Российский колокол № 3 (52) 2025

– Что, Сашок, проголодался, небось? Сейчас мы с тобой кашу сварим. Мы такую кашу сварим, тебе и не снилось! Ох какую кашу мы с тобой сварим, Сашка…

За окном по-прежнему гнулись на тёплом ветру ветви берёз, разбрасывая во все стороны стаи кричащих галок. И лишь где-то далеко снова методично ухала артиллерия.

Глава втораяВозвращение

Когда мокрые комья грязи шлёпали Игоря по всему телу, он по привычке вжимался в землю. Они, как холодные, тяжёлые, мерзкие жабы, били его со всех сторон. Игорь не боялся их. Он уже привык, что после каждого взрыва эти чудовищные шлепки лупят его. Страшен был только тот ужасный свист, который им предшествовал.

Такой свист был позавчера, во время перекура. Когда бойцы третьего взвода курили возле блокпоста. Громыхнуло где-то поодаль, но Игорь увидел, как Серёга, неловко подвернув ногу, завалился в мокрую от утренней росы траву. Он лежал точно такой же, как секунду назад. Смуглое, почти детское лицо не выражало ни тревоги, ни страха. На нём не было крови. Глаза его были ясны, и даже сигарета по-прежнему дымилась в его крепко сжатых пальцах. Но Серёга был мёртв, и последние слова недосказанной байки застыли на его окаменелых губах.

С недавних пор только этот свист оставался для Игоря единственным звуком, вызывающим страх. Не грохот разрывов, ни содрогание почвы под ногами уже не пугали его.

Когда после свиста в Игоря полетели чёрные земляные комья, он радовался. Значит, жив. «Господи, сохрани мне жизнь», – повторял он опять и опять. В последнее время он часто повторял эту фразу. Иногда шептал вслух, но чаще – про себя, как на крайнем построении, где ротный, Валерка Ковальчук, произносил свою речь. Тогда Игорь не знал, что не увидит больше Ковальчука, но чествовал это.

Видимо, осознавал это и сам ротный.

– Москва за нами! – орал командир. – Отступать некуда.

Игорь знал, что позади не Москва. Там нищее, разбитое огнём РСЗО село, где в бревенчатом покосившемся срубе с голубыми ставнями живут седой старик и чёрный хромоногий пёс. Он видел это, когда они проходили через посёлок насколько дней назад. Почерневший, с растрёпанными седыми волосами старик держал на руках мальчика. Пёс скулил и жался к ногам старика, обутым в войлочные лохмотья, перевязанные бельевой верёвкой.

Игорь знал, что далеко ещё до Москвы, но и старика с мальчишкой было предостаточно. От этого слова Валерки не становились неправдой. Игорь был уверен, что ради одного этого деда рота не должна отойти назад ни на шаг. Чёрные, угольные глаза старика кололи Игоря острой спицей, просили защиты и жизни. Просили не уходить с этой земли, где могилы родных да маленькая извилистая речка оставались единственными уцелевшими ориентирами старой разрушенной жизни.

* * *

Сегодня стало совсем плохо. С утра Игорь ходил в посёлок за водой. В свежей воронке возле дома с голубыми ставнями он видел чёрного пса, что был когда-то с дедом. Тело собаки безжизненно распласталось на куске шифера. Ветер кружил солому в пустых, потерявших стёкла окнах. Единственная уцелевшая резная ставенька повисла на забрызганном грязью покосившемся фасаде. Неподалёку завалился набок сгоревший остов санитарной «буханки», на которой увозили «трёхсотых», в том числе и Ковальчука. А ещё дальше дымились чёрные пятиэтажки райцентра с вывороченными из окон обломками оконных рам. В подвалах этих домов были люди. Наверное, где-то там был и старик с ребёнком на руках. Поэтому отходить было нельзя.

