Чудесной Атлантики вальс

Джек нашел нужные слова. Они возникли то ли в памяти, то ли в воображении. Бескрайний океан до любви моей – конечно, строка была не совсем совершенной в грамматическом плане, но что-то в ней цепляло. Уверенные слова. С эдаким налетом старины. Он записал их в блокнот, а затем пропел раз пятнадцать, чтобы понять, куда они приведут.

По первой строчке он понял, что эта песня станет одной из многих, написанных об ушедших любимых, беспокойных возлюбленных и исчезнувших милых. Сколько таких песен – и не сосчитать. Тысячи, может, десятки тысяч. Среди лучших были и кантри-песни. У Джека не было возлюбленной за морями, но он мог придумать ее. Он мог вообразить, что его отвергли и бросили. Он мог вжиться в эту роль и оставаться в ней, пока не закончит песню.

Так Джек и поступил. Он делал так всегда, со своего первого неумелого аккорда. Он учился на музыке других – тренировал пальцы и голос, чтобы повторить, насколько возможно, свои любимые песни. Но в нем оставалось так много энергии, жажды ненаписанных песен. Он нацарапывал их на клочках бумаги, попадавшихся под руку, – а позже обзавелся блокнотом. Один из самых бесполезных способов потратить время, но Джеку, когда он писал песни, так не казалось. Что-то настойчиво подгоняло его, когда он писал, будто слова и мелодия просто обязаны были появиться. Он не мог этого объяснить – уж точно не себе. Но он не мог и игнорировать эту настойчивость.

Стакан опустел, и Джек чувствовал, что бурбон скорее мешает, чем помогает ему. Джек все думал над песней, подбирал слова в голове, пел их вслух, записывал и, если нужно, зачеркивал. К полуночи песня была более-менее готова. Джеку этого хватило. Сегодня хватило. А завтра утром он запишет ее во второй спальне. Он сохранит песню в папке на компьютере. А затем, скорее всего, больше ни разу ее не включит.

Wide Ocean Blue

My love lies over the wide ocean blueIn a country that I've never known.She wanted to see this old world for herselfSo she sailed off and left me alone.I curse the distance between usI curse that wide ocean blue.I think of her often wherever she isIn love with that sweet foreign air.I think of the arms that once held me so closeAnd I think of her long midnight hair.I curse the distance between usI curse that wide ocean blue.Once in a long while a postcard arrivesHer thoughts turn to home still it seems.I keep them all safe 'neath the bed where I sleepSo that I'm over her in my dreams.I curse the distance between usI curse that wide ocean blue.

Бескрайний синий океан

Бескрайний океан до любви моей —Я там никогда не бывал.Ей хотелось увидеть этот старый мир,И вот она уплыла, а я остался один.Будь проклято расстояние между нами,Будь проклят и бескрайний океан.Я часто думаю о ней, где бы она ни была,Очарованная этим чужеземным воздухом.Я думаю о том, какими крепкими были ее объятья,И думаю о ее длинных, темных, как ночь, волосах.Будь проклято расстояние между нами,Будь проклят и бескрайний океан.Изредка от нее приходит открытка,Должно быть, она вспоминает о доме.Я храню все открытки под кроватью,Чтобы хоть во сне обрести покой.Будь проклято расстояние между нами,Будь проклят и бескрайний океан.

Тот страшный путь наверх

1958

Когда Сонни в первый раз карабкался к бочке наблюдательного поста на «Южном страннике», он чуть было не полетел вниз, на палубу в десятках метров под ногами. Онемевшими и трясущимися пальцами он ухватился за такелаж и подтянулся – руки и ноги его не слушались. На самом деле его затрясло еще у железных вантов, тросовой лестницы в пятнадцать футов, отделявшей его от верхушки. Вместо того, чтобы лезть выше, он наклонил голову и посмотрел вниз: под ногами был крошечный кораблик, и весь мир качался так, будто вот-вот перевернется. Сонни почувствовал, что его сейчас вырвет, и закрыл глаза. Он висел там, слепой, пока тошнота не отступила и к нему не вернулись силы.

Внизу смеялись. Штурман-норвежец орал ему: «Китов так не ищут», – и тоже хохотал. Сонни поджал губы и с усилием вдохнул. Он схватился за ванты и дополз до «вороньего гнезда»[7]. Все время вахты он просидел, вцепившись в край бочки и жалея, что не помер до этого.

