Называется «счастье»

Мама вдруг сказала тихо:

– Я не знаю.

Она будто сдалась. Будто ей сказали: «Руки вверх!» – и она их подняла.

– Крольчо… Сынок, вот приедет она, там решишь, хорошо? Я понимаю, что это непросто.

И вот этот день настанет завтра.

Она приедет, большая и шумная. С рыжими и серебряными волосами. С золотыми кольцами в ушах и на пальцах. Может, у неё даже будет шуба из настоящих зверей. А мне их так жалко, что я шубу эту, наверное, порежу. Снимет она её, полезет в большую коричневую сумку и вытащит оттуда оранжевую бумажку. Это пять тысяч на мою муравьиную ферму.

– На, моё золотко, мой мальчик золотой, только радуйся! – и раскроет громадными руками капкан, как только я приближусь, схватит – и всё.

Утром я проснулся поздно. Вероника в телефоне уже сериал смотрела.

– Выдрыхся? А я из-за тебя не выспалась, ворочался как ненормальный. Чего тебе не спалось? Элеонора не приедет.

– Не приедет? – сухими после сна губами спросил я.

– Она заболела воспалением лёгких. Даже в больницу, может, положат. Это опасно.

Я закрылся одеялом с головой.

Будто в пещере.

Будто в полярной ночи. Только моя ночь под одеялом тёплая.

Элеонора заболела чем-то страшным.

А вдруг она…

И тут одеяло сдёрнули. Надо мной стояла мама.

– Ты чего, Данюшка? Уже знаешь про Элеонору?

Я лежал с зажмуренными глазами и старался изо всех сил спрятать слёзы. Я не крольчонок.

– Ну не расстраивайся. Мы с папой подарим тебе эту ферму. Слышишь?

Я слышал.

Но не мог объяснить, что дело не в ферме, а в том, что мне очень жалко Элеонору. Что она там, в своём Заполярье, лежит с воспалением лёгких совсем одна. И никто не обнимет её на Новый год.

А я бы обнял.

Давайте будем китами

Я принёс папе льва.

У нас договор: когда я не могу слышать грубые слова и крики, я приношу льва. Чтобы стало тихо, а то я сам буду кричать. Этот лев сидит на моей ладони, у него открытая пасть, и он рычит. Папа похож на него, когда злится. Его волосы делаются гривой, а зубы становятся клыками, и мне страшно.

Они с мамой ругаются, но я не понимаю, про что.

Тут подбегает Лёля, хватает за руку и уводит в нашу комнату.

– Ты совсем тупой, Кузя? – шипит она, усаживает меня на пол и садится напротив.

На меня летят Лёлины слюни, потому что у неё во рту какая-то штука для зубов. Она сама так говорит про слюни. Что из-за этого.

Лёлины глаза, как у дракона, горят жёлтым огнём.

– Если ты будешь лезть, они вообще разведутся! Сиди здесь!

Рядом со мной сидит робот-трансформер.

А в меня вселяется настоящий лев. Сейчас он будет орать, рычать и громить комнату.

Я отрываю роботу голову и бросаю в сторону двери.

– Раз-ве-дут-ся?

Моей сестре восемь лет, и она всё знает.

– Куда-то денутся… – задумывается Лёля. Похоже, она не знает, что ответить. – Они же, когда ссорятся, всегда так говорят. Соня тоже говорила, что её родители ругаются.

Я чувствую, что это из-за меня, только не могу сказать словами.

Я странный. Так многие говорят, когда мы с мамой куда-то ходим. Даже когда ходим в тишину, как мама говорит, где никого нет, всегда кто-то так скажет.

Лёля гладит мою руку.

– Только не кричи, ладно? Щипай вот мой палец, я могу знаешь как терпеть? До крови. Мне однажды давно ещё шкафчиком в садике прищемило палец, и я молчала.

И я молчу. Только царапаю коленки.

Лёля отодвигает мои руки.

– Хочешь порисовать?

Суёт альбом и фломастеры. Там не хватает синего, потому что я его раньше грыз, а потом закинул куда-то далеко. Может быть, в окошко.

А может, в море.

– Вот! – раскрывает, берёт зелёный фломастер и рисует волну.

Закрашивает. Потом достаёт из пачки жёлтый фломастер и начинает прямо по зелёному красить. Со всей силы. Жёлтый кончик сразу становится синим. И волна тоже становится синей.

– Это мы с тобой киты как будто. Сейчас мы внутри моря.

На волну падает капля. Лёля шмыгает, вкладывает в мою руку фиолетовый фломастер.

– Давай, Кузя. Ты теперь выныриваешь, чтобы подышать, и обратно. Рисуй. И дыши тоже глубоко. Будто ты настоящий кит.

Я рисую фиолетового кита с большим глазом. Второй глаз я не могу нарисовать, потому что кит только одним боком плывёт, но их там всё равно два. В глазу рисую звёзды. И пусть Лёля говорит, что это не звёзды, а абракадабра, я знаю, что там точно они. Просто никто их не видит.