Игорь стёр с лица выступивший пот и вжался в землю. В нос ударил резкий запах изоленты, которой были перемотаны два его развёрнутых в разные стороны магазина АКМ. Всё тело намертво приросло к земле, не желая отходить назад. Два магазина да ещё «эфка» в кармане – это много. Вспомнились слова Валерки Ковальчука: «Если пехота решила не уходить, то никакие танки не пройдут! Вон сколько мы их уже наколотили!».

– Нет, не уйдём, – прошептал Игорь и, приподняв голову, посмотрел в поле, где, разбросав гусеницы, уткнулись в землю стволами несколько танков.

В этот момент снова раздался свист, а за ним наступила немая тишина.

* * *

Игорь очнулся, когда двое в зелёных медицинских костюмах что-то делали с его головой. Один из них, голубоглазый, с широкоплечей, мускулистой фигурой, стоял чуть поодаль скрестив руки. Другой, с густой чёрной бородой и татуировкой на шее, разматывал на голове Игоря повязку.

– Ну как тебе? – спросил бородач у коллеги, освободив голову Игоря от бинтов.

Голубоглазый наклонился к голове Игоря. Долго и пристально что-то рассматривал.

– Хреново, – заключил голубоглазый и жестом позвал кого-то.

Подошла молодая женщина в таком же зелёном костюме. Свинцовые синяки под глазами делали её почти юное лицо измождённым. Тонкие губы крепко сжаты. Не по размеру просторные рукава чуть повисли на исхудалых плечах.

– Пять кубиков внутривенно, – скомандовал бородач. Женщина молча кивнула.

«Господи, сохрани мне жизнь», – произнёс про себя Игорь. «Пять кубиков». Сознание, покачиваясь, извивалось, как в кривом зеркале. Он вспомнил детские кубики. Большие разноцветные, лёгкие, пластмассовые. Из раннего детства. Они всегда были какие-то кривые, и из них совершенно невозможно было что-то построить. Ещё у каждого кубика на ребре была маленькая дырочка. Ребёнком он никак не мог понять, для чего она. А сейчас эти разноцветные кубики вертелись перед ним в воздухе, складываясь в замысловатые узоры, как в калейдоскопе. Иногда сквозь них Игорь видел тревожное женское лицо с тёмными кругами возле глаз и бледными губами. Про себя Игорь назвал её «повелительницей кубиков». Она то исчезала, то появлялась снова, протягивая Игорю блюдце с тёплым сладким чаем. Был ли это сон или всё это происходило наяву, Игорь не мог отчётливо понять.

* * *

Однажды, когда голубоглазый и бородач снова размотали голову, Игорь услышал восторженное восклицание, и бородач громко хлопнул в ладоши.

– Ну ты смотри! А он жилец! – обрадовался голубоглазый.

С этого момента Игорь поверил, что жизнь продолжится. Неважно какая, всё равно где и как, но он будет жить. Собрав все силы, Игорь понемногу начал поднимать голову. «Повелительница кубиков» приносила чай и жидкую кашу. Кормила Игоря, обтирала полотенцем, ставила капельницы. Она никогда не улыбалась, не говорила лишних слов, и временами Игорю даже казалось, что она вовсе и не человек, а неудачно выполненный биоробот. Лишь появлявшаяся иногда в её глазах тревога развеивала это тягостное впечатление.

Игорь начал замечать, как приносили и уносили раненых бойцов. Стал слышать стоны и мат, различать запахи. Мир постепенно расширялся вокруг него, и границы этого мира уже простирались до противоположной стены, покрытой белым кафелем, с одной отбитой плиткой. Иногда на этом белом глянцевом пространстве появлялась ромбовидная оранжевая фигурка солнечного отблеска. Она медленно скользила по белой стене, исчезая через несколько минут где-то в верхнем углу. Но именно в эти минуты на душе становилось теплее. Именно тогда Игорь впервые ощутил, что боли больше нет.

Потом головные боли ещё не раз возвращались, мучительно разламывая череп на куски. Иногда всё начиналось с затылка, иногда – с висков и постепенно охватывало всю голову. Со временем Игорь привык к этим приступам. Никто не мог сказать точно, останутся ли они навсегда и как часто будут повторяться. Но, главное, жизнь продолжалась в перерывах между болью. И это было чудом.