Спустя месяцы страх исчез. Как и тошнота. Вот только при каждом подъеме нужно было немного времени, чтобы желудок привык к более сильной на такой высоте качке и возникающему из-за нее чувству уязвимости. Но Сонни больше не останавливался на полпути. Он больше не смотрел под ноги, пока не окажется на верхушке.

С высоты бочки мир внизу был совсем другим: корабль казался лишь незначительным объектом посреди бесконечного океана. Сонни видел на мили вокруг. Мили воды, льда и неба – все смешивалось друг с другом в бело-голубое единство. Иногда вдали показывался другой корабль – еще один китобоец, лоцмейстерский катер[8] или китобаза[9], – но чаще всего вокруг не было ни души, только они, ждущие и выслеживающие.

Для Сонни каждая минута тянулась целую вечность. Он не смел оторвать глаз от горизонта, опасаясь, что кто-нибудь другой, стоящий ниже, закричит первым. Это он должен был выслеживать китов, он был выше всех остальных. И упустить кита значило облажаться.

За вахтенный час он то и дело сомневался, задерживал дыхание, в груди бухало сердце. Небольшое облако брызг вдалеке: это морская пена или дыхало кита? Время останавливалось, когда Сонни вглядывался, пытаясь понять: это океан или животное? Проходила минута, другая – и ничего. Или показывалось второе облако брызг, более определенное на этот раз, и от уверенности перехватывало дыхание. Сонни кидало к краю бочки – как, например, сейчас, – и что было мочи он вопил: «Вальблост!»[10] И снова: «Вальблост!» Он вскидывал левую руку, указывая, где киты – два, три, пять или больше.

А дальше все происходило быстро. С мостика уже прозвучала команда «Полный вперед!», взревели двигатели, и корабль набирал скорость: двенадцать узлов, четырнадцать, шестнадцать. Кренясь вперед, китобоец мчался по волнам. На палубе тоже кипела жизнь: люди действовали как единый механизм, каждый на своем месте, каждый в каком-то движении. Но ничего из этого Сонни не видел. Его взгляд был прикован к воде.

Расстояние сокращалось, и Сонни уже мог разглядеть синих китов и высокие серебристые фонтаны, похожие на столпы тумана. Мать с теленком и шесть взрослых особей вокруг. Этого-то люди и ждали: крупных животных, за которых побольше заплатят. Нынешний год был не слишком богат на китов. Но слишком богат на пустые горизонты. Каждый понимал, что это значит. Что это всего лишь вопрос времени. И скорее всего, шептались вокруг: этот сезон последний.

Прошел час – они приближались к китам. Сонни слышал, как внизу кричали, и видел, что на носу корабля суетится гарпунщик – его вопли и дикие жесты сопровождали команду оставшиеся сто пятьдесят ярдов.

Сто тридцать.

Сто десять.

Сто.

Все ближе.

Гарпунщик не сводил взгляда с самого крупного кита, всем телом устремившись в его направлении. С верхушки мачты Сонни почти чувствовал, как его палец подрагивает на спусковом крючке.

Ближе.

Кит нырнул.

Сонни перестал дышать. Сердце замерло. Он смотрел.

Смотрел.

Смотрел.

Вон там!

В пятидесяти футах от них – вдруг вереница пузырьков: кит всплывал на поверхность.

– Он идет! Идет! – заорал Сонни, и гарпунщик подался вперед, направив орудие на огромные темные очертания фигуры, поднявшейся навстречу воздуху, навстречу ужасному звуку, пронесшемуся эхом по океану и по его телу, громадному пробитому телу.

Гарпун сдетонировал. Сонни выдохнул.

Внизу все так же кипела работа. Кит нырнул, натягивая линь, – он отважно и тщетно пытался избежать своей судьбы. Корабль замедлил ход, чтобы кит решил, будто оторвался, но, когда он вынырнул, последовал второй выстрел. Вода забурлила алым, и чудовище затихло.

Они действовали быстро: обмотали тросами хвост, просунули в брюхо зверя трубку для нагнетания воздуха, чтобы туша не утонула. Сверху воткнули флаг и радиопередатчик: так лоцмейстерское судно найдет его и отбуксирует на китобазу.

А Сонни следил за другими китами. Он смотрел, как они уплывают, а потом двигатель рычал и возобновлялась погоня. Теперь китобоев было не остановить.