Папа у нас непонятливый. Мама ему всё время говорит, что нельзя кричать и шуметь, потому что «Кузе это невыносимо».

Это непонятное слово «не-вы-но-си-мо».

А ещё она плачет иногда.

Я даже думал прогнать папу.

Слышу за дверью шуршание. Лёля вскакивает.

Дверь открывается и в комнату заглядывает мой игрушечный лев.

– Где тут мои львятки-котятки? – говорит он папиным голосом. Будто и не папа, а какой-нибудь артист.

Лёля смеётся, вскакивает, бежит ко льву. Там папа. Он обнимает её.

А ко мне подходит мама. На голове у неё маска Тигры.

– В наших джунглях было жарко сегодня! Простите нас, львятки-тигрятки, что мы так шумели и ругались. Из-за ерунды какой-то поспорили. А вы, наверное, испугались? Мы больше так не будем!

– Не будем, – повторяет папа. – Голос у меня такой громкий, я знаю, вы пугаетесь. Мама говорит, надо перековать его, как волку в «Семерых козлятах», да? И буду я так говорить.

И папа тоненько завыл. Как щенок какой-нибудь, которого у нас нет, но я знаю, что будет. Обязательно. Потому что щенки не любят, когда громко кричат, мама рассказывала.

А теперь мама веселится, а я знаю, что это не по-настоящему. Я всегда всё знаю про неё. Как киты чувствуют на сто тысяч километров, так и я её чувствую.

У меня только с ней так получается. И с Лёлей немножко.

Я показываю маме кита. И папе показываю. И на Лёлю смотрю, чтобы она за меня сказала, ведь она мои мысли разгадывает.

Лёля улыбается, поджимает ногу, как аист, и говорит мои мысли:

– В море не жарко, давайте играть в китов? Мы с Кузей будем китятами, а вы, наши родители-киты, как будто нас потеряли. Вы там будете плавать, – Лёля показывает на дверь, – в коридоре и в большой комнате. И на кухне.

Я хочу плавать только с мамой и с Лёлей немножко.

Я ещё не простил папу.

Мотаю головой и качаюсь. Внутри меня начинает работать двигатель. Он набирает обороты, и сейчас я буду увеличиваться с космической скоростью, пока не лопну.

А папа вдруг берёт альбом с нашим морем и китом, внимательно так рассматривает и говорит:

– Кузя, у тебя в глазах звёзды?

Я сдуваюсь, как шарик, и становлюсь маленьким.

– Это же ты? – тычет он пальцем в кита.

Я киваю, и мне делается так хорошо, что хочется взлететь.

– А знаешь что? – говорит он. – Не нужен нам теперь никакой лев. Я отнесу этот рисунок в мастерскую, и мне сделают белую футболку с этим китом и морем. И я буду в ней ходить дома. И даже на работу. Эта футболка будет тихая и спокойная.

– Ой, тогда я тоже нарисую своего кита! – кричит Лёля и смотрит на меня. – Кузя, ты же не против?

Я протягиваю ей фиолетовый фломастер, она садится на пол и рисует кита. Он такого же размера, как и мой, только глаз с длинными ресницами, как у принцесс в книжках.

Мама смеётся и хлопает в ладоши.

– Вот так папочка! Такое придумал! Я тоже хочу такую футболку.

– И я! – кричит Лёля.

– И я, – шепчу я губами.

Тут папа отходит к двери:

– Ну что? Я поплыл в Тихий океан. Поплыли, мама?

Они выплыли за дверь, и скоро мы с Лёлей услышали песню китов. Они пели: «Где наши детки? Куда же они подевались?»

Я догадался, что мама-кит на кухне.

А папа в большой комнате.

И я поплыл в большую.

Юлька уехала

Юлька уехала!

Моя Юлька уехала, а мама пихает и пихает мне эту кашу. Зачем-то ягоды дурацкие кладёт в неё. Зачем-то говорит, что надо всё съесть, потому что она старалась.

– Мы к бабушке сегодня поедем на ночь. Лисичка, хочешь к бабушке? – мамин голос точно как у настоящей лисы – хитренький. – Бабушка кекс твой любимый испекла. Давай доедай и игрушки собирай, какие тебе там нужны. Через час папа за нами заедет.

А мне ничего не нужно без Юльки, никакие игрушки. И не надо меня никакой едой заманивать. Даже бабушкиным кексом.

– Ну послушай, – мама садится напротив. – Уехала Юлька, будут у тебя ещё подружки, не хуже неё, а может, лучше твоей Юльки. Вот Лера Новикова, хорошая же девочка, сама про неё рассказывала, что весело с ней, и на гимнастику вместе ходите…

Какая же мама непонятливая!

Я на гимнастике – как слон. А Лера – как обезьянка. Всё повторяет за Луизой Антоновной. Точь-в-точь. Вот Юлька такая же, как я. Она любит свободу, чтобы никто не командовал. Она на гимнастику и не ходила, только на глину, и книжки читала всё время. А ещё мы с ней театр показывали. И цирк. Мама же сама говорила, как здорово, что мы не пялимся в телефон, как все дети, всё придумываем что-то.