* * *

В начале зимы Игорь уже ехал на нижней полке плацкартного вагона в родной Питер. Бородатый хирург Вартанян рекомендовал Игорю не брать верхнюю полку, а ездить только на нижней. Алик Вартанян выдал Игорю ещё с десяток строгих правил, которые тот запомнил и соблюдал все, кроме одного. Не курить Игорь не мог. И сейчас, в тамбуре вагона, несмотря на строжайший запрет проводников, Игорь быстро сделал несколько глубоких затяжек и затушил сапогом сигарету.

Сизо-голубые клубы вились над головой Игоря, и он попытался вдохнуть их ещё раз. Сладко защекотало во всём теле, до кончиков пальцев рук и ног. Сработает ли пожарная сигнализация? Улыбка непроизвольно смягчила напряжённые мышцы лица. Не сработала.

За окном поезда в утреннем тумане уже мелькали серые девятиэтажные коробки питерских окраин. В этом ватном мареве светился ярко-зелёный крест на рекламе аптеки. «Почему он зелёный? – подумал Игорь – Должен же быть красный. По красному нельзя вести огонь, а зелёный ни к чему не обязывает. Зачем они сделали зелёный? – Тут же Игорь усмехнулся своим мыслям. – Конечно, мы же в мирном городе».

Поезд снижал скорость. За окном потянулись полукруглые «гробы» оцинкованных ангаров, бесчисленные линии хаотично пересекающихся проводов, однообразно мигающие жёлтые светофоры. Игорь почувствовал лёгкую горечь во рту, эйфория от выкуренной сигареты исчезла.

«Интересно, Алла дома? – подумал Игорь. – А где же ей ещё быть? Спит ещё, наверное. Как она обрадовалась, когда я позвонил из госпиталя в Ростове. Даже заикаться начала. Почему же она не писала мне целых три месяца? Она так и не ответила. Хорошо, что я не сообщил ей, когда выезжал. Вот сюрприз будет, когда я заявлюсь на порог. Надо купить цветов. Самых красивых. Белых роз. Она их так любит. От радости институт сегодня прогуляет, конечно. А куда мы пойдём? Гулять на Елагин остров? А потом в ресторан? Сегодня будет лучший день в нашей жизни. Нет, самые лучшие дни ещё впереди. Теперь, когда всё кончилось, можно об этом думать».

На перроне проводница в тёмно-синей форме улыбнулась Игорю и махнула рукой. Её смешной красный беретик и малый рост придавали сходство с Красной Шапочкой из детской сказки. «Какая смешная девчонка, – подумал Игорь, – такая же радостная и красивая, как новая, мирная жизнь. Судьба дала мне эту новую жизнь».

Игорь произнёс про себя именно слово «судьба» и почувствовал, что теперь стесняется даже в мыслях упоминать о Боге, что так часто делал в тяжёлые для себя дни. Он нащупал под тельником серебряный крестик. На месте. «Да ладно. К чему эти тонкости? Дело не в словах».

* * *

Дверь Алкиной квартиры ничуть не изменилась. Только белая кнопка звонка теперь заляпана чьими-то грязными пальцами. С пышного букета, купленного Игорем у метро, упал на бетонный пол белый лепесток розы. Игорь нажал на испачканную клавишу. Раздалась соловьиная трель.

«Странно. Не помню, чтобы раньше звонок звучал именно так», – подумал Игорь. Дверь открыла Алка. На её лице промелькнул испуг, затем замешательство и робкая, как показалось Игорю, жалостливая улыбка.

– Ну вот ты и вернулся! А что же не позвонил перед выездом? Проходи. Сейчас я найду тебе тапки.

– А где же мои старые? Ты их не выбросила? Так хочется переобуться в прежнюю жизнь, – пошутил Игорь.

– Ой, знаешь, их собака погрызла. Я тебе другие сейчас дам.

– У тебя появилась собака?

