а кипяток и ужин не оказались остывшими.

Вообще-то такие ухажёры возникали вокруг Ани и раньше. Но однажды утром Игорь появился возле её палатки с завёрнутой в полотенце термокружкой, наполненной горячим кофе. С тех пор ухажёры вежливо исчезали. Игорь окликал Аню чуть раньше подъёма, сообщая ей, что «утренний кофе для медработника подан и медленно остывает».

День ото дня невидимая ниточка, связавшая Игоря и Аню, становилась всё крепче. Спустя месяц они уже знали друг о друге всё. Долгие разговоры в кабине трясущегося по ухабам «транзита» неизбежно сближали.

Однажды, вернувшись в расположение с ремонтной базы и не найдя Аню за ужином, Игорь встревожился. Он обнаружил её сидящей на камне под большой рябиной.

– Что случилось, Анечка? – Игорь присел рядом и накинул на её плечи армейский бушлат.

Продолжение следует…

Кристина Денисенко

Выжженная моя

Выжженная моя. Страшная.Робкая. То ли отважная.Даже не стану расспрашивать,Где у тебя болит.Места живого нет. Целого.Вся ты в развалинах, бедная.Кто в тебя только не целился,Кто в твою грудь не бил…Меньше живая, чем мёртвая.Небо в тускнеющих родинкахСтелется чёрными прорвамиСквозь еле слышный стон.Нет ни рябины, ни яблони,В битвах сады пали храбрыми,Ни колоска, ни травиночки…Вечный пырей сожжён.А под завалами полчищаТленных, которым пророчилиСлаву, победу и прочее…Каждый хотел дожитьНе до утра, не до ужина…И до последнего в лучшееВерить в горячих объятияхМира, а не войны…Выжженная моя. Жуткая.Видеть тебя такой мука мне.Ты и плохое прикрытие,Ты и сакральный щит.Крепко возьми меня за ворот,Духом воскресшую раненым,И катакомбами затхлымиВ прошлое утащи.

Багряный горизонт

Возьми меня, воскресшую, за ворот

и в тёмное бездумье утащи.

Мэри РидБетонные дома лежат холмамиРазбитых судеб братьев и сестёр.Стихает вьюга плачем Ярославны,И вдовий лик мерещится в немой,Пустынной и крамольной панораме,Меняющей рубеж передовой…Идёт война, и с неба свет багряныйТечёт на снег, как убиенных кровь.Здесь был мой дом, беседка, пчёлы, груши.Всё стёрто пламенем с холста земли.Никто не воспретил огню разрушитьИ церковь, где несчастных исцелитьМогло бы время, битое на части…В минуте шестьдесят секунд беды.За пазухой я горе камнем прячу.Я не могу былое отпустить.Любовь моя покоится в подвале,Отпетая ветрами, без креста.Я душу верить в чудо заставлялаИ тысячу свечей в мольбах сожгла.Мой прежний дом – блиндаж, траншея, бункер.Мой прежний город – холод катакомб.Мой регион делили, и он рухнул.Мой прежний мир подавлен целиком.Мне память довоенных вёсен гложетСознание аккордами тоскиО том родном, что мне всего дороже,О том, что отнято не по-людски.Багряный горизонт, рукой суровойНад пустошью удерживая щит,Возьми меня, воскресшую, за воротИ в тёмное бездумье утащи.

Современная проза

Борис Пьянков

Рассказы из книги «Дорогие звери и птицы»

Вороний суд

Однажды, уже на исходе зимы, мне посчастливилось увидеть, кажется, совершенно неправдоподобную картину – вороний суд… В народе издавна ведётся пословица, суть которой я долго не мог взять в толк: «Ворон ворону глаз не выклюет, а хоть и выклюет, да не вытащит, но уж коли выклюет и вытащит, так оба!» Как нужно рассердить птиц и что такого, по птичьим понятиям, должно произойти, чтобы они, достаточно сплочённые в своём врановом семействе, решились на подобное? По-видимому, нужно очень провиниться, не следуя исконным вороньим законам, чтобы тебя осудили и, мало того, жестоко расправились!