В следующие часы они убили шесть китов, одного за другим. Оставили только мать с теленком. Какая ирония. Бойня – и мнимое милосердие. Мнимая забота о потомстве.

Для людей, для Сонни этот день стал днем триумфа, днем облегчения.

2

Кроме деревянного синего дома ближе к главной дороге – его называли коттедж Пуффинов, но Джек наотрез отказывался произносить это сладкое до приторности название, – рядом с Хамаром домов почти не было. Только уже давно пустовавшая старая фермерская хибарка напротив синего коттеджа – вот и все. Ближайший жилой дом в полумиле отсюда принадлежал Эндрю-старшему. Позади него то тут, то там были разбросаны домишки, построенные еще когда Джек был подростком, и парочка современных деревянных домов, возведенных в одно время и в одном вычурном стиле, как и у его ближайших соседей.

Джек знал, как их зовут, чем они занимаются, и в большинстве случаев был знаком с родственниками тех, кто тут жил. И так вдоль по дороге до самого магазина, даже немного дальше. Куда меньше он знал о тех, кто поселился в противоположной от магазина стороне. Участки там купили только недавно, и Джеку еще ничего не было о них известно. Главным источником новостей была Вайна. Чего не знала она, то было неизвестно и ему.

Джек не считал себя сплетником: делиться новостями от Вайны было особо не с кем; он был скорее потребитель, чем торговец, но его интерес был вызван не праздным любопытством. Так он запоминал это место – как запоминал названия улиц, или магазинов, или вокзалов. Это была карта людей, живущих именно здесь, в его уголке этого огромного мира, и благодаря сплетням и новостям Джек чувствовал, что он дома.

Магазин Вайны находился в Вальсеттере, это даже на деревушку не тянуло, и из более-менее крупного рядом был только Тресуик – три мили по серпантину в обратном направлении. Там тоже имелся магазин – да и довольно крупная деревня, – но Джеку не нравился хозяин, так что он туда не ездил. В Тресуике он когда-то ходил в начальную школу, там же начинался его ежедневный обход с письмами и газетами, когда почта еще работала. А сейчас он ездил туда пять раз в неделю почти только из-за работы. Там, неподалеку от гавани, располагались офис и склад компании, которые он убирал. Крупнее этого темно-красного прямоугольного здания в Тресуике ничего не было.

Джек пропылесосил под столом, попытался достать до самых дальних углов. Вперед – назад, вперед – назад. Чуть не опрокинул стул, провел щеточкой пылесоса по сиденью. Подошел к следующему столу, притопывая в такт музыке в наушниках. Хотя они не полностью заглушали гул пылесоса, он был едва слышен, если Джек включал звук в наушниках на максимум. Музыка заполняла его мысли и руководила его телом.

На самом деле, движения Джека мало походили на танец. Даже если забрать у него пылесос. Но загляни сюда кто-нибудь – как однажды секретарша Дженис, которая пришла забрать что-то вечером и наткнулась на эту картину, но ускользнула еще до того, как Джек заметил ее присутствие, – то он бы увидел мужчину, захваченного ритмом.

У Джека был заготовлен специальный плейлист для вечерней уборки – без повторов его хватало на неделю. Никаких строгих критериев: песни не обязательно динамичные, Джек улавливал ритм в самых медленных композициях и вполсилы двигался под быстрые. Единственное условие, которого он придерживался, – никаких песен в ритме вальса, они абсолютно не годились для уборки.

Сейчас звучала «Большой палец до Мексики» Джонни Родригеса[11]. Она никогда не входила в список его любимых, но сейчас пришлась к месту. Ритм подходил, к тому же Джеку нравилось сочетание классической гитары и техасского тванга[12]. А еще она была короткой. Только-только разыгравшись, сразу же заканчивалась.

Джек выключил пылесос и вытащил вилку из розетки, нажал ногой на кнопку, чтобы смотать шнур, а затем убрал пылесос в шкаф вверху на лестнице. В уши ворвалась Конни Смит с «За то, какая я есть»[13]. Джек вернулся в офис, взял желтую тряпку и полироль и принялся наводить порядок на пяти столах. На большинстве из них лежали ручки и папки, рядом с мониторами валялись кипы бумаг – он аккуратно поднимал их, протирал под ними и клал обратно. Джек даже и не пытался выкинуть хоть что-нибудь – все должно было оставаться нетронутым.