– Да. Я пыталась. Но что-то не пошло. Гулять с собакой совсем нет времени. Я отвезла её к маме. Вот, надень. – Алка бросила на пол большие мужские тапки.

– Совсем не мой размер. – Игорь улыбнулся и почувствовал, как что-то сжимается внутри груди.

– Проходи на кухню. Я поставлю кофе.

– Это тебе! – Игорь протянул Алке букет. – Твои любимые.

– Спасибо, Игорёк, жутко трогательно, – скороговоркой бросила Алка, словно смутившись. Даже не обняв Игоря, она быстро ушла на кухню.

В этой фразе Игорю послышался тот самый свист, приносящий смерть, которого он так боялся и ненавидел там, на изрытой воронками земле. Не так представлял себе Игорь эту встречу. Будто пуленепробиваемая стеклянная стена выросла между ними. Она мешала Игорю прикоснуться к любимой женщине. Захотелось немедленно уйти. Но что-то ещё держало его на пороге. Не был задан главный вопрос и не получен на него ответ.

– Проходи же. Нам надо с тобой спокойно поговорить, – произнесла Алла, делая акцент на слове «спокойно».

– Ты думаешь, нужно? – Игорь сам не понял, почему именно такой сорвался вопрос.

– Я хотела написать тебе, но решила, что лучше поговорить, если ты вернёшься. Прости. То есть когда ты вернёшься. Я это имела в виду.

– Знаешь, ты, наверное, лучше всё-таки напиши. Если хочешь, конечно. А я пойду.

– Куда ты пойдёшь?

– Не знаю. Пойду к Андрюхе, на оконный завод зайду. Узнаю, как там дела, что с работой.

– Да. Точно. Сходи, – обрадовалась Алка. – Он о тебе спрашивал. А я напишу тебе. Ты пойми, у меня сейчас в голове всё перепуталось. Мне нужно собраться с мыслями. Всё взвесить.

– Да. Конечно, хорошо, – машинально ответил Игорь и, положив букет на столик в прихожей, вышел.

– Я напишу тебе на днях. Всё объясню. Ты поймёшь меня, – кричала Алка, когда Игорь уже вышел на лестничную площадку.

Он поднял с бетонного пола белый лепесток и зачем-то положил его в карман.

«Алка похорошела, – подумал Игорь, – стрижка коротенькая ей очень идёт, и фигурка в облегающих джинсах как игрушечная. Наверное, на фитнес ходит. Только странное мистическое ощущение, что это вообще не она. Всё как во сне. Вроде она и не она вовсе. Будто что-то вынули из неё. Заменили пушистую ароматную новогоднюю ёлочку пластиковой с фальшивым, бутафорским инеем».

* * *

Андрюха, в защитных очках и наушниках, работал на гидравлическом прессе. Он даже не заметил стоящего рядом друга, и целую минуту Игорь любовался уверенными и отточенными движениями товарища.

– Ни фига себе, Игорян! – воскликнул Андрей. – Как тебя пропустили сюда?

– Чудак. Ты бы лучше спросил, как я вообще хожу по этой земле. А войти в цех без пропуска – пустяк.

– Да, конечно. Извини, дружище. У нас тут теперь строгий контрольно-пропускной режим.

– Строгий? – Игорь усмехнулся. – Только не для меня.

Друзья крепко обнялись.

– Рад тебя видеть, Игорюха!

– Я тоже. Как у вас тут?

– Многое поменялось. Но в целом нормально. Заказов полно, деньги платят.

– Ты писал, что сын у тебя родился. А я так и не смог тебе ответить. Поздравляю, дружище!

– Спасибо, Игорёк!

– Как назвали-то?

– Яромир.

– Это в честь кого? – Игорь улыбнулся.

– Просто так. А зачем обязательно в честь кого-то? Что за старомодные правила?

– Не знаю. Не по-людски как-то.

– Ой, да ладно. Ты расскажи лучше, сам-то как?

– Заходил к Алке.