Я и раньше слышал, что у птиц вороньей породы, как и у некоторых других, есть своего рода общественный суд, хотя сам с этим явлением никогда не сталкивался да и, честно признаться, мало в него верил. А как-то раз, почти уже выходя из леса неподалёку от деревни, вдруг заслышал оглушительное воронье карканье и стал подкрадываться. По тому, как птицы надсадно и возбуждённо кричали, стало понятно, что среди ворон происходит нечто необычное…

И действительно, вокруг большой поляны, на берёзах, сидели полчища воронья, а внизу по снегу бродили враскачку ещё несколько птиц. Правда, одна из них находилась почти без движения, чуть поодаль от других и только крутила головой, тогда как остальные оглушительно каркали и даже шипели, вытянув головы в сторону притаившейся вороны. Не покидало ощущение, что эта одинокая птица чувствует себя… виноватой.

Где-то я читал, что, перед тем как «вынести приговор», все вороны рассаживаются на большом дереве, а «подсудимый» остаётся на земле, как бы подвергаясь всеобщему осуждению. При этом одна из ворон, вероятно, выбранная «палачом», приводит «приговор» в исполнение, теребя несчастную ворону, нанося ей удары клювом и крыльями. Остальные птицы смотрят на происходящее сверху, истошно каркают, а если подвергнутая суду ворона ведёт себя как-то неправильно или за ней числится большая вина, то все вороны в конце концов слетают с дерева и набрасываются на неё, заклёвывая порой до смерти. Но случается это якобы крайне редко, и вороны скорее дадут отпор какому угодно хищнику, чем подвергнут столь грозному наказанию кого-нибудь из собратьев.

И тем не менее всё происходило именно так, как я когда-то слышал от одного старого и очень опытного охотника. Это было удивительно! Я бы раньше никогда не поверил, что такое вообще возможно, если бы не пришлось столкнуться с вороньим судом самому. Причём прямо рядом с человеческим жилищем!

Птицы дружно облепили нижние сучья деревьев с одной стороны поляны и чуть ли не сваливались с них от охватившего их возбуждения. «Подсудимая» же ворона (это, по-видимому, была именно она) одиноко замерла в недобром предчувствии: что-то сейчас будет? Я притаился за маленькими ёлочками, внимательно наблюдая за происходящим.

Вороны надсадно кричали, перелетали с дерева на дерево, как будто распаляя себя, и вот-вот готовы были броситься всей стаей на несчастного изгоя. Одинокая ворона сиротливо вжимала голову в плечи и только беспомощно разевала клюв. Ей было страшно, она уже, видимо, смирилась со своим незавидным положением, но всё последующее произошло так стремительно, что я даже не успел среагировать.

Ближние к вороне птицы, проваливаясь в талый снег, неожиданно ринулись к ней и вмиг накрыли своими телами. За ними тотчас спустились с деревьев остальные, так что вокруг «приговорённой» вороны образовалась куча мала. Крик стоял неимоверный, вороны, казалось, совершенно обезумели, и это уже был не суд, а натуральная бойня. Но, как говорится, всяк судит по-своему, по своим понятиям, и то была воронья правда. Я и не думал вмешиваться, поскольку хотел посмотреть, чем всё кончится.

Птицы судили своего собрата, видимо, за дело, хорошо представляя, в чём он провинился. Но поскольку рассуждать не умели, то, громогласно осудив проштрафившегося соплеменника, тотчас надавали ему изрядных тумаков. Мне всё-таки стало жаль бедную ворону, которая в своих вороньих устремлениях вряд ли чем-либо отличалась от своих собратьев, и я вышел из-за кустов на поляну…

Воронья стая всполошилась. Птицы ещё оглушительнее загалдели и начали взлетать. Но две-три всё же остались на снегу. Распалившись не на шутку, они не могли вот так сразу оставить свою жертву, несмотря на то что та уже еле-еле двигала ногами, перевернувшись на спину. Крылья её распластались по снегу и только изредка вздрагивали, тем более что другая ворона уцепилась клювом за одно из них и неистово тянула на себя, тогда как ещё одна то и дело клевала поверженную беднягу, выдирая клочья перьев. Не в силах сопротивляться, несчастная ворона полностью отдалась на волю судьбы. Взъерошенная, похожая скорее на измочаленную швабру, выглядела она плачевно.

Пока я шёл к растерзанной вороне, то и дело проваливаясь в сырой снег, её обидчицы наконец отступили, причём с неохотой, но совсем не улетели, а уселись неподалёку на берёзах, видимо, в ожидании возможности продолжить свою расправу.