После офиса нужно было приниматься за кухоньку в соседней комнате и туалет внизу лестницы. Но уборка там не занимала много времени. Пшикнуть пару раз дезинфицирующим средством, положить новый рулон туалетной бумаги и протереть пол шваброй. Иногда оставалась грязная посуда, но чаще сотрудники мыли ее сами, а еще раз в неделю нужно было подмести склад в другой части здания. Но это задание на завтра, а на сегодня все.

Спустя несколько недель после того, как Джек приступил к работе, он вдруг понял, что ему нравится. Это его удивило. Когда Дуглас Инкстер, руководитель компании «Шетланд Сэлмон Сервисес энд Суплайс», абсурдная аббревиатура[14] которой украшала кучу автомобилей на улице, позвонил ему вечером в пятницу, Джек не особо обрадовался. Да-да, работа бы ему не помешала, но он не уверен, подойдет ли она ему. На самом деле, за сдержанностью Джека скрывалась гордость. И проблема была не в том, что он не хотел опускаться до такой работы, нет, он готов был приняться за любую, где не было особых требований. Но в предложении Инкстера виделась некая жалость, и это ему не нравилось. Дуглас с легкостью мог бы найти подходящего уборщика за минимальную оплату. Но вместо этого он сказал, что они ищут человека на позицию «завхоза», и предложил щедрое жалование. Всегда находились такие, кто хотел облагодетельствовать Джека. Он же сирота Джек, отшельник Джек – неудачник, как ни крути. До сих пор, хотя ему уже перевалило за шестьдесят, он ловил сочувствующие взгляды. А Джеку не нравилось, когда его жалели, но и отказываться от такой зарплаты не хотелось, так что уже в следующий понедельник в пять часов вечера после инструктажа Дугласа он приступил к уборке.

Помимо того, что работа не отнимала много сил и убираться можно было в любое время и в любом темпе, Джеку нравилось, что каждый вечер, когда он покидал офис, тот выглядел лучше, чем до его прихода. Разумеется, перемены были не кардинальными: все-таки он бывал здесь часто, и офис не успевал зарасти грязью, – но он становился свежее, чище и аккуратнее. И если не считать первую неделю, когда он допустил серьезную ошибку, сложив листочки на столах в аккуратные стопки (потом ему позвонили и попросили больше так не делать), Дугласа и сотрудников все устраивало. Они улыбались и болтали с ним, если вдруг сталкивались. На Рождество, чтобы отблагодарить его, подарили ему открытку и бутылку вина. Дуглас даже платил ему полную зарплату в месяцы пандемии, когда Джек почти не появлялся в офисе. И из той кучи занятий, которые он перепробовал, это стало его любимым. Так что он будет с радостью работать там, пока может.

Джек закрыл стеклянную дверь, вытер рукавом пятно со стекла и запер замок. На всякий случай подергал ручку и положил ключи в карман куртки. Начинало смеркаться, над полем за дорогой пролетел кроншнеп, его крики слышались все громче и громче, будто завелся старый мотор, а затем стихли, когда птица пропала из виду. Джек прислушался к крикам, затем открыл машину и сел в нее. Он поужинал еще до работы, но сейчас снова хотел есть. Дома его как раз ждал имбирный пирог.

Когда Джек свернул на дорогу, ведущую к его дому, в животе уже вовсю урчало. Пожалуй, одного кусочка пирога будет маловато. Мысленно он открыл холодильник и буфет и заглянул внутрь, вспоминая, что там есть. Кажется, сыр и овсяные хлебцы. Банка супа. Еще один кусок пирога. Ничего существенного, когда так сильно хочется есть.

Он добрался до дома и заглушил двигатель. По ту сторону изгороди расшумелись ягнята, они скакали по полю с таким удовольствием, будто лучшей игры и выдумать было нельзя. Иногда матушка-овца поднимала голову от травы, оглядывала ягнят, убеждаясь, что все в порядке, и снова возвращалась к зелени.

Джек закрыл машину и направился к дому по неровной мощеной дорожке, которую его отец выложил более пятидесяти лет назад. И хотя дорогу то и дело пытались чинить, некоторые плиты все равно не хотели лежать ровно. Они шатались, даже если слегка наступить на них. Поэтому Джек давно выучил, на какие камни лучше не вставать. Подходя к дому, он все думал о том, как хочется есть и чем бы подкрепиться, поэтому картонную коробку на крыльце дома он заметил, только когда чуть не наступил на нее.