– Ну да, знаю. Прости, что я тебе об этом не написал. Но жизнь на этом не кончается, правда?

– Андрей, в отличие от тебя, я точно знаю, на чём она кончается. Не надо меня утешать.

– Не заводись, Игорь. Я не хотел тебя обидеть.

– Да ладно, не бери в голову. Мне надо к Палычу сходить. Сказать, чтобы дал команду оформлять меня на прежнее место.

– Палыч больше не работает. И ещё…

Андрей замялся, выключил станок и присел на табурет.

– Что ещё?

– На твоём месте другой человек.

– Что значит – другой? За мной по закону моё рабочее место. Пусть подвинут другого.

– Его нельзя двигать.

– Это ещё почему, он памятник, что ли?

– Он зять Гаевского.

– Какого, на хрен, Гаевского?

– Нового директора, который вместо Палыча. И ещё он брат моей жены.

– Да вы тут охренели?

– Послушай, Игорян, ты, конечно, можешь пойти жаловаться. Вам, вернувшимся оттуда, сейчас везде зелёный свет. Но, поверь мне, если ты таким путём войдёшь в коллектив, то вряд ли долго продержишься.

– Андрюха, я тебя не узнаю.

– Тут тебе не фронт, друг мой. Прислушайся к моему совету. Ищи работу в другом месте. Вариантов масса.

– Не ожидал от тебя, Андрей.

– Извини. Ничего личного.

– Да я уже понял.

– Вот и правильно понял. Не парься. Пойдём вечером в «Мани Хани», выпьем пивка, вспомним юность? Я угощаю. В честь твоего возвращения.

– Пошёл ты! – Игорь сплюнул под ноги Андрею и быстрым шагом направился к проходной, где с ходу задел плечом охранника, который из любопытства выскочил к турникету. Не ожидавший такой «любезности» синюшного вида парень с шевроном «секьюрити» повис на вертушке, выпучив глаза.

На улице моросил мелкий, колючий дождь. Капли невозможно было различить, но лицо чувствовало холодное прикосновение. На серых лужах бежала нервная рябь.

«Нормальное начало для питерской зимы, – подумал Игорь, – да и вообще начало зашибись».

Игорю вспомнились дед с ребёнком на руках, силуэты обугленных пятиэтажек с пустыми, мёртвыми окнами, воронка возле избы с лежащей на дне чёрной собакой. Игорь шагал в неопределённом направлении, но через несколько минут понял, что идёт в сторону Охтинского кладбища.

* * *

Могилу матери Игорь нашёл сразу. Вот берёза, а рядом – большой гранитный монумент какому-то Ферсману. Слева от дерева – скромная могилка Татьяны Ивановны, мамы.

Мама всегда заботилась, чтобы Игорь не промочил ноги, вовремя выучил уроки, сидел не горбя спину и ел горячий суп на обед. Отца своего Игорь не помнил, а мама, думалось ему, будет жить вечно, как небо, как родной город или шум ветра. Вдруг её не стало. И наступила тишина. Игорь даже не понял толком, как это произошло. Заболела, попала в больницу. Бывает такое с каждым. Игорь заходил к ней после работы. Приносил фрукты и лекарства. И где-то между апельсинами и таблетками – смерть. Такая обычная, до предела простая смерть.

Игорь поймал себя на мысли, что больше не боится думать и говорить о смерти – ни о своей, ни о чужой. Если не примириться с мыслью, что она неминуемо придёт, как вообще можно жить?

Он стоял возле могилы и не мог понять, что изменилось за время его отсутствия. Тот же крест. Та же грустная улыбка на эмалированном фото.

Вот что не так! Имя! Нет имени! Табличка из нержавеющей стали, которую Игорь делал сам, а потом заказывал у гравёра надпись, исчезла. Осталась только грустная эмалированная улыбка безымянного человека.

Как это могло произойти? Почему?