Стоял ослепительно-солнечный февральский день, с ярко-синим чистым небом, и только что произошедшее на моих глазах никак не укладывалось в голове. Но это была дикая природа со своими суровыми законами, по которым одними поклонами не отделаешься. Лесной суд приговорил несчастную ворону платить, и ей никак нельзя было отсудиться, кроме как лечь костьми перед безжалостным вороньим племенем за свои неведомые провинности. Нужно ли было мне вмешиваться в это воронье судилище, в котором всё вершится не человеческим умом?!

Когда я подошёл к побитой птице вплотную, ворона ворохнулась, привстала и неловко скакнула боком в измятый и окроплённый её кровью снег. Она сидела нахохлившись, недобро воззрившись на меня карим глазом. Пуганая ворона, говорят, куста боится, но эта, несмотря на только что перенесённую взбучку и весьма потрёпанный вид, вовсе не выглядела жалкой. В ней угадывалась, как ни странно, какая-то напористость, несгибаемая непримиримость со своим незавидным положением, и я, рассмотрев ещё немножко бедную ворону, отступил.

Удалившись от вороньего побоища, я ещё раз оглянулся. Пострадавшая птица, приволакивая крыло, ровно заслуженно побитый человек, всё-таки добралась до раскидистой ели у края поляны и забралась под нижние ветви. «Всякому своя судьба», – подумал я… Меня вот она привела на это место, и я оказался свидетелем произошедшего, о чём нисколько не жалею, потому как немало сил затратил в лесу на то, чтобы встретиться с подобным. А ворона, если ей это суждено, может быть, оправится, выживет и ещё не раз провозгласит своё громогласное «кар-р-р». Нужно радоваться тому, что выпадает однажды увидеть в природе такое, ибо премудрые судьбы здравствуют Божьей волей и собственными молитвами!

Весёлые кабаны

Обычно принято думать, что кабан – это крепкие клыки, мощная грудная клетка, неуязвимый загривок, называемый охотниками «калканом», и отчаянный напор зверя, перед которым не в силах устоять порой даже волки, но почти никогда не замечают его остренькие симпатичные глазки и круглый пятачок, уши-лопухи, хвостик пружинкой и очень коротенькие ножки с аккуратными глянцевыми копытцами, которыми он смешно семенит… Случается, конечно, что в злобе кабан топчет ногами землю, разъярённо трёт о кору клыки и устрашающе пофыркивает, зато, когда зверь спокоен, он то и дело сладко похрюкивает, будто от удовольствия. Не дикий кабан, а милая домашняя свинка!

И правда, у кабанов всегда такой вид, словно они только проснулись и оттого выглядят несколько взъерошенными. Их дремучие глазки смотрят на тебя недоумевая: что это, такое большое, на двух ногах? Если зверь, тогда почему он так неприятно пахнет? К слову сказать, зрение у кабанов не из лучших, а вот нюх и слух великолепны.

Зрение на самом деле подводит нашего дремучего зверя, но обоняние у него превосходное… И дано оно ему, по-видимому, только затем, чтобы учуять пищу. Кабана не зря отличает размеренный и малоподвижный образ жизни, потому как заботит его только желание поесть, и такая черта предполагает у животного непременное добродушие… Это становится понятно, когда увидишь в заснеженном лесу застывшую среди древесных стволов взлохмаченную физиономию зверя, пристально нацелившего в твою сторону свои маленькие глазки. Одному лесному богу ведомо, о чём смекает кабанчик, подслеповато вглядываясь в то, что происходит у него под носом…

Кабан неотступно, не шелохнувшись, буровит тебя своим немигающим взглядом, но от этого становится не страшно, а смешно. Мохнатые уши, похожие на мочалки, торчат в разные стороны и придают грозному зверю такое выражение, что невольно улыбнёшься. Довершает забавную картинку щетинистое рыло, всегда чем-то перепачканное и раздутое, будто кабан набил за щёки желудей или картошки, пережевать не успел да так и застыл милым изваянием.