Обычная квадратная коробка – крышка закрыта, но не заклеена скотчем. На ней не было ни имени, ни адреса: должно быть, кто-то принес ее сюда самостоятельно. Джек не представлял, что в ней.

Он наклонился. Обхватил коробку руками, напрягся – но, когда поднял ее, оказалось, что коробка почти ничего не весит. И то, что внутри, не стояло на месте. Он почувствовал, как вес переместился с одной стороны на другую, как будто внутри что-то опрокинулось, хотя Джек не двигал руками. Он толкнул дверь и поставил коробку в прихожую.

И тут он услышал, как что-то царапнуло по коробке изнутри, и раздалось пронзительное «мяу». Закрытые створки слегка приподнялись – снова послышалось высокое громкое «мяу».

– Что за хрень? – Джек подтолкнул ногой дверь, и она закрылась.

Он просунул два пальца под одну из створок и легонько потянул, всматриваясь внутрь коробки – там было слишком темно, чтобы хоть что-то увидеть. Он потянул сильнее, и в тот момент, когда стало понятно, что находилось внутри коробки маленькая черная кошечка с одной белой лапой – этот живой груз – пулей вылетела из коробки, пару секунд покружила по прихожей и забилась под стол. В коробке осталось только небольшое полотенце, на котором она сидела.

– Что за хрень? – повторил Джек, это были его первые слова за весь день.

Джек стоял и смотрел на кошечку, а та не отрываясь глядела на него, в глазах светился страх и немного – вызов. Она ждала, что Джек сделает дальше.

А он даже представить не мог, что делать дальше. Он все еще пытался осознать, что сейчас произошло. Не двигаясь, в полной тишине они глядели друг на друга. Так прошло немало времени, пока наконец кошечка не зашевелилась первой. Она снова мяукнула, как будто что-то спрашивая, и из всех вопросов у Джека был ответ только на один.

– Не бойся, – сказал он. – Я тебя не обижу.

От тона Джека взгляд кошечки потеплел. Она уселась на кафель, ни на секунду не выпуская Джека из поля зрения.

Джек пытался набраться уверенности, но уверен он был только в одном: откуда ни взялась эта кроха, туда бы ей и отправиться. Должно быть, кто-то над ним подшутил. Нужно только понять кто, и тогда все разрешится. Он отдаст кошку шутнику, они вместе посмеются, и он вернется домой. «Ха-ха-ха, – скажет он. – Неплохо получилось. Вы меня подловили».

Джек потряс головой. Он не в первый раз становился мишенью для местных шутников. И не без успеха. В прошлый раз, пару лет назад, он ехал на машине и заметил, что что-то болтается на заднем стекле. Он остановился и увидел, что к дворникам привязан свиной хвостик. Скорее всего, это были мальчишки Симпсонов из большой фермы, но Джек не стал выяснять. Он просто выбросил хвостик и поехал дальше.

А до этого, два раза за месяц, он обнаруживал, что колесо машины стояло в пластиковом контейнере из-под рыбы: эффект почти такой же, как от блокиратора колеса. Вот только шутники, видимо, собрались целой толпой, дошли по дороге в темноте, подняли машину и подсунули под колесо контейнер, а затем со смехом разбежались в ночи. Ему пришлось звонить ближайшим соседям и просить их помочь. И хотя Джек ни словом не обмолвился о своих подозрениях, это вполне могли быть те же самые люди, что и подложили контейнер. Забавно, думал Джек, как жалость и насмешка идут рука об руку.

Кошечка забеспокоилась, и Джек задумался, не нужен ли ей лоток. Он даже захотел распахнуть дверь, и пусть она бежит туда, откуда взялась. Но он передумал. Это было неправильно. Кошечка так же пострадала от розыгрыша, как и он, и, поскольку на вид ей было только несколько месяцев, на улице она долго не протянет.

Когда он опустился перед столом на колени, чтобы проверить, насколько напугана кошечка, – приблизится ли, если он протянет руку, – ему вдруг вспомнилась одна безобидная история. Несколько месяцев назад в магазине он столкнулся с соседкой Сарой (он всегда называл ее соседкой, хотя между их домами было минимум двести ярдов). Как и всегда, она разговорилась, упомянула что-то о своей дочке Вейле, которой очень хотелось питомца. Что-то об ответственности, о том, что она еще маленькая и что в итоге они поссорились. Все время разговора Джек без устали кивал, но детали беседы не задержались в его памяти.