Игорь почувствовал приближение человека у себя за спиной. Теперь он умел чувствовать людей, не видя их. По еле уловимому шороху шагов, дыханию, ещё каким-то необъяснимым признакам. Игорь резко обернулся. Позади стоял кладбищенский работяга с небритым опухшим лицом в мелких прыщах. Чуть поодаль, на дорожке, лежал его ржавый велосипед.

– Поправить могилку. Подлить бетоном. Покрасить оградку. Спилить кусты, – произнёс работяга голосом телефонного автоответчика.

– У меня здесь табличка была из нержавейки. Где она? – прошептал Игорь.

– Из нержавейки? – усмехнулся работяга. – Смешной ты, солдатик. Ещё бы серебряную повесил.

Этот смешок моментально вывел Игоря из забытья.

– Где табличка, гад? – заорал он, приближаясь к рабочему.

– Спёрли. Ясное дело.

– Где табличка, сука? – Игорь схватил работягу за воротник.

– Ты что, псих? Бомжи стырили. Я не сторож, откуда я знаю? Пусти меня!

Игорь почувствовал, как руки его стали верёвками, лишёнными силы. По душе разлились горечь и недоумение. Он опустился на сырую землю. За спиной слышались удаляющееся ворчание прыщавого и скрип велосипеда.

Игорь приложил ладонь к деревянному временному кресту. Он так и не успел поставить на могиле каменный крест. Не нашлось времени. От этого стало стыдно. Мягкий коричневый оттенок креста, выкрашенного матовой краской, напоминал глубокие карие, всегда тревожные глаза матери.

* * *

Ноги сами привели Игоря к дому. Панельная девятиэтажка в спальном районе. Игорю вспомнилось, что она была точно такой же в его детстве. Останется такой же и всегда. Серой, прямоугольной, холодной.

Соседка всплеснула руками, увидев Игоря на пороге, и отдала ему ключ, оставленный когда-то на сохранение.

Здравствуй, дом. На кухонном столе выдохлась недопитая два с лишним года назад кока-кола. В раковине покрылась засохшей плесенью не помытая в спешке сковородка. Толстый слой пыли покрыл телевизор на стене и фотографию Алки. Игорь, не сняв берцы, упал на кровать, которая жалобно, по-мышиному пискнула под ним.

За окном на столбе покачивался жёлтый уличный фонарь. На фоне светящегося пятна струился дождь. Тяжёлый, удушливый сон утопил Игоря в нелепых обрывках прошлого. Школа, война, монотонный гидравлический пресс Андрея, испачканная кнопка звонка Алкиной квартиры, косой дождь, мёртвая тишина.

Когда Игорь очнулся, было темно. Фонарь за окном стал ярче. Дождь не прекращался.

«Может быть, и правда в „Мани Хани“ на Садовую? Гульнуть? Денег уйма. А что потом? Похмелье? Нет. Не хочу видеть Андрюшину довольную рожу», – думал Игорь. Он встал и, накинув на плечи бушлат, пошёл на улицу.

Холодный сырой воздух немного освежил сознание. Дождь умыл лицо. «Куда мне? Просто прямо. Пока просто прямо и нигде не сворачивать». Через двадцать минут хода широкий прямой проспект упёрся в Суздальские озёра. Оттуда ветром донёсся еле слышный колокольный звон.

«Зайти, поставить свечку за упокой души мамы? И Валерки Ковальчука, Славки Сидорина, Ершова и… Да, нужно». Игорь шагал, перебирая в памяти имена.

В храме было тепло и людно. Где-то над головой пели мягкие женские голоса. Игорь остановился у церковной лавки. Возле прилавочка толпились люди и постепенно оттесняли его к стене. Прижавшись спиной к холодному камню, Игорь слышал непрерывный писк терминала для оплаты картами.

– С вас четыреста. Да, это серебро. Тысяча двести. ПИН-код, пожалуйста. Мёд натуральный, конечно. Вот сюда карту прикладывайте. Что? Это в чай добавляют. Какие вам свечи? По триста? Вам что? Цепочка? Да, по длине регулируется. Сейчас я вам упаковку от неё найду. Вот сюда карту. ПИН-код вводите.