На первый взгляд кабан действительно представляется больше занятным, чем грозным и неповоротливым существом, но стоит ему заслышать какой-либо посторонний звук или учуять чужой запах, а пуще того – кому-либо попытаться напасть на него, как он в мгновение преображается, из безропотного и забавного животного оборачиваясь в разъярённого хищного зверя, обладающего к тому же мощной грудной клеткой, облачённой в непробиваемый даже для пули калкан, и острыми треугольными клыками… На кабана хомут не наденешь, и по рылу знать, что не простых свиней, но если его не трогать, то он не проявит свирепости. Весь вид кабана объявляет в нём мирного жителя лесов, что заботится лишь о том, чтобы было цело родное семейство да все в нём были сыты: ведь мохнатая кабанья рожа одним рылом глядит! Впрочем, зрелище не для слабонервных!

Не зря кабана в старину называли ещё вепрем: значит, зверем свирепым и неустрашимым. Но не всем лесным обитателям, даже сильным, жизнь в лесу за счастье, особенно в зимнюю пору, когда кто-то весел, а кто и нос повесил. Кабанам бывает худо, если выпадает много снега и землю сковывает ледяная корка: не одолеть им на коротких ногах гибельные сугробы, не докопаться до желанных корешков, и кабаны нередко забираются в стога сена, где подолгу лежат, наслаждаясь теплом.

Часто животные вынуждены пробивать в глухом снегу глубокие тропы: впереди – самый сильный секач, за ним – сеголетки и самки с детёнышами. И так продвигаются кабаны до мелкоснежья, если хватит сил, и разве вспомнишь при этом, как говаривали когда-то на Руси: на медведя идёшь – соломки бери, на кабана идёшь – гроб теши. Слишком измождает зверей суровая зима.

Несмотря на короткие ножки, кабаны очень подвижны, целой стайкой бодро семенят один за другим, время от времени похрюкивают и повизгивают, порой даже начинают верещать, но это только когда их побеспокоят… Они всегда оживлены, казалось бы, при довольно неказистом виде очень проворны и быстры. Если кабанов что-либо неожиданно напугает, они вихрем бросаются в чащу, мелькают среди стволов, как маленькие чёрно-коричневые молнии, и если ты охотник, то даже не всегда успеваешь вскинуть ружьё, а тем более совершить меткий выстрел, и лучше не пугать забавных животных, а просто наблюдать за тем, как они дружной семейкой отправляются по своим делам, как правило намереваясь чем-либо подкрепиться…

При этом всегда отметишь присущую им толкотню, когда кабаны, особенно это касается малышей, норовят обогнать друг друга на узкой тропке, что вызывает неудовольствие со стороны мамаш и тётушек, и они могут хорошенько наподдать молодым отпрыскам, вознамерившимся затеять эту бестолковую кутерьму… Правда, беззлобно, только желая поучить уму-разуму. Кабаны живут дружно, делить им особо нечего, и оттого, когда завидишь в лесу семейку кабанов, невольно подумается: где потеснее, там и подружнее. Семейственность у кабанов за обычай: только что горох вместе не молотят… Семейный горшок у них всегда кипит!

Кабан только рыло просунет – и уже весь пролез! Видел Бог, что не дал свинье рог, да зато кабана наделил знатными клыками и конскими копытцами… Он ими землю разрывает в поиске вкусных корешков, что ему – как ребёнку апельсины… Вроде бы и сыт кабан, а всё жрёт. Оттого кабаны на небо не глядят, им важно рассмотреть, что у них под ногами: на то кабану дано рыло, чтобы оно рыло, ибо оно одно у него в чести!

Если кабанов не злить и попусту лишний раз не тревожить, то они действительно более забавны, чем сердиты, и, несмотря на свой воинственный вид, обладают добродушным нравом. Как и все свиньи, кабаны очень любят купаться в лужах. Обнаружив в лесу подходящее болото, даже по снегу, они разрывают почву и валяются в ней, пока не вымажутся грязью. После этого кабаны любят тереться спиной и боками о стволы богатых смолой деревьев. Смола, смешавшись с грязью и высохнув, образует на боках такой твёрдый панцирь, что не по зубам даже волкам и рысям, а густая щетина покрывается смёрзшимися колтунами…

Расторопные и живые кабаны беспрестанно снуют в зимнем лесу в поисках пищи. Тыкаясь мордами в корни деревьев, задевая жёсткими боками их стволы, они обваливают на себя обильно скопившуюся на ветках кухту. Прилипший снег застывает на их взмокших загривках и этих колтунах ещё больше и, постепенно обкатываясь, превращается в тугие мутноватые сосульки, некие ледяные подвески, присущие только нашему загадочному лесу…