Может, вот оно. Может, Сара передумала, и кто-то просто ошибся адресом и принес кошку не туда. Или, может, после разговора Сара решила, будто он хочет котенка. Это, конечно, вряд ли, но иногда он немного волновался во время беседы, так что не исключено, что он сказал какую-нибудь глупость.

Решено: он сходит к Саре и поговорит с ней. Только так он сможет разобраться, в чем дело.

– Посидишь тут без меня? – спросил у кошечки Джек.

Он подумал, что не стоит брать ее с собой. Кошечка немного приподняла голову, и Джек заметил небольшое белое пятнышко на подбородке, крошечный слюнявчик в тон белой лапке. Она справится без него.

Он завел машину. Конечно, ему не хотелось никуда ехать, но проблему нужно было решать. Да и кроме того, он все еще хотел есть. Так что чем быстрее он со всем разберется, тем скорее сможет поужинать.

На полпути Джек заглушил двигатель. Даже не захлопнув дверь машины, он направился по дорожке к огромному синему дому. Палисадник перед домом был пустынным и неухоженным: куст шиповника в одном углу да небольшая пожухлая лужайка. Джек поднялся на террасу и постучал в дверь; у него возникло стойкое ощущение, что он вот-вот выставит себя дураком. Ну конечно же, это не Сара. Не она подбросила котенка. Да она вообще не имеет ни малейшего к нему отношения. Зря он затеял эту дурацкую поездку – мог бы еще дома догадаться.

Джек провел рукой по лицу, поскреб бороду: нужно было срочно придумать другую причину для визита, чтобы не выглядеть совсем уж шутом гороховым. Но в голове было пусто. Сара открыла дверь и улыбнулась.

– Джек, – как и всегда, она была само радушие, – рада тебя видеть. Что-то случилось?

Кажется, Сара почти всегда была такой: в хорошем настроении и, насколько Джек мог судить, рада его видеть. Правда сегодня она явно устала, веки отяжелели, но в этом не было ничего удивительного. Она работала медсестрой на полную ставку и в одиночку растила дочь. То, что она еще не спит, казалось Джеку чудом. Ему нравилась Сара. Не будь ему так тяжело сходиться с людьми, он бы точно хотел с ней подружиться. Он бы точно хотел разговаривать с ней столь же непринужденно, как иногда она. Но как бы то ни было, она была хорошей соседкой – такой можно доверять. Когда ее бросил муж, Джек почему-то ожидал, что она куда-нибудь переедет, найдет жилье поменьше и попроще для себя и дочки. И все же он был рад, что она осталась.

Джек опустил глаза, затем снова посмотрел на нее и сказал:

– Случилось? Да нет, кажись, все по-старому. Я тут это… – он вздохнул. – Просто спросить хотел: видела кого-нить на дороге эдак с час или два назад?

– На твоей дороге?

– На ей самой.

Сара задумалась и закусила губу.

– Ну, – сказала она, – минут десять назад проехала какая-то машина. Ты об этом?

– Дак это моя.

– А, точно. Мне кажется, я слышала машину где-то с час назад. Но, может, это и по главной дороге ехали. Точно не скажу, я в окно не смотрела. А что? Что-то случилось?

– Да не, кажись, кто-то просто шутки со мной шутит, вот и все. Пытаюсь понять кто.

– Какие шутки? – Сара склонила голову набок.

– Да кошку к крыльцу в коробке подбросили.

Несколько секунд Сара смотрела на него, словно пытаясь понять, что он сказал, но вдруг расхохоталась. Она прикрывала рот ладонью, и Джек заметил, что обручальное кольцо все еще при ней.

– Прости, – сказала она. – Прости ради бога! Я не хотела. Просто я этого не ожидала.

– А чего ты ожидала? – спросил Джек.

– Да ничего в общем-то. Ничего. Но только не это.

– Эх, так я сам не ожидал. Но вот, подхожу, а у меня на крыльце котенок – шут его знает, что с ним теперь делать.

Сара изо всех сил сдерживала смех:

– Даже не знаю. Может, поездить по округе, поспрашивать? Кто-нибудь да расколется.

– Толку, кажись, совсем не будет, – сказал Джек.

– Нет, не будет. Я просто пошутила.

– А, точно… – иногда Джек настолько сосредоточивался на том, как он выглядит со стороны, что пропускал мимо ушей очевиднейшую шутку.