Игорь почувствовал, будто невидимая рука схватила его за горло. Не хватало воздуха. Головная боль, о которой не раз предупреждал доктор Вартанян, неожиданно сдавила череп.

* * *

Игорь вышел на улицу и зашагал прочь, глубоко вдыхая воздух, как учили в госпитале. Перед глазами постоянно пестрили мелкими мошками капли дождя. Он с трудом разглядел перед собой на чёрном асфальте блёклую зебру пешеходного перехода и шагнул вперёд. В тот же миг пронзительный автомобильный гудок заставил его остановиться. Что-то сильно толкнуло в бедро. Руки скользнули по мокрому капоту автомобиля, и сырой асфальт ударил Игоря в лицо, встав перед ним стеной.

– Слышь ты, придурок! Тебя в школе не учили смотреть налево, когда переходишь дорогу?

Игорь с трудом поднялся и присел на корточки. В свете фар он увидел детину лет тридцати в нелепых штанах с заниженной промежностью, болтающейся на уровне колен, и множеством колец в ушах и носу. Недовольный тип внимательно рассматривал капот и фару своего автомобиля:

– Повезло тебе, дятел. Вроде ничего не поцарапал мне. Только испачкал.

Что-то лязгнуло в голове Игоря, как передёрнутый затвор АКМ. Он вскочил на ноги и моментально закрутил владельцу авто руку к позвоночнику, уложив мордой на капот, но тут же головная боль с новой силой сдавила череп. Игорь отпихнул пижона в сторону и, не разбирая дороги, не замечая луж, прихрамывая, побрёл в сторону дома.

Когда он снова лёг на кровать, за окном по-прежнему покачивался жёлтый фонарь, высвечивая тонкие полоски дождя.

После операции, когда отходит наркоз, начинает всё мучительней тянуть в месте ранения. Вечером Игорь почувствовал то же самое, но на этот раз не с телом, а с душой. Словно закончил действие препарат, и теперь душа вовсю стонала от боли.

* * *

В райвоенкомате из-за большого чёрного полированного стола пристально смотрел на Игоря майор с багровым шероховатым лицом. Он всем телом наклонился вперёд, и казалось, что смотрит не только парой своих сверлящих глаз, но и звёздами погон. Эти две звезды будто кололи, отгоняя Игоря назад, толкая в обратную сторону от уже принятого и неизбежного решения.

– Нет, дорогой мой товарищ! Вы своё отвоевали. Идите-ка на работу устраивайтесь. Живите как все.

– Я не могу. Мне надо обратно. Там моя работа, – тихо, но уверенно произнёс Игорь, – там ребята мои.

– А здесь что? Нечем заняться, что ли?

– Тошно мне здесь. – Игорь чуть было не сказал «среди вас», но вовремя осёкся.

– Знаешь что, дорогой мой, нечего из себя героя строить. Мы тут тоже не менее важной работой заняты. Всё, свободен! Не отнимай у меня время.

Выйдя из кабинета, Игорь повернул не туда и, уткнувшись в прозрачную стеклянную дверь, машинально открыл её.

– Вы куда? По записи? – Миловидная девушка развернулась к нему в офисном кресле, не отрываясь от трубки телефона. – Это я не вам. Говорите, слушаю, – продолжала она в телефон.

Только тут Игорь увидел за её спиной ещё одну дверь с табличкой «Военный комиссар».

– Да, я по записи. – Игорь уверенно шагнул вперёд и открыл дверь.

За столом сидел седой полковник с усталым лицом и не слишком заметным, но достаточно глубоким шрамом над правой бровью.

– Присаживайтесь. Слушаю вас. – Полковник, не отводя глаз от монитора, указал Игорю на стул.

– Я хочу подписать новый контракт.

– Это в соседнем кабинете.

– Мне там отказали. И ещё.

– Что ещё?

– Я не могу здесь жить. Это больше не моё, – тихо ответил Игорь.

Полковник оторвал взгляд от монитора и внимательно посмотрел на Игоря.